Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 73 (ноябрь 2010)» Салон» Вечные сюжеты (продолжение)

Вечные сюжеты (продолжение)

Соколов Владимир 

ВЕЧНЫЕ" СЮЖЕТЫ

(начало в "Ликбезе" № 51, 54, 57, 58, 60, 69, 72)

Есть произведения, поразившие шумом и блеском умы современников, и бесследно сгинувшие в безмолвии времен. А есть такие, которым уготована жизнь долгая, чтобы не сказать вечная. Их читают и перечитывают, обсуждают и комментируют, инсценируют и экранизируют. А помимо этого они живут своими персонажами, шутками, сюжетами. Живут в других произведениях, анекдотах и пересказах. И даже попса и реклама, ни на что, кроме сиюминутно привлечь к себе внимание не претендующая – это не более чем переиначивание и приспособление к уровню ниже пояса давно известного и прославленного. О жизни таких произведений и пойдет здесь речь.

"Жизнь Эзопа"

Таким Эзопа увидел Веласкес.

 

Эзоп - знаменитый греческий составитель басней и сравнений (есть такой род литературы, нечто вроде афоризма с картинкой: «Прежде чем прыгать, посмотри»). Он жил примерно за 600 лет до нашей эры и, как часто водится в подобных случаях, само его существование, не говоря уже об авторстве «Басен», подвергается сомнению. Называют разные города и провинции Греции, присваивающие себе честь быть его родиной.

Рассказывают о нем множество сомнительных историй, вроде того, что он был немой от рождения, но за человеколюбие богиня Афродита дала ему язык, да такой острый, что он пошел почем зря удивлять всех подряд своим остроумием. И все же упоминание у греческих авторов едва ли позволяет сомневаться в подлинности этой фигуры. Ну, допустим, Аристотель и Платон, жившие через 300 лет после Эзопа, и могли что-то напутать, но на Геродота, который должен был быть еще пацаном, чтобы застать еще живыми современников сочинителя небылиц, уже вполне можно полагаться.

Эзоп был настолько популярен у древних греков, что его образ оброс массой анекдотов не хуже Петьки с Чапаевым. Эти короткие истории к IV в до н. э. сложились в книгу «Жизнеописание Эзопа» на народном языке.

Книга до наших дней дошла в нескольких редакциях. Центральное место в этом «романе» занимает история любви Эзопа к жене его хозяина, философа Ксанфа. Скажем прямо, особой мудростью романный Эзоп не отличается. Хитрый пронырливый раб. К тому же «с виду он был урод-уродом; для работы негож, брюхо вспученное, голова что котел, курносый, грязный...- такое чудовище, что и встретиться страшно. А еще того хуже – был он немой и совсем не мог разговаривать».

Вполне соответствовал внешности этого персонажа и его характер. Ничего в романе не представлено ни от его басен, ни от ставших хрестоматийными афоризмами навроде этого: «Если кому-нибудь везет, не завидуй ему, а порадуйся с ним вместе, и его удача будет твоей; а кто завидует, то себе же делает хуже». А уж свободой и красноречием этот Эзоп воспользовался хуже некуда: он стал поливать желчью своих сограждан, и единственной целью ставил зашибать деньгу, «преподавая в училищах».

Вот так потомству и передались два образа Эзопа: гнусный и уродливый насмешник и благородный (даже в своем униженном рабском состоянии) мудрец. Каков был истинный Эзоп, если он был, гадать не к чему, но стоит обратить внимание, что, доходя до уровня толпы, столь излюбленного коммунистами «народа», практически любой облик оскверняется и опошляется. За доказательством этой истины вовсе не нужно уходить в глубину античных времен: Чапаев, Ленин, Пушкин - кого пощадил и не изгадил народный фольклор?

Но вопреки этому Эзоп весьма успешно сопротивляется охальничеству и через века. С таким Эзопом, каким изобразил его на своем полотне Веласкес, - человеком, духовная красота которого прямо выпирает из уродливой оболочки, - не прочь себя сравнить и Пушкин:

 

Когда гляжусь я в зеркала,
То вижу, кажется, Эзопа,
Но встань Дембовский у стекла [это который назвал поэта «обезьяной»],
И вдруг покажется там жопа.

