Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 72 (октябрь 2010)» Изба-читальня» Вечные сюжеты (продолжение)

Вечные сюжеты (продолжение)

Соколов Владимир 

ВЕЧНЫЕ" СЮЖЕТЫ

(начало в "Ликбезе" № 51, 54, 57, 58, 60, 69)

Есть произведения, поразившие шумом и блеском умы современников, и бесследно сгинувшие в безмолвии времен. А есть такие, которым уготована жизнь долгая, чтобы не сказать вечная. Их читают и перечитывают, обсуждают и комментируют, инсценируют и экранизируют. А помимо этого они живут своими персонажами, шутками, сюжетами. Живут в других произведениях, анекдотах и пересказах. И даже попса и реклама, ни на что, кроме сиюминутно привлечь к себе внимание не претендующая – это не более чем переиначивание и приспособление к уровню ниже пояса давно известного и прославленного. О жизни таких произведений и пойдет здесь речь.

 С. Есенин. "Персидские мотивы"

Баку. Девичья башня

 

В 1924-1925 гг во время пребывания на Кавказе Есенин написал цикл стихов, объединенных общим названием "Персидские мотивы", в которых традиционные для поэзии темы: любовь, искусство, тоска - окрашены в восточный колорит.

Точные дата и место создания неизвестны. Установлено, что 20 декаб­ря 1924 года поэт послал из Батума в Москву Галине Бениславской, своей давней знакомой и многолетнему редактору, два стихотворения с заголовком, позднее давшим название всему сборнику - "Персидские мотивы". Еще два других были опубликованы 10 декабря 1924 года в газете "Трудовой Батум" под тем же заголовком. Всего Есенин написал 16 стихотворений. В 1925 году 10 из них были изданы отдельной книгой под названием "Персидские мотивы". Это издание он позднее дорабатывал и изменял, так что в окончательном варианте в "Мотивы" вошло 15 стихотворений.

Ход создания этого цикла довольно-таки хорошо известен по многочисленным воспоминаниям и письмам как поэта, так и его современников, и потому дает наглядный пример, как и откуда поэты извлекают свой поэтический импульс.

Первым компонентом, его составляющим, в данном случае послужил давнишний и неунывающий интерес Есенина к восточной поэзии. В свое время на поэта сильное впечатление оказала книга "Персидские лирики Х-XV вв." в переводах академика Ф. Корша. Есенин долго не мог с ней расстаться, ходил по комнате и читал стихи Омара Хайяма.

Знал он и других классиков восточной литературы. "Я хочу проехать даже в Шираз и, думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики. И недаром мусульмане говорят: если он не поет, значит, он не из Шушу, если он не пишет, значит, он не из Шираза", - писал он уже в августе 1925 Галине Бениславской.

Вторым - был не менее сильный интерес к Востоку, столь не похожему на Россию и Запад.

Поэт много раз бывал в Баку, и буквально запал на этот город. «Не могу я жить без Баку и бакинцев,» - даже признавался он в одном из своих писем. Пока Есенин жил в Баку, ему не сиделось на месте: он знакомился с азербайджанцами - татарами, как их тогда называли, - шлялся по базарам и чайханам. Однажды, сидя в чайхане, поэт хотел расплатиться с чайханщиком, но ему сказали, что «все уплачено». Так он подружился с Алиагой Вахидом. Позже новоиспеченный друг не раз приглашал С.Есенина на меджлисы, где поэт, не зная азербайджанского языка, старался вникнуть в суть газелей. "Мне очень нравятся ваши стихи, но о чем они?" - спросил однажды Есенин. На что Вахид ответил: "О чем может писать поэт? О любви, о жизни, о смерти". Есенин очень любил музыку тара, он мог часами слушать народные мотивы на этом инструменте. А прослушав Баяты Шираз на меджлисе Физули, он был просто восхищен.

Примерно по такому же сценарию развивалось его знакомство с Ташкентом. Словом, Восток тянул Есенина.

Вся эта тяга могла выстрелить, а могла и пролежать. Спусковым крючком стала третья поездка в Баку с 31 марта по 25 мая 1925 года. Именно в этот период им была написана большая часть из его «Персидских мотивов». Несколько позже, в июле, Eceнин приехал в Баку вместе со своей женой Софьей Андреевной Толстой. После московских скандалов и непрекращающейся травли поэта, в Азербайджане его окружали заботой и вниманием. Киров даже поручил Чагину поселить Есенина на одной из лучших бывших ханских дач нефтепромышленника Мухтарова в Мардакянах (ныне Дендрарий) с огромным садом, фонтанами и всяческими восточными изысками, что создало бы иллюзию «Персии в Баку»: рассказывают, что увидев женщин в чадре, Есенин поверил в то, что, наконец, его мечта сбылась, и он действительно находится в Персии. Вся эта обстановка: и внешняя, и душевная, - вызвали необычайный творческий подъем.

