Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 72 (октябрь 2010)» Поэзия» Орнитология (подборка стихов)

Орнитология (подборка стихов)

Строганов Александр 

 

***

 

В сумерках предметы близоруки,

От того и кажутся добрее,

Но, съедаемые ими звуки

Еще долго пустотою тлеют.

 

Вовсе пустота не бездыханна,

Пустота молчит особым светом,

Что встречается на океане,

Или, скажем, изнутри предмета.

 

Изнутри предметы много больше,

Как развод иль поражение в карты,

Заболеешь ты или умрешь,

Все одно, судьба предметам кратна.

 

С наступлением полной темноты,

Сам предмет на время исчезает,

Оставляя ночь для тесноты,

Уступая тишину слезам.

 

 

 

СУД

 

Что там за черные пчелы чудят. Ваша честь?

Эскадра оставила Солнце, к чертям Вашу честь!

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

А черные пчелы таки чудят, Ваша честь.

 

Стирай не стирай - все сносилось, сестрица.

Балуют. Будут ли биты окна, сестрица?

Дураки дурят, дурни.

Ярмарка, верно, приехала.

Стирай не стирай — все сносилось, сестрица.

 

У рукокрылого голова кровью мазана, Вань?

Кровь пустили, Ваиь, кровь пустили, Вань. Кровь пустили.

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

У рукокрылого голова кровью мазана, Вань?

 

А шуба на вешалке-то шевелится, бабушка!

Не мышь ли шуршит, послушай-ка, бабушка?

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала,

А шуба на вешалке-то шевелится, бабушка!

 

Не эти ли руки руки держали, родимец?

Что барахтаться, что рожать, все — родимец!

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

Не эти ли руки руки держали, родимец?

 

Солоно, поутру не разлепишь ресниц, Горюшко.

Что делает бритва в горнице, Горюшко?

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

Солоно, поутру не разлепишь ресниц, Горюшко.

 

Тихо-то как, петухи не ослепли ли, пан?

Пил да плутал, да совсем потерялся пан,

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

Тихо-то как, петухи не ослепли ли, пан?

 

Долгая жизнь, ангелы все уж сожгли, Ваша честь.

А что за сполохи в степи, Ваша честь?

Дураки дурят, дурни,

Ярмарка, верно, приехала.

Долгая жизнь, ангелы вес уж сожгли, Ваша честь.

 

 

 

***

 

Песок бесчувственен как космос костоправа,

Рассеявший туманность гипсовым снежком,

Как гений лунный, линзой без оправы

Снимающий ступающих шажком

 

Хрустящих хохотушек. Их начинка -

Песок, бесчувственный как пустота

В скафандрах выпорхнувших в свет личинок,

Как счет бессонницы от одного до ста,

 

От ста до одного. И поименно

Стираются неспешно шепоток,

Шуршание потешное, лимонов

Запах, плющ и порошок

 

На краешке хандры и сплина,

Суть, настоящего, что есть песок,

Бесчувственный, как локон серпантина,

Скрывающий беспомощный висок.

 

 

 

***

 

Назваться Матфеем и носить безмерную душистую рубаху,

И полагать, что можно остановить время подобранным где-то прутом,

И при встрече с умершим улыбаться, не испытывая страха,

И сотворение лета именовать своим ремеслом,

 

И рассказывать всем, как правильно изобразить мелодию,

И в трамвайном треске души не чаять,

И грозить премилым девицам пальцем навроде

Доброго наставника, их спутников не замечая,

 

И подолгу болтать о чем-то с дворовой собакой,

И подолгy стоять на вокзале молча,

И не уметь смеяться, и не уметь плакать.

Но слышать, как переговариваются летчики,

 

И знать, какие сегодня на базаре цены,

И не различать птиц, всех называя птахами,

И, укладываясь, засыпать мгновенно,

Не снимая безмерной душистой рубахи.

 

 

 

ГИЙОМ  АПОЛЛИНЕР

 

Поэты, к несчастию, смертны, 

Не громко, на птичий манер

Как эхо им вторят кларнеты.

Поэты, к несчастию, смертны, 

Но только не Аполлинер,

 

Они остывают узором,

Звездой, завитками химер,

Под куполом сна, на котором

Они остывают узором,

Но только не Аполлинер,

 

Улыбка с годами темнеет.

В веках уже черен Вольтер

Как мавр, и камзол его тлеет.

Улыбка с годами темнеет,

Но только не Аполлинер,

 

Мальчики бродят как вишня,

Утоплен в луне Англетер,

Мальчики больше не пишут, 

В салфетки кровавых двустиший,

Мальчики бродят как вишня, 

Но только не Аполлинер.

