Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 72 (октябрь 2010)» Поэзия» Второе имя (подборка стихов)

Второе имя (подборка стихов)

Шуйская Татьяна 

Нервная ткань

 

Когда искусственный свет становится почти единственным источником,
Освещающим факты,
Всё чаще принимаешь его за естественный
И забываешь о его происхождении,
И самое страшное: как-то не замечаешь солнца,
Которое всегда где-то здесь, рядом,
За серыми стенами, тяжелыми тучами
И плотным туманом.
Да, особенно туманом, стелющимся низко, –

Именно так я раньше представляла
В своем воображении нервную ткань,
Потом я ощущала ее как мокрые бинты
На горячей коже, как жгуты, на которые рвут старые простыни,
Пока не увидела, наконец, ее на лягушачьей лапке,
К которой был подведен ток,
Тогда я закрыла глаза
И переключила клеммы.

 

 

Кубики

 

Я чувствую твои слабые места, как родничок младенца под ладонью,
Как неровный пульс под пальцами, как в глазу соломинку или ресницу,
Я не знаю, как с этим жить или как не справиться, как спросонья
В петлю войти на блестящих спицах и уснуть в клубке,
Когда шарф распустят, потому что непонятно, изнаночная я или лицевая,
Черно-белая сорока я или синяя птица, ты не веришь в них, но всё же они бывают,
Если дать тебе волю, я знаю, ты жил бы в скворечнике
И искал бы клад, в цветочном горшке зарытый,
А тебе приходится выглядеть безупречно,
Оставляя разбитыми руки, но не корыто,
И довольствоваться кубиками рафинада,
Потому что те яркие, большие, остались в детстве,
Лишь, как лифт, опускается на диафрагму “надо”–

Это слово пустое с грузом, минуя сердце.

 

 

Детское мыло

 

Я умываю руки. Я захожу в комнату, ложусь на пол. Неважно, чем он покрыт – ковром, паркетом или уснувшей пылью. Сейчас это большое чистое зеркало – моя спина ощущает его именно так. Я ложусь и закрываю лицо руками. И вдыхаю теплый запах глубоко в себя – чтобы почувствовать – не так, как учат на уроках химии, а так, как учит память. Я – стеклянный графин с яркими цветными карандашами. Я – изнаночные петли шерстяного носка. Я – голос соловья, прозвучавший в конце мая 1996 года и прерванный мягкой кошачьей лапой. Я – нота си, утонувшая в бархате персикового сока. Я – треугольник головы богомола. Я – квадратное «о» колодца. Я – родниковая вода. Я – тайный яд в углублении перстня. Я персидская царевна и стоптанный башмачок. В каждом осколке разбитого зеркала можно увидеть свое отражение. В каждой песчинке можно разглядеть гору. Я – гималайский медведь и близорукая панда. Я – фагот и смычок от скрипки. Я – тайна улыбки. Я – зерно смеха. Я только оборотная сторона эха – эха, с которым лопнул мыльный пузырь, освобождая запах.

 

 

Жаворонок

 

В моей аорте живет жаворонок,
Летящий в небо.
Он не видел никогда настоящего поля,
Но это не мешает ему о нем петь.
И только монетки, золотые монетки,
Словно колосья
(На такие покупают хлеб),
Всё выпадают не решками ему,
А грозными орлами,
И от хищных лап их
Некуда скрыться.
Я слышу «спаси»
И дышу глубже.
Я не выношу металлическую пыль
И ем яблоки не потому,
Что в них содержится железо.
Я слышу «укрой»
И вспоминаю, что у меня нет крыльев,
Но из цветных лоскутков я успела сшить одеяло –
У меня теплые яркие варежки.
Я подношу руки к груди и останавливаюсь, я думаю,
А можно ли уберечь меня от прямого попадания в цель,
И разве белая кувшинка, доплывая до середины реки,
Становится черным камнем?

 

 

* * *

Ангел в прорубь, и в икре русалок –

Маленькие хрупкие младенцы.