Очень много споров вызвал прототип Вергилия в юбке (правильнее было бы сказать, в чадре), который сопровождал лирического героя цикла по Персии - Шаганэ. Хотя проблема мне кажется высосанной из пальца. Совершенно очевидно, что это Чагин, человек к которому поэт очень привязался («Дорогой Петер! Ты свинья. Свинья потому, что [три дня был в Москве], не простившись и не отозвавшись — ни одной строчкой»). Только не нужно предполагать нетрадиционные отношенияя. Дружба с Чагиным послужила здесь импульсом для разыгравшегося воображения поэта. «Ведь он поэт, да еще какой. Чего не хватает – довообразит»!

И Есенин довообразил. Как во сне, реальные факты и события смешались в фантастическую поэтическую вязь. Здесь и читанные строчки персидских классиков (а Есенин буквально схватил стилистику персидской поэзии без нудной «корпежки» над фолиантами), и красивое имя Шаганэ, подхваченное когда-то в Батуме у красивой армянской учительницы, и, возможно, где-то в чайхане «незадаром мелькнувшие очи, приоткинув черную чадру»....

Своим циклом Есенин примыкает к восточной тематике, особенно в ее кавказском варианте, столь облюбованной классической русской литературой. Правда, Восток у наших классиков представал весьма своеобразно. Либо в романтическом стилизованном ореоле, скорее, вынесенном с Запада, чем навеянным личными впечатлениями, либо в облике грязной, непонятной варварской страны, как в «Герое нашего времени». У Есенина в первый (и пока последний) раз романтика слилась с реальностью.

 

Абеляр. "История моих бедствий"

Веселые любовники Абеляр и Элоиза глазами миниатюриста XIV века

 

Письма Абеляра к друзьям (1136), которым позднейшие переписчики дали нынешнее название, автобиографические заметки прославленного средневекового философа.

По существу, это первое произведение биографического плана, возможно, не только средневековой, но и вообще мировой литературы, где описывается жизненный путь не исторического деятеля, а простого человека. Даже античные авторы, весьма нескромные в понимании своих заслуг, как-то не удосуживали себя чести быть главным действующим лицом. И даже Августин, на которого Абеляр ссылается как на главного зачинщика и вдохновителя своего весьма сомнительного мероприятия, больше философствовал в своих "Признаниях", чем писал о себе любимом.

"История" хотя и написана на латинском языке, но читается живо и легко. В ней рассказывается об интеллектуальной жизни в Париже в период перед зарождением университетов и библиотек, о монастырской жизни. Кстати, и монахи, и преподаватели философии, чтобы прокормить себя, едва ли полагались только на свой интеллект, но должны были вести собственное хозяйство, тем более что ученики все норовили расплатиться натуральными продуктами, заваливая кельи профессоров мясом, овощами, фруктами и никому не нужным турнепсом.

Но безусловным гвоздем произведения является история любви ученого и его ученицы Элоизы. Как и чему они учились, становится достаточно ясно, поскольку в результате обучения у них появился сын. Поскольку Абеляр был духовным лицом и не мог жениться на Элоизе, ее родственники подкараулили философа и вырвали у него яйца, в чем он весьма откровенно признается.

Роман незадачливых ученика и ученицы получил столь широкое хождение, что у современного читателя "Истории" едва ли не вызывает удивление факт, что этот роман в занимает в общем-то весьма скромное от объема всего произведения место. То есть эпизод попросту раздули, что свидетельствует о довольно-таки примитивных вкусах средневековых читателей. Им было мало самой автобиографии, так они еще и присовокупили к ней письма Элоизы, ставшей аббатисой и гонявшей потом легкомысленных монашек - опыт-то на эти дела у нее был богатый. Впрочем, подлинность последних многими исследователями оспаривается.

О громадной популярности истории Элоизы свидетельствует тот факт, что уже в средние века сюжет прокатился по всей Европе, докатившись до Грузии и став одной из самых популярных грузинских любовных повестей - "Абессалом и Этери".

Между прочим, история хождения похождений Абеляра и Элоизы позволяет добавить немного света ясности в одной запутанной историографической проблеме. Многие культурные явления, в частности, наиболее популярные сюжеты, теряют свое начало в глуби веков, и даже тысячелетий. И исследователи выбиваются из сил, чтобы найти эти истоки, почему-то полагая, что где-то там «зарыта истина». Истоки абеляровой легенды нам известны, но никаких особых блесток ослепительного сияния этой самой истины там не просматривается.

