Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Три рассказа

Орбатова Татьяна 

ИРОНИЯ ЛЮБВИ, ИЛИ С ЛЁГКИМ ДАРОМ!

 

Я – яблоко. Нет, я не бегаю по блюдечку с голубой каемочкой, показывая диковинные города и заморские страны. Я – обычное яблоко, растущее на дереве. Червячок сомнения, поселившийся во мне с момента, как я созрело и стало наливным плодом, говорит, что скоро меня съедят. В меня будут вгрызаться зубами, чавкая моей сочностью, словно капустой. Не знаю, кто такая капуста, но червячок настаивает – съедят, как капусту. В лучшем случае от меня останется попка, в худшем – огрызок. Но червячок утешает меня – иногда яблоки едят вместе с косточками...

Огрызком быть не хочется, терять косточки тоже… Может, стать попкой? Неполноценно. Но как сохранить свою целостность?

Последнее время эти вопросы меня очень беспокоили. Червяк не давал спать, а когда видел, что я не реагирую на его болтовню, пел песни. Например, «по долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…», или «мы мирные люди, но наш бронепоезд…». Не знаю, кто такие мирные люди, дивизия, бронепоезд, и поэтому, когда червячок пел, я пробуждалось, думая о них. Наверное, я что-нибудь надумало бы, если бы сегодня возле яблони не появился старик. Первое, что поразило меня – изможденное лицо, второе – усталые глаза. Таких я не видело даже у садовника. Старик расположился под деревом и задумался. Червячок сомнения тут же завопил из меня:

– Он изгрызет тебя до неузнаваемости!

Старик поднял голову и, увидев меня на дереве, усмехнулся:

– Вкусное яблоко, но не по моим зубам.

Хитро прищурившись, незнакомец поинтересовался:

– Давно в тебе завелся червячок сомнения?

– Как созрело, сразу и завелся. Но надоел до чёртиков своими постоянными воплями, гадкий, гадкий параноик! Ни днем, ни ночью покоя нет – талдычит о страшной участи яблок.

– Наверное, ему тесно в тебе, вот он и мечется, родимый, – вздохнул старик.

– Какой я тебе родимый! – завопил червячок сомнения. – Знаешь ли ты, что мы,червяки только и спасаем глупые наливные яблоки от пожирания их людьми! В соседних садах таких толстопузов пестицидят по полной катушке, а потом нечервивыми продают особенно зубастым. Последние до того дошли, что съедают бедняжек целиком, и хвостика не остается.

– Сам-то, родимый, чем питаешься? – поинтересовался старик.

– А я что? Я – ничего. Довольствуюсь малым, – пробормотал червячок сомнения, сворачиваясь бубликом.

– Довольствуешься малым, а дырки проделал, – громко засмеялся старик.

Я заглянуло внутрь себя и обомлело – дырки небольшие, но есть.

– Нууу ты, мутант змеиный! Внедрился в меня, чтобы изнутри подорвать мою целостность! – закричало я в бешенстве, чувствуя, как закипает моя кислотность.

– Не злись, – молвил старик, – это твоя Судьба – быть изъеденным червячками сомнения, либо людьми. Расти ты в другом саду – не волновалось бы. Накачали бы тебя от самой попки удобрениями, и не было бы червячков. Но люди тебя все равно съели бы.

– Что же делать? – в отчаянии прошептало я.

– Несколько вариантов. Один – накапливать кислотность, а когда тебя съест какой-нибудь любитель яблок, испортить ему напоследок желудок. Или быть сладким и надеяться, что съест тебя добрый человек. Такому не жаль принести себя в жертву. Нет?

– А без жертв можно обойтись? – поинтересовалось я.

– Стань неприглядным, морщинистым и тебя никто не захочет есть.

– Но как это сделать?

– Я могу помочь! Мы завсегда готовы поработать сверхурочно, до полного яблочного изнеможения! Могу позвать в помощь пару друзей, – засуетился червячок сомнения.

– Получается – выбора у меня нет… – пробормотало я.

– Да ладно! Хочешь быть несъеденным яблоком, будь им, – улыбнулся старик.

– Но я не хочу быть морщинистым и неприглядным!

– Тогда выбери себе достойного едока и позволь ему насладиться твоим вкусом.

– Но я не склонно к садо-мазо отношениям.

– Проси матушку-природу, чтобы она ниспослала тебе любовь великую к тому, кто жаждет, чтобы это неземное чувство утолило его желания. И ты не испытаешь боли... когда в тебя будут вгрызаться зубами, чавкая твоей сочностью, словно капустой.