Здесь срезают голубое сало,

Петушиным криком полотенце

Скручивают в жгут, как пуповину,

И железом алым прижигают.

Мы в домах своих, как в домовинах:

Наши души с корнем вырывают,

Веки прикрывают нам монеты

Года заходящего закона,

Где ломтями теплый хлеб рассвета

Прятали мы в гнездах из соломы.

 

 

Летний дождь в осеннюю субботу

 

Игра света и цвета сводит с ума иногда:

ярко-синее небо, оранжевые деревья.

Позвони мне вечером, тихим и сонным, когда

дождь слонами Дали уходит в черную землю,

длинноногими цаплями спит за прозрачным окном

и птенцов своих поздних кормит воскресным отдыхом,

муравьиным пловом, бусами из макарон

и глазами ясными цвета живого воздуха.

Дождевые струи точно волокна ткани:

за такою, верно, даже не стыдно плакать,

я хочу потрогать нежно сейчас руками

голос твой; чернильную не затевая слякоть,

прошуметь теплым ливнем, словно письмом в конверте,

и уйти в глубину, но я знаю, что быть водой –

это значит то же, что помнить всегда о смерти,

в полынье, как Серая Шейка, кружа звездой.

 

 

Маргаритка

 

Я маленькая пластмассовая куколка размером чуть больше блохи,

Руки в паутину, как в муфточку, ноги сведет в сапоги, ватные,

Перспективой поскользнуться упасть и разбиться

На ледяной мостовой рядом с трупиком птицы,

Погибшей без пищи и помощи.

Мастер, мой милый, сделай набойки на мои сапоги,

Умоляю – желтое слово в струях китайской реки

Цвета пергаментной кожи больного гепатитом А,

«А-аааа», – открываю рот, как тот желтоклювый птенец,
что был заключительным снимком на сетчатке замерзающей птицы.

Мастер, любимый мой, я найду для тебя хлеб,

я не оставлю тебя умирать одного от страха,

только не используй приборов, искажающих твое восприятие,

только не используй приборов, увеличивающих мое сердце,

«умоляю» – желтое слово маленькой пластмассовой куколки,

игрушки, внутри которой по ошибке поселилась душа.

 

 

* * *

Эхо твоего ухода в раковинах, выброшенных прибоем…

твое отсутствие – глиняный след вавилонского дождя на перепелиных яйцах,

неотвердевшие скорлупки кувшинок, зеленая пуповина длинных стеблей,

кесарево сечение придонных вод прозрачным телом ланцетника,

отсутствие твое – это отсутствие мышц на киле корабля,

отсутствие плоти на ребрах плота,

высохшие ключицы седых деревьев,

реки без памяти Гераклита,

клейстер изнанки бумажных стен…

суточное солнце линяет Жар-птицей,

превращая золото перьев в снег,

ты возвращаешься…

 

 

Второе имя

 

Карина мое второе имя имеет поверхность прикосновения

такую же нежную как у долек мандарина или губ

оно напоминает о цвете моих глаз и о том что нависает надо мною

как полог как небо еще с пеленок мой ребенок призрачен и сед

следы его маленьких ножек пахнут дождем и снегом

и ореховыми скорлупками наполняют мои ладони

и для того чтобы восстановить звук их шагов

я превращаю их в раковинки в алхимической лаборатории

но застревают в горле материализованные долгим молчанием

жемчужины членораздельной речи и когда я нанизываю их на белую нитку

которой грубо сшиты прорехи моей памяти я слышу

как время устало пересыпает песок и черные зернышки мака сухо пощелкивают в черепе полуденного солнца и замерев

я чувствую как кто-то тихо приближается к моему дому

но стук моего сердца перекрывает предполагаемый стук в двери

 

 

* * *

ТриАда собачья площадка детская площадка

центральная площадь Каа три кольца на теплом теле

еще уже только один два три вдоха выдоха

пройди осторожно по периметру считая шаги

памяти восковая кукла брошена на ступени

тает моя середина такая же желтая как у ромашек

сердце мое стало белою костью и хочет

чтобы вырезал из него шкатулку

северный Маленький принц.