Да, написана неплохо, интересно, но весьма заурядно, и если не знать того мощного хвоста, который тянется за этим щуплым телом, то никакими особенными откровениями первоначальное ядро легенды не удивляет.

Честное слово, многие обработки сюжета гораздо интереснее оригинала. Таким несомненным шедевром является Поповская (английского поэта Попа) поэтическая обработка письма Элоизы (1717). Заметим, за что Элоиза полюбила Абеляра - непонятно, и о чем там они говорили, - тоже неизвестно. До психологической прозы еще было далеко, и Абеляр не счел достойным передавать потомству свои разговоры. Из чего следует, что Элоиза была обыкновенной женщиной: любовь, тряпки, сплетни, позже - дети и семья - вот был круг ее вероятных интересов (письмо Элоизы этому, казалось бы, противоречит, ведь там она пускается в такие теологические тонкости, которые явно доказывают, что к ее посланию приложили руку умные люди).

Несколько иная картина складывается к началу века Просвещения. Женщины уже интересуются политикой, литературой. Так что мужчина, лишенный интеллектуальной составляющей, уже им менее интересен, чем их прабабкам, по крайней мере, многим из них. Одной из таких продвинутых особей женского рода была была г. Монтегю. Еще до замужества она, воспользовавшись богатой отцовской библиотекой, самостоятельно выучила латинский язык и начала писать стихи и поэмы. Эта женщина весьма восхитила Попа, большого любителя прекрасного, но, увы, не любимца женщин.

Монтегю ответила ему взаимностью, то есть восхищением и уважением, но отнюдь не в том, чего как раз мужчины больше всего и ждут от женщин. Поп был достаточно ироничен (вообще-то он был насквозь ироничен), чтобы оценить свою неудачу и вышутить ее. Ведь англичанину признаться, что он страдает от неразделенной любви – невероятное унижение. Максимум, на что их мужчины способны - это когда уже совсем невмоготу молчать, выдавить-таки из себя: "Послушай, а ведь ты мне даже нравишься".

И все же горечь остается тонкой едва заметной струей. Вот все это Поп и вложил в свое "Письмо Элоизы" (В этом письме Элоиза как бы отвечает Абеляру и обильно цитирует его) и именно эта смесь делового письма, любви, иронии и легкой горечи, -  и делают поэму Попа обалденной литературой.

Женщины продолжают свое развитие и в наши времена. И вот уже Луиза Ринзер, немецкая писательница, до того нашпиговывает свой роман "Любовь Абеляра" (1991) философией и всякими учеными премудростями, что рецензенты разводят руками: «А полегче-то нельзя было? Хоть для приличия-то нужно было добавить хоть немного секса, а то мужчинам и почитать нечего: одна сплошная философия».

Впрочем, любители клубнички могут не волноваться. К их радости существует не только  роман другой писательницы Марьон Мид (Meade), но и снятый по нему фильм ("Украденные небеса" - 1999), и даже поставленная уже по фильму опера, где клубнички на все вкусы более чем достаточно. Кстати, в свое время Абеляр был осужден Суассонским собором, где эта история с Элоизой весьма поспособствовала его осуждению. Так вот, теперь церковь уже давно простила его «шашни» с Элоизой, а вот покушение на авторитет церкви - нет. Так что ставить точку в истории бедствий Абеляра пока рано.

 

Джером К. Джером. "Трое в лодке"

Рыбалка на Темзе

 

Повесть написана в 1888 году по заказу туристической фирмы и сразу же опубликована в популярных газетах («Домашние куранты»). В первоначальном виде произведение представляло собой весьма популярный в то время жанр - путеводитель для туристов, - и построена как серия юмористических зарисовок о трех приятелях, путешествующих вверх по Темзе от Лондона до Рединга, то есть почти до самых истоков реки.

В путеводителе было довольно-таки много места отведено описанию исторических достопримечательностей и рассказу соответствующих им историй. Работа над путеводителем так увлекла писателя, что он поспешил переделать ее в повесть, несколько облегчив описательную часть и сделав более связанным сюжет. В 1889 книга вышла отдельным тиражом. Тем не менее, Темза описана довольно-таки точно, и до сего дня повесть не потеряла своего исторического значения.

Тираж был гигантским по тем временам - 200 000 экземпляров, а учитывая, что Джером был не более чем поденным писателем без твердого места и радужных перспектив, нужно отдать должное издателю, поставившему на темную лошадку и не прогадавшему. Искренне или нет, но успех так и остался непонятным для самого писателя вплоть до самого конца его дней. "Кажется, я писал вещи и посмешнее," - заявлял он в своей старческой "Автобиографии" (1926).