Последние слова старика меня поразили. Я глянуло на него и обомлело – он потерял схожесть с человеком, превратившись в огромного червяка сомнения. От страха я и мой червячок потеряли дар речи, и молча взирали, как он обвивается вокруг яблони, заползая вверх по стволу.

– Если он сейчас споет про бронепоезд, не выдержу – тресну, – подумало я и изо всех сил стало молить матушку-природу, чтобы она ниспослала мне любовь великую к тому, кто в ней нуждается. Через несколько минут послышались шаги. Это была красивая обнаженная девушка. Старик-червяк рассмеялся и, сорвав меня с дерева, бросил ей под ноги. Девушка остановилась в недоумении. Но улыбнувшись, взяла меня и медленно принялась откусывать кусочек за кусочком. А я молило о неземной любви, пело песни о бронепоезде и дивизии, сочилось сладостью и кислотой и хрустело, словно капуста… Боли не было. Наверное, матушка-природа услышала мои молитвы.

 

 

 

ПОДАРОК

 

Вчера было чертовски трудно устроиться на кровати, чтобы почитать книгу. Вроде бы моя кровать – удобная, но стала почему-то жесткой. Или дело не в кровати, а нервишки шалят? Но положила еще одну подушку под голову и стало комфортней. Открыв наугад книгу Мураками «Призраки Лексингтона», прочитала: «…словно кто-то, стоя за спиной, незаметно нажал кнопку». Далее следовало описание некого Тони Такия, «не знавшего, как все это воспринять, так как чувство было совершенно неожиданным».

– Неожиданным…– усмехнулась я, представляя, стоящего за моей спиной «кого-то», незаметно нажимающего мою кнопку. И вдруг почувствовала боль в голове. Нет, не в виде предвестника гипертонического криза – спазма. Это был укол чем-то острым, впивающимся в кожу моей черепушки, словно игла в вену. Пока поворачивалась в направлении подушки, успела прочитать: «…она просто засела в теле и не давала ему ни о чем задумываться».

– Напасть! – рассердилась я, тщательно обследуя подушку. Из нее торчало перо. Яростно ухватившись за его острие, я почти вытащила перо. Оно было большим, куринобройлерным, коричневым, с золотистым отливом.

– Красиво… – подумала я и увидела, что за пером тянется еще одно. На этом сюрприз не закончился – оказалось, перья связаны друг с другом крепкой красной нитью! Мураками был отложен в сторону – своих призраков хватает, и началось выуживание перьев из подушки. Коричневые, разной величины с неизменно золотистым отливом. Недоумению не было предела. Кто и с какой целью связал перья? Они выползали наружу, не собираясь останавливаться. В какой-то момент нить между очередным пером, которое я почти вытащила и тем, что оставалось внутри подушки, натянулась. Будто внутри не перо, а нечто более тяжелое. По спине поползли мурашки. Мною зачем-то снова была взята книга Мураками. Открыв первую попавшуюся страницу, прочитала: «… дело давнее, уши, что ни говори, были детские".

– Вуду какое-то! – прошептала я, надеясь, что в подушке не уши, и направляясь в кухню за ножницами. Затем принялась распарывать то, что осталось от подушки. Изничтожив ткань, ножницы уперлись во что-то твердое. Аккуратно поддев материю, я заглянула внутрь и обомлела. На меня смотрела… лысая курица, сидящая в гнезде из оставшихся перьев. Мне показалось – она живая и сейчас начнет клевать меня, подобно золотому петушку. Пригляделась к ней внимательней – сделана мастерски! Худосочные шершавые лапки, розоватое тельце, красный гребень, слегка свернутый набок. Несколько минут бестолково глядела на это чудо. Шутка ли – спала на курице! Но, обретя способность мыслить, вспомнила: подушку подарила моя бабуля лет шесть-семь назад. Она рассказывала, что познакомилась с совсем ветхой старушечкой в парке, а подушку приобрела у нее дома. Моя бабуля тогда всей родне подушки купила – цена была смехотворно низкой.

– Старушка – ведьма, и в каждую курицу запихивает иголку… – предположила я и принялась распарывать птицу. Ее умело нафаршировали цветными лоскутками. Вдруг мое сердце застучало сильнее – среди вороха лоскутни белела свернутая в трубочку записка. Вместо того, чтобы ее читать, я зачем-то снова ухватилась за книжку Мураками, ругая себя за невроз навязчивых состояний. Ткнув пальцем в первую попавшуюся страницу, прочитала: «Впору усомниться, не иллюзия ли это?»