 

Уснули, став уксусом вина,

Амуров знобит от потерь, 

Поникли крыла на их спинах.

Уснули, став уксусом вина,

Но только не Аполлинер,

 

Поэты встречаются в Лете, 

Высоко, на птичий манер,

Там, где не слышно кларнетов.

Поэты встречаются в Лете, 

Но только не Аполлинер,

 

 

 

РЕПОРТАЖ

 

На стыке веков в привокзальном буфете,

Как и в прошлом столетии, запах минтая,

Черный портвейн, как и в прошлом столетии

С лампочкой тусклой в стакане играет.

 

Пыль, как сама бесконечность, угрюма,

Случается голос, его беспокойство

Тоже, как будто из прошлого. В трюме

Ковчега собака и несколько ос.

 

Не звенят, не вонзаются. Не происходит.

Не шумит океан. Не дробится на части

Глагол. Перемирие. Август. Суббота

Уронив босоножку, в сени позолот

Буфетчица спит в ожидании счастья. 

 

 

 

***

 

Львы голубые спят и снятся старику.

Тот крепко держит сон руками.

Его душа бредет по холодку

И тянет звездами нагруженные сани

 

В прозрачный сад, щемящий и простой,

С дрожащим воздухом, где смерть встречают

Как колокольцы с непокрытой головой, 

За птицами молитву повторяя.

 

 

 

Н.И.БУДАНОВУ

 

Как на кухоньке в белесом свете

По соседству с миром грез

Убиенные поэты

В кислом дыме папирос

 

Просто сиживали, не читали,

Провожали високосный год,

Может статься, что-то выпивали,

Может, слушали, о чем поет

 

Кто-то там, с одышкой, кухней выше,

Очень глухо, слов не разобрать.

Знал бы он, рискуя быть услышанным,

То, что не дано ему узнать.

 

То, что именуется провалом.

Стоном, музыкою, глухотой,

То, за что так мучают порталы

Заблудившегося высотой.

 

Знал ли я, как отвергают двери

Загнанного в три часа утра?

Знал ли я, что гипсовые звери

Помнят каждую пощечину ведра?

 

Знал л и я, что слово пахнет страхом,

Для бессонницы довольно запятой.

Что уже засвечена бумага,

Стоит лишь склониться головой?

 

Что па кухоньке в белесом свете,

По соседству с миром грез

Убиенные поэты

В кислом дыме папирос?

 

 

 

ГЕОМЕТРИЯ  ЛОБАЧЕВСКОГО

 

Исходя из наития, а не из здравого смысла,

Как и принято в случаях долгого-долгого ожидания,

Ожидания, когда цифрами становятся числа,

А воспоминания делаются неосязаемыми,

 

Когда самые близкие, в памяти подражая друг другу,

Сперва становятся близнецами, а после протяжным «ау-у»,

И единственным из всех отсутствующих вокруг,

Кто не узнаваем, является циферблат на углу,

 

Когда нет тебя, нет тебя, весточки нет от тебя,

Сутки, двое, еще сколько-то, тысячелетие, вечность,

Когда уже возникают какие-то женщины из небытия,

Наверное, одна из них - мама, в воздухе - нежность,

 

Входят, выходят, по комнате ходят, садятся,

Уходят совсем, оставляя слова и посуду и стулья,

В ряд, как в театре, по кругу, в углу, вариаций

Не счесть, оставляя слова утешения и поцелуй,

 

Этот слепок дождя, отзвук серого цвета и желтого цвета.

Когда пес, точно кость охраняющий паузу, изучает

Сутки, двое, еще сколько-то твое одиночество на просвет,

Но глаза его не находят ничего, кроме лампочки в несколько ват,  

 

Исходя из наития, а не из здравого смысла,

Приходишь к реалиям осени, к возрасту бед, к Лобачевскому,

От сырого пейзажа в окне, через мокрые окна пейзажа к листьям 

С шершавой кожицей, что к ранке прикладывают в детстве. 

 

 

 

***

 

 

Чем не полночь взгляд, полон вечности,

В счастье своем разуверившегося.

Высчитавшего беспечный стук

Каблучков от потех до посмешища.

 

Чем не полдень дом поднебесный его

С ледяной колыбелью под лестницей,

С легкими ласточками наверху,

Петли плести осмелившимися.