Повесть была принята на ура, хотя, конечно, критики есть всегда. Некий журнальчик "Стандарт", о котором сегодня чаще всего вспоминают как раз по поводу его критического отзыва на повесть писал, что произведение Джерома - это первый камень, брошенный в распад Британской империи. Империя, действительно, распалась, но так уж велика в этом вина писателя и его повести?

Более солидная и респектабельная "Морнинг Пост" распекала книгу за то, что она вводит в литературу всякую шпану, являясь продуктом чрезмерного просвещения, распространившегося среди низших классов. Забавно, ибо повесть является сегодня не только одной из самых читаемых в мире, но читаемых именно на английском языке, включаясь целиком и по кускам в различные хрестоматии и пособия для изучающих этот язык. Так что в этом смысле респектабельные критики правы: Джером действительно, широко использовал сленг, и, осваивая по нему английский, многие, действительно, учат "неправильный" английский.

Популярность писателя не только протянулась в века, но и имела весьма непосредственное влияние на современников, так что туристические фирмы, можно сказать, получили от книги гораздо больше, чем от прямого путеводителя. Как раз в 1880-е годы было запрещено пароходное движение вверх по реке от Лондона. Она была, так сказать, превращена в охранно-историческую зону, и очень активно пропагандировался водный туризм, в частности, гребной спорт. Возникли многочисленные водные клубы, лодки и яхты широко давались на прокат. Повесть Джерома вызвала буквально шквал желающих прокатиться вверх по реке.

"Трое в лодке" при всей их «английскости», безальтернативной привязанности ко времени и месту, давно приобрели интернациональный характер. Многие культуры давно обзавелись своим Джеромом. Особенно четко это проявляется в экранизациях. Разумеется, на первой позиции стоит неподражаемый Томлисон, в фильме 1956 года прославившийся именно как исполнитель ролей классических экранизаций.

Для немцев классическим стал фильм 1961 года. Их даже не смутило высокое почтение, оказанное Джеромом в повести немецкому языку. "Я учил немецкий в школе, но с тех пор совершенно забыл его. И честно говоря, чувствую с тех пор себя гораздо лучше". Джеромовская история о трех бездельниках буквально плавает по сцене, наполненной предметами, ингредиентами и самим духом 1960 годов.... В определенном смысле жизнь тогда была лучше и естественнее," - написано о том фильме в современной (1996) немецкой «Энциклопедии кино».

Очень популярна повесть у наших братьев-славян чехов и поляков: выдержав там массу экранизаций и раздробившись в куче подражаний, самой знаменитой стала очень популярная и в нашей стране "Четыре танкиста и собака".

В этом ряду не потерялся и наш фильм (1979). Режиссер, на мой взгляд, нашел удивительный ход: реальное путешествие по Темзе он превратил в воображаемое. Надо сказать, что читателям, знакомым с творчеством английского писателя, такой ход отнюдь не кажется надуманным: в целом, Джером был меланхоличным человеком с достаточно трудной судьбой, и его произведения полны этих чаще не высказанных, а подразумеваемых упреков обществу.

Но важнее, что авторы фильма сумели найти соответствующий замыслу киноязык. Стоит вспомнить только трех дам, в милых нарядах, изящно тянущих баркас по берегу реку и весело распевающих при этом.

Образ одинокого писателя в своей лондонской квартире, фантазирующего увлекательное путешествие, замечательных друзей (хотя у Гарриса и Джорджа были вполне реальные прототипы - в частности, Джордж, который "спит каждый день в банке с 10 до 4 за исключением субботы, когда его будят и выбрасывают", стал впоследствии известным банковским деятелем), романтических и прекрасных незнакомок, легко ложится на серую советскую действительность 1970-х гг, с мечтами о "тумане и запахе хвои". Мечтами, которые отнюдь не казались неисполнимыми: достаточно дождаться выходных или отпуска, и махнуть куда подальше.

С самого своего выхода повесть почти постоянно где-нибудь кем-нибудь переиздавалась. «Мы уже снабдили всю Англию «Тремя в лодке», - удивлялся первый издатель Арроусмит, - а они требуют, и, что страннее, покупают все новые. Они их что, едят что ли?»

Но «Трое в лодке» оказались удивительно приспособленными и для новых средств информации. Очень интересным мне представляется проект в Интернете, где текст определенным образом смонтирован, перемежаясь с фотографиями и видео реки и старого Лондона. Так что книга, как таковая, умирает, но конкретная книга (типа «Трех в лодке»), - продолжает жить.

