Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 72 (октябрь 2010)» Поэзия» Это письмо можно сжечь (подборка стихов)

Это письмо можно сжечь (подборка стихов)

Василенко Ирина 

 

***

 

Петербургское время в ладони осыпалось медью,

Жёлтым цветом листвы, ароматом вчерашних потерь.

Нас окутала осень разлуки незримою сетью,

Нам открыла она в не-любовь уходящую дверь.

 

Мы упрямо в себе убивали способность к дыханью,

и меж реплик заглавных героев, иуд и шутов

Затерялись в словах, растворились – и по умолчанью

Превратили свой мир в зазеркалье без бурь и штормов.

 

Мы другие?!.. Нам хочется свежего воздуха, света,

Нам по крышам гулять и с звездою легко флиртовать!..

Ведь над нами – смеётся ли? плачет? – над Питером небо,

Повторяя, как мантру: лишь любящий – может дышать.

 

 

***

 

В ГОРОДЕ N...

 

В городе N тихо плавится лето, обрывки снов унося с собой.

Дни, как подкинутая монета, в руку ложатся не той стороной.

Ты затерялась в своих вокзалах, в рифмах, в отчаянных виражах…

Те, кто когда-то – на пьедесталах, ныне и присно – забыты. швах.

 

В городе N кто-то вылил масло, Аннушке – поздно! - уже не спастись.

Повесть дописана, счастье угасло. Всё так банально. Молчи и сожмись.

Если вокруг обступает сумрак, главное – в сердце зажечь свечу,

Жизнь проглотить, что горька, как микстура, и научиться ходить по лучу.

 

В городе N ночью бродят сказки, ты не тушуйся – поверь, прими.

Видишь – твой Кай, доставай салазки, досыта нежностью день накорми,

Чтобы растаяли лёд и чёрствость, чтобы рассыпался злой навет –

Лишь навсегда позабудь про хлёсткость слов, что окрашены в чёрный цвет.

 

В городе N зеркала туманны, кофе горчит и горчат слова.

Это провинция, где капканы странно похожи на кружева.

Где перемешаны, как в коктейле, сплетни, дороги и чудеса,

Где укрывают, как при обстреле.

Радуйся, детка: пока – жива.

 

 

***

 

СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА

(реквием по надежде)

 

Осенние листья летят вместо писем в Макондо.

Сто лет одиночества. В двери лишь ветер стучится.

Наивная память о прошлом твердит сумасбродно,

Но ты понимаешь: уже ничего не случится.

 

Уже ничего, ничего, ничего не поможет:

Ни в книге закладка на самой любимой странице,

Ни капли дождя, что ознобом ударят по коже,

Ни чьи-то шаги по скрипящей от мук половице.

 

И будет свеча догорать в одиночестве тусклом,

Ты в зеркало бросишь усталое тихое «prosit!»,

Свернётся калачиком, выгорит прошлое углем,

А та, что любила, стихи свои [в небо] забросит.

 

 

***

 

MEIN LIЕBER

 

Уходит эпоха, mein liеber, уходит неслышно эпоха,

Ломаются судьбы, и в мареве лета осталась лишь кроха

Того, что цепляло, держало, стирало границы

И в руку ложилось пером пролетевшей жар-птицы.

 

Уходит эпоха, mein liеber, но ты остаёшься со мною.

Как глупо мы колкие дни разбавляли войною,

Сжигали мосты и листали разлук неизбежность,

На краешке лета теряя последнюю нежность.

 

Mein liеber, my darling, мой свет в запотевшем оконце,

Взгляни: слишком мало любви и надежды – на донце.

Кончается лето, уходит эпоха – легко, по-английски,

А мы остаёмся /без солнца и прав переписки/

 

 

***

 

Маститый автор пишет ерунду,

он к полу пригвоздил свою звезду,

ему писать положено от Бога,

но он, известный враль и лежебока,

лишь морщится - и гневаться изволит

на каждого, и каждого уволит,

кто скажет тихо: «ты уже не тот».

Ему милее нынче антрекот,

графинчик водки и сознанье славы,

его слова язвительно-шершавы,

а возбуждает только звон монет…

 

Его, по сути, просто больше нет.

 

 

***

 

И кто-то тебя костерит, ругает, полощет имя, как простыню.

А ты, надменно ведя бровями, ни в грош не ставишь всю их грызню.

Смешливо смотришь на лица-маски: опять, скрываясь, кого-то пнёт?