 

 

 

***

 

И плакали, и плакали, и плакали

В платках ли, в колпаках, под облаками ли,

В плену, и иноками, и инакими

И плакали, и плакали, и плакали,

Что в брод, что в полнолунье, на закланье ли,

Лелея или хохоча, и над бумагами

Веками. Господами, бедолагами

И плакали, и плакали, и плакали

Во сне, на людях, на картинках лаковых,

С венками по-старушьи одинаковыми,

С узлами луковыми, над подарками

Простыми, под мостами и под арками,

Под лестницами, бабочками под булавками

Все плакали, и плакали, и плакали

И ждали утра...

 

 

 

ВАЛ. Ю.НИКУЛИНУ

 

Все вне стихов - молчание. В обыденных словах,  

Как в тишине кромешной, разговор на пальцах

Присутствует, озвученный причмокиваньем, страхом

Быть обнаруженным невольно иль остаться

 

Вне этой тишины, что равносильно наготе

На площади, которая сама есть памятник

Молчанию с немыми в пустоте, по суете,

Напоминающий живое чрево маятника.

 

Все вне стихов - поэзия. Точнее свет, который остается

От них, подобно свету, что забыл хозяин,

Который вышел за вином и не вернется

Уж никогда, а лампочка горит и тайно, 

 

Со всею осторожностью, чуть слышно, изо всех углов

К ней собирается пространство, ежась от значения

Оставленных предметов, запахов и бабочек из снов

Потерянных и мокрых на свету как пробуждение. 

 

 

 

ОРНИТОЛОГИЯ

 

На самом дне птичьего глаза,

Что есть пузырь, населенный загадочным человечеством,

Крохотным с высоты птичьего полета, проказничающего

Даже у маленьких во снах, даже в мечущихся

 

Мошках обморока заблудившейся в ревности,

Или в ласках ее, относящихся к нежити,

Колба с запахами хмурой древности,

И на вкус не балующей свежестью,

 

Что так свойственна крышам беспомощным

Перед птичьим разбегом и прочими ранами,

Многозначительными как обесточенные

Коммуналки с разговаривающими кранами,

 

Особенно в темноте, где священнодействуют совы,

Подуставшие от дневного ничтожества,

Способного лишь успеть на секунду и снова

Опоздать к оскоплению множества

 

Принимающих вид обстоятельств случайностей,

Не смущающихся коленопреклонений и драк,

И покорных и злых наподобие чрезвычайно

Дорогих хозяевам, но не умеющих летать собак,

 

Что умеют птицы, кроме тех, что покрыты ржавчиной

От гордыни и всевозможных слез умиления,

Не придуманных, но удивительных как крапчатое,

Белобокое или Бог весть какое еще оперение,

 

Что не видно вовсе, если точку зрения

Обозначить на смерти, скажем, или дурной погоде,

Забывая о том, что и в пузыре глаза поколения

Сменяют друг - друга не в силах устать навроде

 

Танцора, стремящегося к чему-то неуловимому

Как неузнанное, как «обвести вокруг пальца»,

Как желание бежать стремглав наполовину

С желанием спрятаться или прокрасться

 

К отдыхающей перед перелетом птичьей стае,

Что напоминает отдыхающих прежней эпохи,

Где каждый с зонтиком заметен и незамечаем,

Где женщины прекрасны и мужчины неплохи,

 

Особенно разбегающиеся, перед тем, как плюхнуться в воду

Или же из воды, перед тем, как плюхнуться в песок,

В котором, как и в небе, как известно, нет брода,

Особенно если это необходимо и если это - Восток.

 

Впрочем, и на Западе птицам неуютно

Среди тех, кто лечится или ищет счастья,

Среди кого угодно, ибо зрение птиц многолюдно

Как каторжный рынок и хождение во власть.

 

Как каторжный рынок, где по глупости или по ошибке

Среди прочего люда в черной от времени колбе

Продается на память дорого не шибко- то

Тайна птичьей грусти особой. Взять в толк бы,

 

Да не в руки сосуд драгоценный им, орнитологам,

Не выговаривающим и пятой части

Птичьих имен, отлитых из гласных, как колокол,

Как кольцо обручальное не на пальце, но на запястье.

 

 

 

ЧЕЛОВЕК В ОЧКАХ

 

Твоя судьба многоэтажна.

Насекомые - твои собеседники.

Детство твое - в плюмаже.

Старость твоя - в переднике.

 

В жилах твоих - несвобода,

Крепкая как армянский коньяк.

Окольцованная твоя порода

Генетически помнит мрак.

 

Речи твои несуразны

Как геометрия Лобачевского.

Ты к осенней теме причастен

Как Бассейная или Невский.

 

Не бывает женщин твоих красивее,

Ты их выбираешь из кошек.

Жизнь - в Божественно синей

Общаге продрогший звоночек.

