Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 73 (ноябрь 2010)» Поэзия» Охриплое (подборка стихов)

Охриплое (подборка стихов)

Полторацкий Даниил 

* * *

В осажденном городе 
у большого камня
Я слушаю Рахманинова.
У меня мания.
Моя возлюбленная - 
пария. 
Неприкасаемая.
Убита во время бомбометания.

Где-то тут и Рахманинов.
пылает,
пылает.
Мой граммофон трещит раскаянно,
Словно лает он:
"Авель, хочешь трахнуть Каина?"

Где-то рядом, знаю я,
ехидная сука Рахманинов.
Концерт номер два, как всегда неприкаянный,
Замаенный, майский и волкостайный,
Странный, сбиваемый от ломания...
Рахманинов, слышишь меня, Рахманинов?! 

Вот самолеты, тревогосигналие,
Пули со встроенным зажиганием,
А я сижу от страха растаянный,
И вижу, как ты сидишь, остаканенный
С холодным виски в ладони утаенным,
Калифорнией перед смертью обнимаемый...

Ненависть. Концерт номер два. Рахманинов.

 

 

Гвоздика

 

Лаванда, горная лаванда.
И хлопающие руки женщины из концертного зала,
Лаванда, горная лаванда...
Ты еще что-нибудь, женщина, знала?
"Ла-ван-да": твои губы шлепают тихо,
Слюна на губах паутину рисует,
Не буди мое лихо, пока оно стихом
Не разворочало твою голову пустую.
"лаванда", - шепчет женщина лет пятидесяти,
а я вспоминаю другие цветы, которым вы не рады
Которые не в радио, не в телевизоре,
Которые в петличке у девушки из анархистской бригады.

Гвоздика перед расстрелом, на груди, как кредо.
Может, она и не идейно безупречна,

Но когда в тебя целится безоблачное небо,
То цветок не увядает и становится вечным.
Запах, пахнущий отсутствием запаха,
Я всегда узнаю гвоздику из тысяч
Цветов, что сладкой пыльцою пахнут.
Я отличу единственную гвоздичку,
Маленькую, сдавленную, сунутую в руку,
сквозь фалангистские полчища вывернутые -
Сердце растрескивается от стука,
Слышишь, любимая, liberte, liberte!..

А через семьдесят лет, далеко на севере,
Женщина старая, с помадой, купленной в переходе,
Держит за руку своего деверя,
И не слышит твой последний крик о свободе.
Зато из огромных, черных колонок,
Разрывая поддельный бархат советских кресел,
Слышится голос с фальшивой истомой,
"Лаванда, лаванда"... А мне не весело.

А я хочу с гранатой туда ворваться,
и быть веселым, страшным и диким.
Дернуть чеку, и кинуть в овации...
За liberte, за любовь, за гвоздику.

 

 

 

Ласка для черного

 

Что вы знаете о черном, успешные мужики,
о черном мужчине из Конго, с дельты реки?
что вы знаете о его ласке черной,
О ласке тех, кого мы называем черными,
Их пальцами черными, в потных ночах, на подстилке черствой,
Ласки, сыпятся ласки: так рисовали европейцы монстров.

Она черная, у нее ребра словно вырываются наружу,
Через тонкую кожу вбирая ночной воздух застуженный,
Горит огонь в центре костра, на шатре болтается лента.
У него - "смертность в семье 75 процентов",
как говорят в чисто вычищенных пластиковых кабинетах статистики,
где то там, за океаном, где шуршат формата "а-четыре" листики,
где то там, где белые господа,
хотят назвать его "черным", черным, да,

А некоторые "чуркой", для выплеска злобы, или просто для потехи.
и дать в ебло, потому что понаехал.
Потому что в ебаной франции они второсортные,
потому что в ебаной америке ты ниггер для успешного и гордого,
Потому что в ебаном токио тебя будет ненавидеть средний класс
С корнями самураев чинных и гувернанток безродных из нищих масс,
Они будут щуриться и говорить "Черные", пиздоболя после работы,
потому что они успешные, а ты, жалкий ты,
лежишь на циновке, потный, черный, цвета шлака от горных пород.
и ласкаешь свою женщину, которая завтра умрет, умрет от

го.
ло.
да.