 

Бытует мнение, что две параллельные прямые ни за что не пересекутся. Но это правило, несмотря на измышления Лобачевского и Эйнштейна, все еще действующее в математике, абсолютно непригодно для литературы. И пример сюжета об Эзопе это доказывает. В частности, бразильский драматург Фигуэйредо, взяв сюжет народной книги, извратил образ Эзопа в правильном и положительном направлении.

Возможно, не все знают, что автор столь прославленной у нас пьесы «Лиса и виноград» был преподавателем в Школе театрального искусства у себя в Рио-де-Жанейро и, уча будущих студентов искусству инсценировки, (такой предмет он преподавал), отнюдь не отмечался попытками самому вступить на драматургическую стезю. Что его подвигло написать учебную пьесу для студенческого театра (а до этого там уже ставились в его обработке Мольер, Шекспир и.. Бернард Шоу) – не известно, однако впервые сыгранная в 1953 году пьеса моментально вырвалась из узких стен театральной школы, обретя полумировую славу.

Почему полу- а не мировую - это странная загадка. Бразилец переосмыслил сюжет совершенно по-новому. Для его Эзопа - а он, напомним, исполнял рабскую должность - главным пунктиком является свобода. На протяжении всей пьесы он только и мечтает о ней, и раз за разом отвергает все паллиативы свободы: например, трахать жену хозяина, и таким образом как бы мстить господину, быть выше его тем, что гадишь в его постели.

В финале пьесы герой с честью выдерживает последнее испытание: обвиненный в воровстве, он должен или быть сброшенным в пропасть, как свободный человек, или просто быть отданным хозяину, как раб. А его бывший хозяин буквально соблазняет его: вот, де, дорогой Эзоп, ты будешь жить у меня нормально, и только для формы считаться рабом. «Нет, - отметает такую приманку Эзоп, - я, может и не созрел для жизни, но я созрел для свободы, чтобы шагнуть за нее в пропасть. Где здесь пропасть для свободных людей»?

И вот эта пьеса бессчетное число раз ставилась в Л. Америке, Африке, Индии, даже Китае, где из нее сделали видеофильм под смешным названием (Hu li yu pu tao). Редко ставилась пьеса, пожалуй, лишь в Англии и Америке. Для англоязычных стран, произведение бразильского драматурга перекликалось знаменитой пьесой Варнбу «Эзоп», где масса смеха, множество комических сцен между хозяином, похожим на английского аристократа, и грубым мужланом Эзопом, который ставит ему рога с красавицей женой. Но при всех комических достоинствах, пьеса эта не выходит за границы грубого фарса, по признанию самих же английских литературоведов. Неужели для «цивилизованных» стран проблема свободы так неактуальна? Особенно если учесть, что у Фигуэйреду свобода из проблемы политической превращается в проблему нравственную?

Пьеса вполне благополучно кочевала в советское время по театрам нашей страны, и даже почтила своим визитом сцену нашего Крайдрамтеатра. Популярность пьесы была так велика, что «Ксанф, выпей море», в одно время буквально превратилось в поговорку. Несколько раз ее телеэкранировали. Наиболее известна последняя экранизация с Калягиным, Табаковым и Полищук, но, мне кажется, что телепостановка Товстоногова 1960 с Полицеймако в главной роли с его мощным раскатом: «Где здесь пропасть для свободных людей?», - была сильнее.

Ш. Андерсон. "Уайнсбург"

 

«Роман» американского писателя - это сборник рассказов, тесно связанных друг с другом, как единым персонажем (в котором легко угадываются черты самого автора), так и некоторым подобием единого сюжета, - что ставит литературоведов на уши по поводу жанровой принадлежности этой смеси. Лучшее, что придумали советские литературоведы - это назвать «Уайнсбург» повествованием в рассказах.

В своих рассказах или «романе» писатель повествует о родном городке, затерянном в глубинах американского Ближнего запада. Если читать отдельные рассказы этого сборника, то, действительно, возникает ощущение листков из книги с утерянными началом и концом. Если же читать подряд, то, хотя на роман это и не тянет - нет ни традиционного сюжета в смысле раскручивающейся спирали, ни развития характеров, - но ощущение единства возникает. Хотя чтение это на любителя. И не потому, что это некая высоколобая проза и нужен мощный интеллект для ее понимания, а потому что требуется пристальное внимательное вглядывание в события и персонажи, чего озабоченному собственными проблемами читателю, который и берет-то книгу в руки, чтобы немного поразвлечься, вовсе ни к чему.