– Не умничай! – воскликнула я, и, отложив книгу, развернула записку. В ней была молитва «Отче наш».

– Вот это да! Ну и ну… – всё, что могла произнести.

Наутро первым делом позвонила бабушке – у нее записан адрес мастерицы куриных подушек.

– А что случилось? – забеспокоилась бабуля, сразу отреагировав на мой взволнованный голос.

– У Ольки новоселье, хочу подарить ей хорошую подушку, или две, – ответила я, нетерпеливо дрыгая ногой, в безудержном стремлении быстрее втиснуться в джинсы…

 

… Дом, где жила старушка, нашла без труда. Он расположен неподалеку от моря. Сколько раз я проходила мимо него к пляжу и не замечала его существования! Неудивительно, маленькая серая хатынка совсем затерялась среди стильных оккупантов – крутых высоток, выстроенных неподалеку. Открыв калитку, я опасливо огляделась – нет ли надписи: «Осторожно, злая собака!». Надписи не было, но это не повод для расслабления. На крыльце стояла полноватая женщина лет пятидесяти. Она мало походила на «совсем ветхую старушку». Представившись, я сказала, что хочу купить подушку, дескать, моя бабушка дала адрес.

– Подушки продавала Глафира Демьяновна. Но она умерла четыре года назад, – тихо ответила женщина.

Наверное, на моем лице нарисовалось слишком большое разочарование, поэтому женщина улыбнулась, пригласив меня в дом. Она была внучкой Глафиры Демьяновны. Звали ее Карина.

– Есть несколько подушек, которые бабушка изготавливала для продажи. Если приглянется какая-то, покупайте, – мягко сказала она.

Я рассматривала их без особого энтузиазма, и, вероятно, от хозяйки дома не сумела скрыть свою вялость.

– Вас что-то беспокоит? – участливо поинтересовалась она.

Я решила: была – не была! Краснея, рассказала ей свою вчерашнюю эпопею с подушкой и курицей. Карина весело рассмеялась:

– Значит, я жду Вас!

Видя мое недоумевающее лицо, женщина ответила:

– Бабушка давно занималась «подушковым» творчеством. Чаще всего делала обычные подушки. Но иногда – несколько раз в год, в канун больших церковных праздников, клала туда перья, связанные красной ниткой и тряпичную фигурку курицы, в которую прятала записку с молитвой. Говорила: на счастье. Как-то раз она сказала: Если однажды придет кто-то из моих покупателей, и будет интересоваться странным содержимым подушки, подари ему еще одну, из тех, что лежат в моей комнате.

– И многие люди приходили? – полюбопытствовала я.

– Вы – первая, - улыбнулась Карина, направляясь в соседнюю комнату. Вскоре она вышла оттуда, прижимая к груди подушку среднего размера.

– Там тоже курица? – спросила я

– Не имею представления, – пожала плечами женщина.

Я собралась уходить, но напоследок задала интересующий меня вопрос:

– Почему Глафира Демьяновна клала в подушку курицу, а не плюшевую собачку или кошку?

– Давняя история. Когда она была маленькой, в их доме жила курица Брыся. Бабушка ее очень любила. Играла с ней, разговаривала, рассказывала свои тайны. Однажды она заигралась с соседскими детишками на улице. Когда вернулась домой, не обнаружила Брысю. Она в курятник – нет её. Она – в кухню, а в кастрюле дымится куриный бульон. Несмотря на то, что она была маленькой, всё поняла. С тех пор не ела куриного мяса. Она вообще не ела мясной пищи. Но шесть лет назад появилась в нашем доме еще одна курочка. Бабушка купила ее на Староконном рынке. Купила потому, что ей показалось – курица похожа на Брысю. Бабушка так и назвала ее. Два года Брыся жила у нее в комнате. Смешная была, безвредная. Но от соседского бультерьера уберечь не удалось – разорвал в клочья. После этого бабуля слегла, а вскоре умерла.

– Странно, Глафира Демьяновна любила кур, не ела мясо, но набивала подушки куриными перьями…

– Она не убивала кур, покупала у кого-то перья для работы. Я отговаривала ее работать. Денег на жизнь нам хватало. Но она меня и слушать не хотела. Втемяшила в голову, что если спать на подушке, набитой куриными перьями, можно узнать тайну.

– Какую тайну? – удивилась я.

– Не знаю. Но бабушку всегда мучил вопрос, что возникло первым – курица или яйцо.

– Да… забавно. А при чем здесь подушки?