 

 

 

***

 

Вот - дом. Был домом. Женщина внутри

Была когда-то. Свет. К ней офицеры

Хаживали, что придавало свету синевы. Три

Офицера. Кошки не было, и нет, но отчего-то шорох и манеры

 

Остались. В дому. Особенно, когда темнеет,

И холодок бежит по занавескам. Больше света нет,

Как нет той женщины. Нет никого. Левее

Запорошенного окна на корточках буфет

 

Следит за отражением украдкой и играет

С ним точно с мышью, или с женщиной, когда б

Она как платье время примеряла,

Но не муар, метель ее материей была б,

 

Та самая, что за окном теперь и дом заносит,

Не терпит пустоты, не терпит пустоты,

И прячет в наволочку, точно дед Мороз

И женщину, и офицеров. В наволочку. Всю остыв -

 

Шую и остывающую жизнь. И кошку.

В наволочку. Точней ее повадки. Снежинок круговерть

В окне. Все в наволочку. Кошку,

Дом, женщину, буфет и офицеров тоже

Троих, и смерть, смерть, смерть, смерть, смерть…

 

 

 

ОБЕЩАНИЕ   РАЯ

 

Стремясь к серебру, как другие живые когда-то стремились на сушу,

Невольно делая больно, веселыми становясь подчас, шествуют, только по малому кругу,

Не задумываясь над тем, что и малый круг - всего лишь маленькая игра,

Не задумываясь над тем, что так вот кривляясь, невольно передразнивая свою душу,

В двух шагах оказываются, как любовники, стремящиеся войти друг в друга,

В двух шагах от того, чтобы остаться там навсегда.

 

Шествуют. Не принимая значение вымысла во внимание,

Так смотрящийся в зеркало не знает, что он такое, скажем, с затылка,

Не задумываясь о том, что и черепаху, скажем, Бог создавал,

Шествуют, делая больно, веселыми становясь подчас, вплетая как запах Писание

В придорожный пейзаж, так вплетается свет серебряной нитью в пыль.

Так должно быть отчетливо проступал сквозь закрытые веки при колесовании   

Друг дружке обещанный рай.

 

 

 

ПРОИСХОЖДЕНИЕ   ВИДОВ

 

В перечислении бабочек, птиц и растений

Спрятаны мебель и станции, и имена,

Родословная Рима, происхождение

Дарвина самого и его борода.

 

Мебель с подробностями неземными,

И, что важно, составленная из обломков.

Если использовать в качестве рифмы наитие

Это становится очевидным. Картон

 

Имеет темное свойство мокнуть. За сим

Является общим с мебелью предком капустниц

И махаонов, если использовать в качестве рифмы Рим

Как использовали для имен названия улиц

 

Проводники из пернатых в бреду революции

Так же темнеющей, если дождь. На вкус

Революции солоны как щавель и так же полосками рвутся,

Но не превращаются в птиц, согласно иллюзии.

 

Рвутся ворсистыми ленточками на бинты ли,

Чудные слова или что-то еще чудное,

Рифмующееся со стуком колес и пылью,

Загораживающей того, кто водит моей рукой.

 

 

 

***

 

Исходя из того, что частная жизнь - не город, а лес,

Все видимые и невидимые предметы окрест

Наблюдают и находятся под наблюдением, что имеет смысл,

Равно как и то, что кажется красным лис.

Только кажется, на самом же деле он сед,

Сед, а точнее прозрачен. Если пристальнее всмотреться - его нет,

При том он является старинным нашим знакомым,

С детских лет он снует в нашей памяти заблудившимся сном,

Скор и хитер, хитро улыбается нам, мы прощаем ему коварство,

О котором знаем, как знаем о том, что он должен быть красным.

Вот так  же и лис знает про нас практически все,

Даже если мы на морозе прячем свое лицо

Глубоко в меховой воротник…

 

 

 

***

 

Облаков ли не уберегли?

Или были белыми дни?

Волей невидимого ли весла

Высь с одуванчика смерть унесла?

Седобородая морда ль быка?

Олух пролил ли ведро молока?

Или постели постланы были

С вечера, да любить позабыли?

Или любили, но рано ушли?

Или ключей под ковром не нашли?

Выкупаны ли в муке воробьи?

Или оставлен след от ладьи?

Или дурили, да в перья попали?

Или глаза от застолий устали?

Или лето Лете сродни?

Или были белыми дни?

 

 

 

НА СМЕРТЬ О.Н. ЕФРЕМОВА

 

Врата алтарные сошлись. Свет, дрогнув, сник. Спектакль окончен.