Впервые рассказы «молодого» (в смысле начинающего) немолодого (в смысле возраста) писателя были опубликованы в 1919 году и сразу были встречены сочувственной волной критики, определившей писателя в звезды первой величины американского литературного звездно-полосатого небосклона. А вот с читательским признанием пришлось основательно повременить: такой «нескладухе» трудно было найти поклонников в прагматичной Америке.

Характерно, что трудности возникли не только с читателями, но и с научной литературной братией, причем не только у себя, но и особенно за рубежом. Этот талант ставит в тупик, который продолжается до сих пор, несмотря на признанное им место в сонме классиков. Похвалы похвалами, а ступор ступором.

Главное, Андерсону никак не удается найти уютное местечко в сложившейся классификации и подыскать приличную родословную этому растрепанному нетопыристому стилю. Конечно, задним числом находят сходство Андресона с Э. Дикинсон, писавшей стихи не стихи, поэмы не поэмы, а какие-то поэтические обрывки, с философом Ч. Пирсом, так и не написавшем ни одной сколько-нибудь внятной статьи, а весь изошедший на записки, комментарии и т. п. Наконец, с М. Твеном, но не автором «Тома Сойера» и «Г. Финна», а пространного обрывка в «Автобиографии», где детское воспоминание о проведенном на ферме у дяди месяце подано одним куском впечатлений, обозванном «предтечей метода потока сознания».

Ни с чем таким, естественно, Андерсон, по своему глубокому провинциальному невежеству, знаком быть не мог.

Почему бы ни предположить просто и естественно, что у Андерсона не было предшественников, и он писал так, как писалось, не оглядываясь ни на авторитеты, ни на традицию. Любопытствуя насчет психологии творчества, обнаруживаешь, что писатель обязательно выдает свой метод и свой внутренний движущий его писать стержень. Причем, чаще всего не в интервью или статьях, а так мимоходом, где-то на обочине. Такой проговоркой у Андерсона, возможно, является доктор Рифи из рассказа «Бумажные шарики». Тот после смерти жены переоделся «в халат с огромными карманами, в которые постоянно засовывал клочки бумаги», «потом бумажки превращались в маленькие тугие шарики, и когда карманы оказывались набиты доверху, доктор выбрасывал шарики прямо на пол». Доктор «трудился без устали, бесконечно разрушая то, что создавал. Он воздвигал маленькие пирамиды правды, а потом одним ударом превращал их в руины, чтобы вновь из обломков правды воздвигать новые пирамиды». Зимой, накануне смерти жены, «доктор прочел ей все, что нацарапал на клочках бумаги. Он прочитывал написанное и тихо смеялся, а потом снова засовывал бумажки в карман, и там они превращалась в маленькие тугие шарики».

Должно быть, именно так и писал сам Андерсон, так пишут и писали многие и многие до него (Монтень, Гоголь хотя бы), но у него первого хватило духу сделать это сознательной писательской установкой, а не неким подготовительным этапом. Ибо, читая «Уайнбург», замечаешь не столько растопыренность рассказов, но искусность этой растопыренност. А то, что современные ему американские критики (тогда еще сами не очень-то признанные) сразу оценили этого писателя, говорит, что американский литературный дух двигался в этом направлении, и нашел такой способ выражения именно соответствующим себе (примеры Дикинсон, Пирса, да и, что греха таить, М. Твена - только подтверждают это).

Как Андерсон пришел ко всеобщему признанию - это отдельная увлекательная и поучительная история. Ему удалось (благодаря критиками из периферийных американских журналов, в основном чикагских) затесаться в кружок Г. Стайн, строившую из себя этакую покровительницу молодых американских талантов. Оттуда Андерсон оказал влияние на молодых околачивавшихся вокруг этой дамы писателей, прежде всего Э. Хемингуэя и Фолкнера. «Ты — деревенский парень, и все, что есть у тебя, это клочок родной земли, который можно прикрыть на карте почтовой маркой», - сказал последнему Шервуд Андерсон, а уж Фолкнер впоследствии постарался раструбить, что именно так он утвердился в своем призвании.