Тебе их жалко – у них есть жало, вот только пчёлы не носят мёд.

 

С тобою – утро, корицы привкус, горчащий кофе и тёплый взгляд

Ты засмотрелась опять на небо, в котором рифмы, смеясь, шалят.

Добавишь в кофе щепотку соли, добавишь в будни глоток шабли…

Пусть мир – как книга, где на страницах – излом сюжетов картин Дали –

 

Ты в Зазеркалье, и хрупок воздух, но кто-то держит твою ладонь.

И кто-то рядом, и всё надёжно: свеча не гаснет, горит огонь.

Взрывает время мосты и стены – и чью-то глупость развеет в прах.

Ты замираешь в Его ладонях, и бьётся сердце в Его руках.

 

 

***

 

Она любила шпильки и кино.

Могла быть сахаром и горьким шоколадом.

Пила слова, как терпкое вино,

Не пледом укрывалась – звездопадом.

 

Ей нравилось быть нежной и смешной,

Доверчиво к плечу чужому жаться,

Быть слабой птицей, ветреной волной,

Не помнить. Уходить… И возвращаться.

 

Она хотела быть сама собой:

Доверчивой, как девочка из сказки.

Забыть, что мир – жестокий и глухой,

Стекло разбить – и выбросить все маски.

 

 

***

 

«Ты прикидывалась птицей Метерлинка…»

(черновики)

 

Она притворялась неведомой птицей,

Лгала, что по встречной летит до упора,

Слыла королевой, была баловницей,

Несла свою ношу и множество вздора.

 

Сжигала себя и чужие страницы,

Ловила секунды и брошенный камень.

Ей кто-то упорно твердил про границы,

Навязывал догмы и затхлый регламент.

 

Она собирала осколки и рифмы,

Хранила себя и сожжённую память.

Меняла е-мейлы, иконы и гривны,

Мечтала от счастья внезапно растаять.

 

… Она уходила, она улетала.

По краешку ночи, по острому срезу.

То душу, то время, смеясь, убивала.

Забыта навеки. Нужна до зарезу.

 

 

***

 

CITO

 

Как внезапно закончатся прятки, и устало, навзрыд, невпопад,

Позабыв про былые порядки, перепутав, где рай, а где ад,

Оставляя царапины света на душе – на стихах – на судьбе,

На страницах полночного бреда, на прикушенной больно губе –

 

Замолчу, и исчезну, забудусь, утеку, как сквозь пальцы вода.

Не прошу, не прощу, не торгуюсь, отвернувшись уже навсегда.

Лепестками засохших соцветий не согреешь ни душу, ни дом.

Я, смеясь, в череду междометий без оглядки уйду босиком…

 

Поджидая красивой развязки, зал замрёт, но лишь эхо в тиши

Отзовётся. И музыки ласки не согреют продрогшей души.

И не будет пустых разговоров, и не будет назначенных встреч,

Лишь погашенный свет мониторов, да короткое: «Рукопись – сжечь».

 

 

***

 

СУМБУРНОЕ ПИСЬМО МАСТЕРУ

 

Дорогой Мастер, я пишу Вам из раннего утра.

Это письмо можно сжечь, а можно смаковать чайной ложечкой –

словно брусничное варенье, пробуя на язык его горечь –

или сладость? Я ещё не решила, каков будет вкус письма,

потому что утро совсем раннее, незагорелое,

я ещё слегка сплю и не пытаюсь казаться умной,

а рыжеволосое отражение в зеркале кажется незнакомкой.

 

Я тихонько подхожу к зеркалу, говорю ей: «Привет!»,

и она улыбается - солнечно-солнечно

(кажется, я когда-то умела так же?)

Мастер, вы не знаете, что сталось

с той беззаботно-счастливой кареглазой незнакомкой,

кормившей с руки синих птиц и любившей шальное небо, рифмы,

но больше всего – тихие ночные разговоры с Воландом?

 

Каждый вопрос – это взгляд за плечо, в прошлое,

Которого Больше Нет. Глупо разыскивать двери, ловить дыханье,

воровать вдохновение или ремонтировать строчки.

И если в амальгаме Вашего зеркала, Мастер, отразится крохотный свет,

просто отвернитесь, потому что это не я, это другая –

и её давно уже нет. Только память про рыжие прядки, и стук каблучков,

и ворвавшийся в окна…. такой золотистый…. такой одинокий рассвет…

а ещё –

невозможность прощанья

и

невозможность прощенья.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.