 

Рабле. "Гаргантюа и Пантагрюэль"

 

Гаргантюа (илл. Доре, 1873 г)

 

«Гаргантюа и Пантагрюэль» - серия из 5 романов о двух добрых великанах-обжорах, отце и сыне. Анонимный роман с таким название в виде народной книги бытовал во Франции задолго до Рабле и пользовался огромной популярностью, так что к моменту выхода книги из печати (1532), она попала на благодатную почву народной популярности. Сегодня бы с Рабле «сдернули» немаленькую сумму за использование чужого бренда, на который, при всей анонимности, обязательно нашелся был бы хозяин. Правдоискателей не остановило бы даже то, что автор практически полностью переписал роман, и от народных героев, кроме названия, ничего не осталось.

Впрочем, предвидя будущие времена, Рабле также издал свой роман анонимно, да и после первых лет ренессансовской оттепели во Франции настали черные времена, и инквизиция «пошаливала».

«Гаргантюа и Пантагрюэль» в традиционном понимании рассматривается как сатирический роман, высмеивающий общественные нравы, в т. ч. монархию и церковь, хотя сам Рабле был весьма близок со многими церковниками, а у епископа Жофруа д'Этиссака, своего однокашника, долгое время был синекурным секретарем. Кроме того, уже в конце жизни он получил приход, и таким образом, ничего не накопивший за долгую жизнь писатель, имел вполне обеспеченную старость.

Еще больше в «Гаргантюа» Рабле издевается над многими человеческими пороками, не оставляя без внимания насмешки ни одной человеческой профессии, ни одной слабости. Отпародировал он и весьма почитаемого - едва ли не на одном уровне с Евангелием - Гомера, отцов церкви, да и своих собратьев-гуманистов нет-нет да и кольнет шуткой.

Много в его романе и грубовато-физиологического, «раблезианского» юмора, особенно на тему обжорства, испражнений и секса пополам с пьянством. Все это создало писателю репутацию циника и развратника, что совершенно не соотносится с его вполне целомудренным образом жизни, ни с его идеалом свободной, сильной, духовно богатой, многосторонней личности. На дверях Телемского аббатства - которое он рисует как идеал человеческого общежития - красуется надпись: «Делай что хочешь».

В течение четырех столетий романы более или менее мирно наслаждались заслуженной славой, изучались разными писателями на предмет подражаний (осталось три экземпляра разных частей романа вдрызг исписанных рукой Стерна - известного хохмача XVIII века, а сколько раз он читал Рабле, подсчитать невозможно), произведения преспокойненько переводились на разные языки (в том числе и на русский, и всякий раз неудачно).

Но вот настал XX век с его литературоведческой гипертрофией, и «Гаргантюа», как на адском вертеле стали поджаривать со всех сторон. Больше всего в этом преуспел наш соотечественник М. Бахтин. Вы что, ребята, думаете, что вы понимаете эту книгу? - прямо в лицо он бросил «раблеведческому» сословию, не говоря уже о рядовых читателях, - ничего-то вы не понимаете.

Нужно не просто так читать роман и гоготать над разными там «сексами» и обжорствами героев, а проанализировать социальную систему Ренессанса и сопоставить между собой язык общепринятый (разрешенный) с языком улицы (запрещенным). И тогда, продолжает Бахтин, вы поймете, что в романе постоянно борются язык карнавала (когда в раз в году люди могли говорить, все что ни попадя на язык, не взирая на чины и ранги), и  язык гротескного реализма (изысканный жаргон образованных слоев, своеобразная литературная мода XVI века). («Рабле откровенно использует уже профанированный народной книгой и сильно преображенный самим Рабле язык авантюрно-рыцарского повествования, а также язык народного карнавала и «плебейских» жанров для разработки гуманистической утопии и гуманистической сатиры»).

Не вдаваясь в справедливость Бахтинского анализа (при чем здесь, правда, Рабле – не понятно), заметим, что сама эта идея о двух языках выстрадана им из собственного опыта жизни при Советах, когда он был выслан в Мордовию, и очень досконально освоил разницу между тем, что можно было говорить прямо, а что - иносказательно. Так что, читая иного интерпретатора, неплохо бы его самого проинтерпретировать на предмет происхождения его собственных идей, которые проникают в его мозг из жизни, а никак не из интерпретируемого текста.

Известность Бахтина шагнула очень широко, у него объявилась масса последователей, причем и в англоязычных странах и в традиционной цитадели солидного литературоведения, в Германии.