Слушайте, господа,
Слушайте, белые господа,
Они, они тоже ласкают свои, как вам кажется,
Второсортные эрогенные зоны, страстью смазанные,
И она, подыхающая от просроченных остатков помощи гуманитарной,
Дышит резко ему в плечо, блаженно улыбаясь в судорогах странных.
Они тоже хотят ласки, пусть для черных,
пусть без понимания любви как философской концепции четкой,
Но если ты скажешь, что черные - дерьмо, и не для их пальцев ваши ценности и золотые кольца,
то каждый шрам от кнута работорговца,
каждых вздох умирающей от СПИДа малолетки,
продающей себя на ссаных улицах Нигерии-клетки,
Каждый взгляд дикого, но ласкового,
Вопьется в тебя, сожрет твои глазницы белые и правильные до затасканности,
Чтобы потом ласкать друг друга без вашего осуждения,
что они, мол, суки, размножаются ежедневно.
Чтобы целовать черные худые плечи, коричневые соски,
И черную-черную спину, иссушенную солнцем и москитами.

 

 

Пальцы

 

когда в песочнице я разглядывал куличики -
была такая примета: надо было держать пальцы крестиком,
и тогда твоя мама не умрет, говорили отличники
и те, кто не отличали тычинку от пестика.
Но я знал, что у меня все о-кей, у меня два перекрещенных детских пальца,
Два пальца, спасающие от бед и от смерти матери,
А еще колкие песчинки в карманах,
Грязные руки и кусочек пластмассового солдатика.
Кусочек солдата потерялся под решетками канализации,
Руки огромные, пальцы пахнут одной из вредных привычек,
Однако, я не чувствую наступления цивилизации,
Только вижу в зеркало взгляд, забывший куличики.

Но я все держу пальцы крестом,
Мой слог стал чище, быстрее бег.

об этом потом.
пока же я стискиваю пальцы, сплетая их в оберег.
Я видел сигареты, которые курят в постели,
Однако я держал указательный и средний, сжимая до первой слезы,
Пока верхняя фаланга станет розовой, а нижняя побелеет.
Может поэтому моя мать еще дышит озоном из форточки, после грозы.

Может поэтому на кресте умер чей-то бог.
Может поэтому, кстати, я еще не сдох.

 

 

Шестидесятничкам

 

Я совершенно не помню, как оказался там,
В этой квартире, пропахшей шестидесятыми,
Но до сих пор за мной по пятам,
Голос хуевого пионервожатого:
"Молодой человек, это все хорошо,
Ваши стихи новой жизнью дышат,
Но вот до Бродского... Нет, вы пишите еще!
Но Бродский велик и вас куда выше".
Знаете, эти слова мне запали,
Не из-за гордости или обиды глупой,
Просто глаза мои тут же узнали
Старого, полуистлевшего трупа.
Я не претендую на битву с Иосей,
Даже не надо соцсоревнование,
Но эти слова явно просят,