– Она верила, что есть пустые куриные перья, но существуют перья, скрывающие в себе тайну. Сама она не разбиралась, где какие, но предполагала, что кому-то посчастливится купить подушку с таким пером.

Я стояла на пороге, но не могла уйти:

– Вы не покажете фотографию Глафиры Демьяновны? Лицо хочется увидеть!

– Конечно, конечно! – засуетилась Карина и поспешила в комнату. Я услышала, как она открывает створки шифоньера. Вскоре женщина вернулась с альбомом. Полистав его, она вытащила фото, протянув мне. «Совсем ветхая старушка» смотрела на меня живыми, очень добрыми, васильковыми глазами.

– Удивительные глаза! Молодые…– произнесла я.

– Все этому удивлялись. Она прожила 93 года, но цвет глаз не изменился. Оставался таким, как в молодости.

… Я шла домой, улыбаясь и прижимая к груди подарок. Тепло, исходившее от подушки, умиротворяло. Захотелось в парк. Там было тихо, по-весеннему уютно. Несколько пожилых людей устроились на лавочках. Выбрав скамейку подальше от людских глаз, я уселась. Положив на колени подушку, задумалась – о Глафире Демьяновне, о моей бабушке, о бабушках моих друзей и знакомых. Думала о том, что когда-то тоже буду бабушкой. Впервые меня перестала пугать старость.

Не знаю, сколько времени сидела, но мои размышления прервал детский голосок:

– Мозно?

Малышка, примерно трёх лет отроду, положила голову на подушку.

– Мяхкая! – засмеялась она, сверкнув добрыми, васильковыми глазенками, а затем, засмущавшись, стыдливо прикрыла пухлые щечки ладошками и побежала к маме, удобно устроившейся на соседней лавочке.

 

 

 

СВЕЧЕНИЕ БОРЗОСТИ

 

Родилась я в пятницу, тринадцатого, и зовут меня Гундовина-11. Игрушек у меня нет. Разве что пара-тройка металлических пуговиц и серенький сюртучок, в стиле товарища Сталина. Правда, был какой-то пентотал, доставшийся мне от одного монаха по кличке СопЕль, который сбежал из психушки и по сей день живет в моем скромном жилище – клетке. Кстати, неплохой человек. Говорит, что я похожа на Гундовину-10. Льстит, наверно. Но все равно – приятно. Гундовина-10, несмотря на ее неудавшуюся жизнь, всегда останется для меня эталоном стремления к борзости. Она была маленькой, юркой, с цепким взглядом и острыми зубками... пока замуж не вышла. Послебрачные игры превратили малютку в эталон заземленности. И все потому, что муж принуждал ее стирать грани между прошлым и настоящим, а когда увидел, что все грани стерты, воспользовался плодами ее трудов и ринулся в будущее… без нее. Гундовина-10 пыталась протиснуться в его будущий мир без спасательного жилета, но бурные водовороты межличностных отношений отбросили ее на много лет назад, в те грани, которые она однажды переступила. В них она и утонула.

Ее горький опыт привел меня к выводу, что стирать грани между прошлым и настоящим надо самостоятельно, а стремиться в будущее – не обращая внимания на межличностные отношения. Однако применению этой теории на практике помешал Сопель. Он взялся учить меня. Например, как ходить по клетке с высоко поднятой головой. Правда, после трехдневного хождения с задранным кверху носом у меня появилось головокружение и шум в ушах, переходящий в шепот голосов. Но Сопель сказал, что это первый этап превращения меня из несвободного существа в эталон борзости и посоветовал продолжать упражнение. Я продолжала, но после трехнедельной практики в клетке появились соседи. Откуда они взялись – непонятно, так как дверь в клетку я запирала. На вопросы они не отвечали, только бубнили, что им, видите ли, хочется такой же борзости, как у меня… Сразу же после этого Сопель объявил мне, что его миссия закончена и что он уходит назад в психушку применять свой практически диатонический звукоряд среди своих собратьев.

Я не знала, что делать с соседями по клетке. Они мешали мне стремиться в будущее. Притащили откуда-то два подсвечника и четыре бутылки керосина, чтобы я разработала новый ритуал посвящения неофитов под названием «Свечение борзости»; одели меня в мой же сюртук «а-ля товарищ Сталин», и принялись подставлять мне свои морды, чтобы я тыкала в них подсвечниками. Я злилась, так как не понимала, почему борзость должна светиться непременно от керосина и зачем тыкать подсвечниками непосредственно в морды. Я вообще не люблю играть в игрушки, а борзость моя светится и без горюче-смазочных веществ. Но им этого объяснить не могла. Они урчали от удовольствия, когда я, продолжая шествовать по клетке с высоко поднятой головой, топтала их тщедушные тушки, и куда ни попадя, тыкала подсвечниками. Борзости от этого у них не прибавлялось, зато их глаза светились от удовлетворения и счастья. В такие минуты я не без горечи вспоминала Гундовину-10. Ей тоже мешали стремиться в будущее.