Французам, которые собственно и породили первоисточник, это показалось очень обидным, и они в противовес нашему пытаются выдвинуть собственных интерпретаторов. Так некто М. Холкист (Holquist) в своей книге под заглавием «Диалогизм. Бахтин и его мир» (2002) выдвигает концепцию, что вся эта антитеза карнавала и гротескного реализма не так уж принципиальна. А вот если вы не знакомы с античной мифологией, не видите, что обжоры Гаргантюа и Пантагрюэль - это атонические боги, через жизненные процессы которых, происходит постоянное пересоздание мира, вам и браться за чтение романа не стоит. Правда, пока славы Бахтина этот автор не достиг.

Все эти исследования читать интересно и забавно, а когда открываешь книгу Рабле - ее тоже читать интересно и забавно (хотя, может, на современный вкус, и несколько утомительно), при этом создается такое ощущение, что одно чтение никак не связано со вторым: Рабле про свое, Бахтин и др. - про свое.

... «Живот не имеет ушей, иначе его можно было бы наполнить умными словами», - как говорил Рабле.

 

"Федра"

Федра изнемогает от любви

(Картина Кабанеля с театральной постановки пьесы Расина - 1880).

 

Федра - дочь царицы амазонок попала в брак к царю афинян Тезею, и дабы обеспечить передачу трону своему потомству, начала изо всех сил преследовать законного наследника, Ипполита, сына неугомонного до женских прелестей царя от одного из прежних его браков. Она не остановилась даже перед гнусной клеветой о якобы сексуальных домогательствах со стороны пасынка. Тезей прогнал сына, а тот погиб, направив колесницу в море.

Сюжет показался весьма заманчивым одному из знаменитых древнегреческих театральных писателей Еврипиду (а до него еще и Софоклу), и тот обработал его в трагедию, которую так и назвал «Ипполит». При этом он совершенно «перекувырнул» интригу. Оказывается, Федра была влюблена в Ипполита, и ее клевета была своеобразной местью за полное невнимание к ней со стороны последнего: у женщин такое бывает.

Трагедия вызвала резкое неодобрение тогдашней интеллектуальной элиты, о чем мы можем судить по дошедшим с тех времен критическим «разносам», особенно резким со стороны вечного недруга Еврипида, писателя комедий, Аристофана. Еврипид был, наверное, одним из первых писателей, недооценённых современной ему критикой при феноменальном зрительском успехе.

Обвиняли драматурга в вопиющей безнравственности. Это обвинение пережило века, и до сих пор драма Федры и Ипполита рассматривается как классический сюжет инцеста: кровосмешения, половой любви между матерью и сыном. Совершенно абсурдная постановка проблемы, учитывая, что мамаша и пасынок практически были ровесниками, а муж Федры годился им обоим даже не в отцы, а в дедушки. Но людям хочется видеть жареное, и они его видят даже там, где его нет.

Разврат древние видели в другом. Если бы дело ограничивалось любовными шашнями молодых за спиной старика, думается, зрители вполне бы отнеслись к этому с пониманием. По крайней мере, у того же Аристофана - даже искать не надо, ибо они сплошь и рядом - встречаются ситуации и похлеще. Античные люди видели разврат там, где нам он и не снился. У нас развратом считается, когда половая связь либо уже входит в какие-то совершенно извращенные рамки, либо когда она совершается без любви. А вот для Аристофана как раз наличие любви и было развратом, ибо и женщина и мужчина должны быть верными друг другу не как любовники, а в силу общественных обязанностей, которые они принимают на себя, вступая в брак. Если они кое-где порой эти обязанности и преступают, то это, как говорится, - дело житейское и поправимое, а вот если любовь для них становятся главным, то вот где беда. Ибо ослепленные страстью - они уже не граждане, а рабы своих чувств, едва ли способные на адекватные поступки.

Между прочим, другое бросаемое Еврипиду обвинение было в том, что гибнет совершенно невинный юноша Ипполит, да еще и не просто так, а по воле богов, ибо в конце трагедии на сцену выходит богиня любви Киприда и объясняет, что вся эта история была специально подстроена ею, чтобы наказать Тезея.

В тех же сетях билась и мысль Еврипида: недаром же Федра постоянно занимается самообвинением, репрезентируя себя в монологах как грешница и злодейка. Кстати, у Расина, следуя античной традиции, самообвинения Федры также льются потоком, что у французского зрителя вызывало и вызывает насмешку и непонимание. Любопытно с этой точки зрения посмотреть, как крутятся бедные современные французские педагоги-филологи, объясняя нерадивым ученикам на учебных сайтах, почему все-таки Федру нужно считать преступницей. Один, например, втолковывает ученикам, что Федра виновата не потому, что полюбила Ипполита, а потому что вместо молчаливого страдания, или открытого заявления о своей любви, она плетет всяческие интриги.