Публичного яростного шельмования.
Кто говорит мне это? ТЫ что ли?
Стареющий интеллигент в очках,
Полуиздохшая мещанская доля,
В высохших высокомерных костях.
Вот если бы на Казанском вокзале,
Взял бы я шлюху за триста рублей,
она бы у меня хуй отсосала,
Потом вытерла губы и сказала бы: "Эй,
Знаешь, чел, твои стихи, это конечно, важно,
Но вот Бродский - это пиздец, голова!"
Я бы обнял ее, поцеловал в губы продажные,
И шепнул на ушко тихо "Ты права".
А вы, поколение Ахмадуллиной,
А вы, либеральствующая отрава,
Да разве вы можете свои загогулины
В лицо мне совать? Не имеете права!
вы, с запасом интеллигентности в карманах,
Вы, презирающие быдло, или как мы там у вас?
Вы, бесконечный источник обмана,
Который лихорадит от слов "Working class",
Вы, словно крысы в теплотрассе,
Добравшиеся до мошонки бомжа парализованного,
С страстью вцепились и шепчете в экстазе:
"Бродский велик, не то, что это левачье нецивилизованное",
А я, понимающий свою ничтожность скользкую,
Буду писать вам назло, сукам,
латыниным, новодворским, ганапольским,
Буду писать, набивать руку.
Обниму проститутку потом этой рукой,
Которая, в отличие от вас, ни в чем не виновата.
И забирайте вашего пластмассового Бродского с собой,
И плюшевого Мандельштамма, и тряпичную Ахматову.
Все равно в ваших ртах они бутафория,
И пустые иконы для вашей буржуазности.
А настоящие Иося и Аня останутся со мной,
Мы сядем и обнимем проститутку заразную.

 

 

* * *

Ты надеваешь фригийский колпак,
А внутри у тебя кунсткамера.
Чувства по банкам растолканы, как
Несчастные дети, родившиеся тварями,
Дай же мне сунуть руки в формалин,
Дай сожму пальцами твою голову патлатую!
Залезу туда и один за одним
Я расхерачу все экспонаты.
Я знаю, знаю, тебе очень нравится,
Когда кто-то посторонний, абсолютно без зла
Смотрит на тебя. И испуганно пялится
В твои увлекательно страшные глаза.
А в твоих зрачках кувыркаются младенцы,
Кричащие, словно побывали в аду.
Но я отворю музейную дверцу,

И, чуть наклонив голову, я войду.
Я возьму все твои ценности, по банкам растолканные,
Подброшу, а остальное сделает гравитация.
А что мне делать?! Смотреть и выть волком?
Или что, безудержно рассмеяться?
Сыпятся на пол слезы-осколки,
Младенцы вываливаются, стеклом покоцанные.
Поплачь и освободи музейные полки,
Для чего-нибудь лучше, чем уроды-эмоции,
Ты опустеешь на время, не бойся..

Тут я посмотрел на часы и замер.
Семь. А у меня поезд без пятнадцати восемь,
Из Москвы в Страну Разбитых Кунсткамер.

 

 

* * *

Он был мим. Играл в свой театр непонятный
На мокром асфальте под вывеской магазина.
По белому лицу дождь мазал каплями,
Лил на галоши смешные, резиновые.
Он не ел, пожалуй, вторые сутки,
Ноги подкашивались от истощения,
Но так великолепно изображать утку
Мог только мастер словозамещения.
Он был нем. Он овладел искусством жеста,
Его лицо - поразительно выразительно.
Он стоял на привычном месте,
Под растяжкой, рекламирующей горячительное.
Шляпа была полна, полна водой.
А на дне её, как в городском фонтане,
Монеты, тускло блестя желтизной,

Плавали, словно гуппи в аквариуме.
Он улыбался, грустил и дурачился,
И кто-то вставал рядом, редко, но всё же,
Он был от счастья вывернут начисто,
От полувнимания простого прохожего.
Его руки говорили от немой неумолкаемости.
Он плакал, он не мог собирать розетки,
По поручению службы занятости
Социальной системы-наседки.
Он стоял. Его руки привычно скользили 
По воображаемой стеклянной стене.
Вдруг резко колеса затормозили
Машины, покрашенной в белый цвет.
"Смотри же, детка, какой забавный,
Но он молчит, так неинтересно.
Хочешь, я сделаю - этот парень,
Нам пропоет красивую песню?"
Дама улыбкой сверкнула мимо,
Перересниченными глазами
Хлопнула. "Эй, человечек в гриме,
Спой нам красивую, со слезами!
Я заплачу, держи купюру, скот!
Этого мало? Еще дам, не кисни!.."
Мим смотрел на зеленый лоскут,
Эквивалентный неделе жизни.
Он показал на горло, свел руки,
Мимо ушей пропустил слово "скот".
"Нет, ну ты посмотри! Эта сука
Не хочет петь для своих господ!
Ты, замарашка! Гордый что ли?
Петь не умеешь? Ха, ну, лови!"
И тростью коричневой лакированной
Шляпу старую поднял с земли.
Звон медяков, с дождем сливаясь,
Тихо умолк в мазутных лужах.
Мим на колени упал, пытаясь,
Как-то спасти свой скудный ужин.
Ночь. И одетые в перчатки белые,
Руки в грязи городской скисли,
Только мычание опустелое,
Было слышно у вывески "Виски"...