Аплодисментов стая взмыла как-то наискось к колосникам и выше.

Исход уже немолодых подошв, след в след, сосредоточен

На проводах мечты, печален был, то бишь,

Притих большой ребенок. Печален был и краток. Пауза. Притихла мышь

 

В пропахшей сапогами костюмерной со смиреньем погорельца.

Успели сливки смысла разбавить синеву фойе и лестниц,

Иль не успели до пришествия Морфея уж не важно, Кончено. Конец

Интриги. Конец любого царствия один - бесчувствие. И даже если

Триумф, и брызги, и триумф, и весело и тесно,

 

И будто бы один язык на всех и слух. Кровосмешенье. Пауза. Детали

Присутствуют в беседе при бобах или за рюмкой водки. Пауза. Забыли кран

В бездонной грим уборной. И вот уже, за каплей капля царствие уходит как вода, и

Вся громада закулисья, постанывая, глухо накреняется и оседает, и диван

Чернильный в декорациях кричит от страха и бесчувствия. Конец тысячелетья.

                                                                                                  Порван барабан.

 

Где остается представленье? Там где стрижи и колокольцы,

Где отрок с дудочкой и девушка с венком из васильков, и принц безумный,

Не узнанный, как и его создатель, пропавший в облаках и кольцах

Большого дыма над большой страной, золотоносным ульем,

Что есть дворец, укус и поцелуй, и трон - шатающийся стул.

 

Там, где всегда апрель. Где отраженье черное зимы запечатлелось как обидчик

У убиенного в зрачках. Где колдовское озеро встречает суету

Разнообразных рыб своих цветами. Там, где среди людей точильщик,

Похож на Швейцера, нахмурившись над колесом, рождает звездочки и звезды,

                                                                                                                                             и пудру, и пургу

Для представленья Рождества. Где, заблудившись, бесконечно ищут

                                                                                                                              те шестеро не автора - слугу

Себе, поводыря и лекаря, который спит, который спит и, кажется, уже не дышит. 

 

 

***

 

Там, где новорожденный октябрь-томат

На скользких ладонях королевы борща,

Гранатовый бык, огнедышащий брат

О будущей казни листвы вешает.

 

Повитухин смех, погребальный плач

Вдруг совьются кровавым бинтом по реке,

И пригрезится бойня, румяный палач,

Даже привкус соленый на языке.

 

 

 

***

 

Если немножечко все упростить

И вспомнить свой первый страх,

Блестящая стая волков обратится

В обыкновенных собак.

 

Если войной управляет луна,

А восторженность пахнет вином,

У Введенского вымокнет голова

Скорее всего, под зонтом.

 

Если Безухов и впрямь близорук,

А кража руна - происшествие,  

Спираль являет собою продукт

Добровольного сумасшествия.

 

 

 

***

 

Знаешь, утром рояль как будто теряет в размерах,

Однако это - не скромность титана и не обыденность нового дня.

Дождь моросит. У комнаты портится зрение.

Внимание вязнет. В деталях, в деталях и вне короля.

 

Вне торжеств и чудачеств история киснет разлукой,

Помнишь Юрку, когда он сошелся с первой женой?

Утром все по-другому. Особенно в дождь. Особенно звуки.

Даже если они превратились во чреве рояля в настой

 

Невесомости - в опий. Во что- то невнятное, ласку - не ласку,

Во что-то из жизни предчувствий, но не мелодию, в ряд

Незнакомых доселе примет, убедительных, но бессвязных,

Помнишь запах петрушки, витавшей над вымерзшим садом?

 

Мы пройдем этим пасмурным днем, этим пасмурным днем, этим пасмурным днем

Как проходят латынь, как проходит любовь,  как проходит дождь.

Мы настроим свой слух, мы, наверное, что-то поймем. Но как же похож

На Стравинского тот старичок на вокзале в Воронеже, помнишь?

 

 

 

***

 

Сохраните меня. Если даже в проеме дверном

Перестанут осколки разбитого лета,

Если Вам, разрумяненной красным вином,

Смех однажды подарит веселый содом,

Сохраните меня. Вам воздастся за это.

 

Будет не осень - малиновый звон.

«Ох» из рыхлых телец самых солнечных яблок,

Каждый сон обернется для Вас витражом

И забавной игрою полуденный сонм

Чьих-то щек, и плащей, и площадок.

 

Сохраните меня, как угодно, тайком,

И ладонью к губам от беды заслоните.

Я, беспутный, ворвусь полуночным дождем,

От тоски безголосым трамвайным звонком.

Сохраните меня, обернитесь, прочтите...

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.