Но Еврипид поднимает вопрос с совершенно новой стороны. Страсть, де, - это не вина, а беда молодой супруги царственного старца. Человек, де, не волен в изъявлении своих чувств, любовь охватывает его как пламя, и тут - спасайся кто как может, с чем античные люди совершенно не были согласны.

Именно так переосмыслил данный миф Сенека, написавший свой вариант трагедии (который кто называет «Федрой», кто «Ипполитом», ибо до наших дней текст трагедии дошел без заглавия), где бедную мамашку так и бросает то в любовь, то в ненависть преступная страсть к пасынку, и где она не только не борется с нею, но всячески культивирует и разжигает ее в себе. Человек (по Сенеке) должен возвышаться над своими страстями, а не безропотно им покоряться.

Эта контраверза продолжает будировать европейскую культуру до сих пор. В замечательной повести английского писателя Голсуорси «Яблоня» герой узнает, что когда-то влюбленная в него девушка не вынесла разлуки и покончила жизнь самоубийством. Потрясенный, он размышляет над событиями давних лет, одновременно читая как раз Еврипидова «Ипполита». «В чем моя вина? В чем я поступил неправильно?» Но ответа он не находил. Была весна, вспыхнула страсть. Цветы и пенье птиц... весна в его сердце, в сердечке Мигэн... (так звали девушку, которая его любила). Может быть, просто Любовь искала жертву. Значит, прав греческий поэт, и сегодня в его стихах звучит та же истина»:

"Безумие - сердце любви,
И золотом блещет крыло
Покорно ее колдовству.
Все в мире весной расцвело.

Где молодость в дикой красе
Смеется, сияет, растет,
Весенней порою земля
Под солнцем любовью цветет.

Ликуй, человек! Надо всем вознесен,
Киприда, Киприда, твой царственный трон!"

Очень красиво это в русском переводе, но неверно по существу:

 

Yea, and Mankind.  O'er all a royal throne,
Cyprian, Cyprian, is thine alone!"

(«Увы, человечеству надо всем единственный королевский трон, и он твой, богиня любви!»). Так это или не так, не нам судить.

 

Рабиндранат Тагор. "Гитанджали"

Сам Тагор себя бы так не нарисовал: слишком уж вычурно.

 

На русском языке «Гитанджали» в весьма сомнительном переводе значатся как «Жертвенные песни». Это очередной сборник стихов поэта, написанный им в преддверии старости (1911-1912, когда Тагор перешагнул 50-летный рубеж), после ряда весьма чувствительных потерь в семье и общественной жизни. Написаны стихи простым и звучным языком, в такой степени, что многие из них, когда сам поэт снабдил их мелодиями, стали бенгальскими народными песнями, подобно многим стихам Гейне или Есенина.

«Моя песня сняла все украшения. У нее нет гордости, она не хочет наряжаться и прихорашиваться. Украшения испортят наше единение. Они встанут меж мною и тобою. Их звон заглушит наш шепот», - так писал о сборнике в аннотации сам Тагор. Поверим ему, что так оно и есть.

Однако судьбе было угодно приготовить этим стихам и другую жизнь, отличную от той, которой они живут на родине поэта. В 1913 году, тяжело заболев, поэт уединился. Делать ему было нечего, а так как его мозг не привык к праздности, то он решил позабавиться какой-нибудь легкой работы. Такой работой оказался перевод «Гитанджали» на английский язык. «Я взялся за это только потому, что появилось желание вновь посредством другого языка пережить чувства и ощущения, породившие в моей душе такой радостный праздник в давно минувшие дни». К этому Тагор добавляет: «Я до сих пор не могу понять, почему «Гитанджали» пользуются таким успехом. Ведь я совсем не могу писать по-английски: если кто-нибудь в Англии посылал мне приглашение на чашку чая, я не смел ответить на него».

Всей своей жизнью Тагор доказал, что сомневаться в искренности его слов - напрасная трата времени. Однако, верно и другое: поэты - не самые объективные свидетели, когда речь идет о творчестве, в том числе и их собственном.

Эти стихи поэт показал своему английскому другу Ротенстайну, и тот остался в восторге, в котором и пребывал до 30 июня 1912 года. В этот день он собрал в своем лондонском доме небольшое, но весьма изысканное литературное общество, где были прослушаны многие из «Жертвенных песен». Присутствующие так заразились восторгом, что один из них, прославленный англо-ирландский поэт Йитс тут же побежал в редакцию. Сборник был опубликован и вмиг стал гвоздем сезона.