«Жизнь – это путь и путы…» – пыталась я объяснить сей феномен сама себе, но настроение не улучшалось, а будущее с каждым днем становилось все более неопределенным.

И тут вернулся Сопель, который, как оказалось, все это время проверял меня на борзость, и именно для этого подсунул в мое жилище соседей, которые впрочем, были его же собственными материализовавшимися желаниями. Сопель был одет во все натуральное, но на средневековый лад. Настроение его тоже проявлялось по-разному – то в миноре, то в мажоре. Мои соседи по клетке не обращали на него внимания – они ждали только одного – когда я буду им тыкать подсвечниками в морду. Некоторые, правда, уже хотели не только в морду.

Надо отдать должное СопЕлю, он, чтобы спасти меня, применил весь свой практически диатонический звукоряд, чтобы этим бестолковищам придать черты европейского мышления. Ему удалось, и с этого момента их хорды приобрели трех-четырех-шестизначный код. Они стали ходить с высоко поднятой головой, не обращая внимания ни на меня, ни на Сопеля. И тут Сопель понял, что «промахнулся» – все не могут ходить с высоко поднятой головой, иначе будет нарушено равновесие. Наконец-то пригодился кубик этого самого пентотала… Размешав препарат с тоником, Сопель сделал моим соседям по клетке внутривенные инъекции. И вот тут я увидела, какой может быть настоящая борзость. Соседи, сначала объединились в народ и, хаотично бегая по клетке, почти затоптали нас с Сопелем. Потом особенно борзые, которые ранее больше всех любили, чтобы им тыкали в морду подсвечниками, разделили народ на партии, после чего каждая, объявив себя самой правдивой, спела свою партию. Разноголосица была такой, что мы с Сопелем на несколько часов полностью забыли о будущем. Они же о будущем не думали вовсе. Просто орали друг другу свои песни, пока не оборзели окончательно и не перешли в рукопашную. Побито было немало соседей.

От вида крови и немереного количества раненых мы с Сопелем вспомнили о будущем и решились на крайние меры – открыли двери клетки, чтобы все это (соседи, объединившиеся в народ, и народ, разделившийся на партии) убралось из нашей ранее тихой обители. Но этот народ был особенным. Проявляя немыслимую борзость в исполнении своих партий, он, тем не менее, не желал выходить из клетки. Пришлось ждать окончания действия пентотала с тоником. Минуты тянулись, словно часы, а часы словно вечность, и наконец-то препарат был выведен вместе с продуктами полураспада из их тщедушных телец.

Слава Богу, невероятная борзость всегда забирает много сил, и, благодаря этому народ уснул… Когда наутро соседи продрали глаза, спросонья забыв про народ, мы уже были наготове – с подсвечниками, которыми сразу же стали тыкать им в морды, и с керосином, которым поливали их обмякшие со сна тела. Жаль, не было спичек, а то стоило бы применить крайнюю борзость, спалив к чертовой матери клетку вместе со всем ее содержимым. Правда, себя жаль. Сгореть, не дождавшись будущего… Конечно, можно было бы покинуть свое жилище и дать толчок новому Великому Переселению народов, но слишком уж мы с Сопелем привязались к клетке. Столько воспоминаний и эмоций связано с ней! Поэтому о спичках я не помышляю…

А будущее… теперь я мало думаю и о нем. Если в том будущем будет такая борзость, какую я видела недавно, лучше жить настоящим. А значит, нужна самая малость – исполнять желания соседей по клетке, тыкая их подсвечниками в морду, и, напялив сюртук «а-ля товарищ Сталин», посвящать их в мнимый ритуал «Свечение борзости», рассказывая, что их средневековое звучание давно обрело европейскую тональность…

…Есть еще причина, по которой я почти не думаю о будущем: Сопель сказал, что самое главное – не думать о нем, и тогда оно обязательно наступит. Остается надеяться на то, что он прав. Хотя иногда меня все же посещают мысли о счастливом будущем, в которой народ Сопеля, ставший мне уже родным, будет по-настоящему Великим…

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.