Он был мим. Неоновая вывеска таяла:
Знаете, там после полуночи убирают освещение.
Он был нем. Он молча умер в парке.
Ночью дождливой от истощения.

 

 

* * *

вилли любит пиккадилли,
вилли снова полюбили.
он богема, он герой,
отстраненный, молодой,
творческий и утонченный,
он не любит возмущенных:
"Вся политика - говно,
режиссура и кино".
вилли в беленьких перчатках.
в псевдотворческом зачатке
музу-скрипку языком,
героиновым смычком 
лижет, творчество таская
из нотации "до-си".
он потом трушевским станет,
"Сука, - скажет, - блядь, соси!".
будет говорить, что гений.
скажет: "Серость ты и блядь".
милый вилли, без сомнений
Вас придется расстрелять.

 

 

* * *

Женщина на линолеуме,
В пыль опускает волосы.
"Давай как British Petrolium,
Нефть разольем. Но по молодости,
А не по бирюзовой жидкости.
Будем более расточительны?"
Женщина снова всхлипывает,
Женщине нужно горячительное.
Мои призывы бессмысленны,
И к черту мои предложения -
Слеза разорвала выстрелом
Поверхностное натяжение
В стакане с вином, что покоился
Рядом, у ножки стула.
"Пойдем, одеялом укроемся.

Иначе - температура...
Прости, дорогая, sorry,
Мне плохо - гублю твой кальций:
Белеют опять после ссоры
Ногти на тонких пальцах..."

Не слушает женщина голоса.
И волосы, русые волосы
В комочках пушистой пыли
Поплыли. 
Поплыли.
Поплыли. 

 

 

Питерско-ностальгическое

                            Сергею Рубину

 

Друг мой, далекий, с бледными ладошками,
выделяющимися на смуглой коже.
Зайдем, посидим в кабаке немножко,
мы так похожи и так непохожи.
Пошутим, побесимся друг от дружки,
поспорим, закажем еще по пиву,
вернее, ты - виски, я - пива кружку.
Потом познакомишь с подругой красивой
своей, что краснеет, когда говоришь ей
про "выебать", глядя в глаза... Ну, по пиву?
Ах, ты любишь виски... Дружище, смелей!
Опять не покажешь, стесняясь, картины,
"Все краски забыл в Петербурге", я знаю.
В той питерской, влажной, туманной тине,
я тоже забыл много ада и рая.

Туда бы уехать: колеса, как воры,
крадутся по скользким, остывшим ночам...
Привет, никотиновые разговоры,
и здравствуй, мой питерский мостик-причал!..
Всё вспоминается резко и с дрожью.
Ну а пока посидим, подождем.
С первым дождем я приеду, Сережа,
С экологически чистым дождем.

 

 

Охриплое

 

Как она, тоска твоя вселенская?
Не вселенская, поди? А какая же?
Как собачка, комнатная, детская,
Или как нассали (суки!) на этаже.

Вот в мою можно мир законсервировать.
И рядами консерва такая стелется...
Вот моя, моя!... Да твою же мать!
Сколько можно тосками мерится?

Прогуляюсь под ручку с вымышленной,
Плюну в рожу постмодернистскую.
И в себя попаду. Как намыленный
Попадает кусок в стену склизкую.

Упади мне на хвост, междометие!
Охи, ахи там, или рычание.
Про тоску знаю лишь всё на свете я.
А хотелось бы больше. Отчаяние
.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.