Причем популярность его не ограничилась Англией, а распространилась на всю Европу. Кончилось это мероприятие вручением поэту Нобелевской премии, хотя прошло оно не без проблем: члены Нобелевского комитета весьма и весьма сомневались. Аргументом «за» - было индийское происхождение поэта, а сорные семена политкорректности уже тогда начинали пускать свои черные корни, «против» - сами стихи, совершенно чуждые таким абсолютным европейцам, как шведы. По существу все решил письменный отзыв поэта Хайденстама, который уверял членов, что стихи - великолепные.

Между тем сомнения ученых мужей были не лишены разумной подоплеки. «Допустим, - рассуждали они, - стихи и в самом деле хорошие. Но кто разделит в них личный вклад поэта и тот метафорический напор, который обеспечивает им многотысячелетняя культура»? Примерно за сто лет до этого Пушкин попался на подобную же удочку, когда был очарован неким персидским поэтом, сопровождавшим в Россию алмаз и тело Грибоедова, поэтом, имя которого затерлось на скрижалях истории как безнадежного эпигона. Ошибочность пушкинского очарования искупается тем простым фактом, что тот эпигонствовал на развалинах великой поэтической традиции, совершенно не знакомой нашему классику, который перлы чужой поэзии ложно соотнес с их передатчиком.

Что же касается «Гитанджали», то Запад ожидал нечто подобное. Программным в восприятии Тагора стали строчки первого стихотворения сборника: «Пусть ничто не сбудется из того, о чем я мечтал. Пусть лишь твоя воля воплотится в жизни моей». Многие поклонники Тагора воспринимали его поэзию как мистический голос народа Индии. Так, Эзра Паунд, хвалил стихи за «высшую мудрость, напоминание обо всем том, что в хаосе западной жизни... в столпотворении городов, в трескотне коммерческой литературы, в водовороте рекламы вылетает из головы».

Иногда слава поэта приобретала комический оттенок. Знаменитый английский философ Бертран Рассел прямо-таки напросился на встречу с Тагором, и, известный своей экстравагантностью, тут же огорошил его вопросом: «Что есть Красота»? Тагор начал добросовестно на отличном английском, по уверению секретаря Рассела, языке излагать свои эстетические взгляды. Рассел уже через четверть часа заметно поскучнел и вдруг, сорвавшись с места, так же стремительно исчез, как и появился.

Через несколько месяцев состоялась их вторая встреча, но уже на литературном вечере. Тагор, полузакрыв глаза, напевал свои стихи на бенгальском, который, заметим, и в Индии-то знают не очень (исключая, конечно, двухсотмиллионный народ самой Бенгалии). Рассел слушал это с восторгом. Он также в такт поэту закатил глаза, из-под опущенных век которых пробивалась скупая мужская слеза, и время от времени издавал: «О! эта великая мудрость Востока!».

Естественно, когда Тагора узнали больше, когда оказалось, что это - настоящий творческий океан с разными, порой даже разнонаправленными течениями, впадинами и отмелями, где мистика была всего лишь одной, хотя и мощной, струей, наступило полнейшее разочарование поэтом. Уже в 1937 году Грэм Грин, писал, отражая общее мнение: «Что же касается Рабиндраната Тагора, то не верится, что кто-нибудь, за исключением Йейтса, все еще принимает его стихи всерьез». А сам Йитс (его фамилию на русском коверкают то так, то этак), в частной переписке признавался: «Как мне надоел Тагор. Пнуть бы под зад самого себя, что я так опрометчиво в свое время увлекся им».

Правда, мистический шлейф все еще долго тянулся за поэтом. В 1951 г. Душан Збавител, известный исследователь Тагора и бенгальской литературы, подготовил в Чехословакии к изданию сборник поэта, который представлял так называемую прогрессивную часть его творчества, стихи с подтекстом социального протеста и протеста против колониального господства. Книгу в издательстве Mlada fronta сначала приняли благосклонно, но вдруг сообщили, что из Москвы пришел приказ не издавать Тагора, так как он являлся мистиком - это были сталинские годы". (Хорошая у нас внутри соцлагеря дружба: «из Москвы в Чехословакию пришел приказ»). А А. Ахматова уже в середине 1960-х гг говорила о «мощном потоке мистической поэзии, который, как в Ганге, черпает силы в индуизме и называется Рабиндранат Тагор».

Так что до взаимопонимания между Востоком и Западом еще далеко. Едва отбрасывается политкорректность, как мощной явью выступает извечное «Восток есть Восток, а Запад есть Запад».

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.