 

 

* * *

Аромат чужих слов теплым пеплом на блюдце.

Этот сон словно плен – ты не можешь проснуться,

Этот сон будто плеть, пробужденье – больнее,

Грань как возglas хрустальный очнувшейся феи.

Когда ранено солнце и серою цаплей

Рвется в небо погибнуть, так хочется плакать,

Ход троянским конем – «аз» и «веди» разгадки,

Где на шахматных досках затеяли прятки.

Это сон, словно карты, тасующий время,

Это бабочка Чжоу и бабочка Рея,

Это выпавший пазл из картины да Винчи,

Это теплое «до» грустной музыки нынче,

Это белый платочек и синее пламя,

Это в водах спокойных зародыш цунами,

Это пуля в стволе в ожидании воли:

Твой волчонок еще не попробовал крови,

Но зрачок расширяется неотвратимо,

Зреет точкой, проводит черту через мимо,

И червонною лентой дорога до рая

Или от, против шерсти проходит, лаская.

Но, задав свой ненужный и вечный вопрос,

Не забудь про сигнал и роение S-ос:

Пусть они, не добравшись, до сладкого, жалят:

Абонент, как всегда, к сожалению, занят.

 

 

Единороги

И. Н.

 

в чернилах нарочно выпачкав перья седые, ты долго чистила перья перед полетом,

я сладкое солнце нарисовала медом на белой тарелке со стертой каймой цвета неба,

оркестр теней виртуозно играет на нервах, я шоком и шелком сшиваю хвосты синих рыб,

в агонии бьются зрачки в паутине их взоров, но пеной морскою с короны древесной был

     смыт

мой возраст давно, пусть заброшены кубики, карты, фигурки коней-королей и смешные

      дела

желание смерти мгновенной соленой спиралью ты в ножны вложи мои нежной рукою

    тогда,

когда окольцованы будут все птицы и девы, Сатурн скинет пояс на ратное поле и луг,

где сломаны красные копья, и стрелы Амура, став темными венами, в яблочко не попадут.

 

 

 

Рыбалка

 

Медленно и осторожно снимать с крючка твое извивающееся тело. Слизывать кровь с твоих порванных губ. Пытаться удержать в руках твое скользкое сознание. Испуг. Смелость. Стремление. Биение. Успокоить. Твой полуоткрытый рот, твои затуманенные глаза. Отпустить тебя в холодные воды подсознания. Опуститься на желтый песок. Желтой пыльцой лечь на бархатные крылья маленькой бабочки. Желтыми цветами покрыть пологий берег озера. Заснуть. Желчью разлиться по твоей радужке. Увидеть глубину. Ржавчиной покрыть спрятанный под камни крючок. Уничтожить намерение.

 

 

* * *

Просыпать соль, поймать за хвост комету,

Смолой пролиться в сердце янтаря

И сделать день, в котором жажда света

Берет за горло душу января.

 

Полозьев след на белой коже снега,

Путь лезвия намечен на руке,

Последняя счастливая примета

Завязана на память в узелке.

 

Синицы грудка как лимона ломтик,

Узором по оконному стеклу

Мороз рисует лес, где воздух звонок

И спрятан в ледяную скорлупу.

 

 

* * *

Статуя Командора опускается на колени,

Глина рассыпается теплой шершавой краской.

Цвета засохшей крови рисунки на влажных стенах

Темной пещеры пахнут звериной лаской.

Мир тает, как облака, чей исчезнувший голос

В каждой капле воды звучит, возрождаясь.

В косы тугие ложатся, как зерна в колос,

Мысли мои и видения, расплетаясь,

Где за щекой рафинад становится кубиком,

Детским, с буквою «а», и арбузом розовым.

Палку о двух концах из прямой не вырубить,

Сделать конем только и проскакать над грозами

Прошлых столетий, где так же светило солнце,

Спрятав лицо свое в синих небесных перьях,

Там, где деревья хранят так надежно в кольцах

Наши, случайные в будущем, прикосновенья.

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.