В это время Америка оказалась главной победительницей во второй мировой войне, и вместе с международным авторитетом и силой в фавор вошла и ее культура. Так фолкнеры, хэмингуэи, дос пассосы из, пусть самобытных, но писателей маргинального культурного пласта, разом перекочевали в главный поток, по-ихнему «мейн стрим». Бросились у них брать интервью, раздавать нобелевские премии, интервью брать, а те: да мы, конечно, писатели великие, но есть у нас Шервуд Андерсон, вот это писатель - всем писателям писатель. Так Шервуд Андерсон был включен в мировую литературную элиту. Характерно, что первая экранизация короткометражного фильма на сайте, посвященном писателю, датируется 1957 годом, а полнометражный фильм - только 1986. Монографии же о его творчестве появляются не ранее середины 1950-х гг при официальной дате смерти - 1941.

Литературная слава, увы, во многом определяется местом и временем рождения писателя, и если, скажем, Бразилии или Индии суждено стать мировыми державами, то М. д'Ассиз и Тулси Дас еще забьют Хемингуэя или Данте.

Второй составляющей его популярности стал как раз его растрепанный метод. Сам того не подозревая (ибо он писал так как пишется), Ш. Андерсон стал представителем модернизма. То, до чего он дошел по своей провинциальной безграмотности и ограниченности (всевозможные приемы «потоков сознания», «коллажности», «плюралистичности восприятия» - Бахтин это обозвал полифонизмом), оказалось созвучным тому, до чего европейские рафинированные и утонченные интеллектуалы дошли от пресыщения своей избыточной грамотностью.

Весь модернизм укладывается в прокрустово ложе примитивной поэзии «что вижу, то и пою». Или, как изящно выразился Андерсон в своем «Уайнбурге»: «Вначале, когда мир был юн, было много мыслей, но не было такой вещи, как правда. Человек сделал правдами себя, и каждая из этих правд была композицией множества темных мыслей. И все вокруг в мире оказалось правдами, и они были прекрасны».

Кстати, признание Андерсона в Европе бумерангом перекинулось в Америку: бренд сделал свое дело. Но, похоже, он так и остался не принятым читательской массой. Из собранных на его сайте откликов чаще всего прослеживается такая мысль: «Как он здорово изобразил американское захолустье, как живое. Но уж больно он как-то бессвязно пишет». То то и оно.

М. Горький. "На дне"

«Старик», рисунок М. Нестерова.

 

Сюжет пьесы самый что ни на есть криминалистический: живущий в ночлежке вор по наущению своей любовницы - молодой красивой жены хозяина ночлежки убивает этого самого хозяина. Криминальный сюжет давал возможность развернуть интересный детектив, но когда в русской литературе сюжет играл главенствующую роль? (Заметим, что в 2007 году представители «нового русского кино» сняли-таки по горьковской пьесе боевик, который мне посчастливилось не посмотреть). Вокруг этого любовного треугольника роится масса народу - обитателей ночлежки. Они без конца говорят меж собой, спорят - и эти-то тары-бары-растабары и составляют главное содержание пьесы. Герои так увлеклись спорами, что уже после естественного конца пьесы - развязки - проспорили еще целый акт.

Пьеса была написана в конце 1901 - начале 1902 гг. и первоначально называлась «На дне жизни». Горький одному из первых дал пьесу на прочтение Бунину, а тот, еще даже и не заглянув в рукопись, зачеркнул слово «жизни». Литературный анекдот, но весьма правдоподобный: очень уж писатель был податлив чужому мнению.

Впервые поставлена была пьеса 18 декабря 1902 г. в Московском Художественном Театре режиссерами К.С.Станиславским  и Немировичем-Данченко, причем с большим успехом. Было любопытно глядеть, как на премьеру собралась разряженная, расфуфыренная публика, включая членов семьи московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича, и с неотрывным вниманием наблюдала за жизнью бомжей. В таких случаях историки говорят: «Нам трудно понять, почему это было так, но это факт». Правда, в отличие от античных времен, когда нам сложно что-то понять из-за недостатка фактов, здесь трудно что-либо понять ввиду их полнейшего переизбытка.

Пьеса как вихрь захватила не только театральный, но и общественный мир той эпохи. Как ни странно, но ее криминальный сюжет как-то сразу выпал за борт внимания, и весь интерес завертелся вокруг двух второстепенных персонажей пьесы: бродяги Луки и карточного шулера Сатина (некий рассудительный американский зритель вполне резонно замечал, что настоящим героем пьесы должен быть слесарь Клещ, который хотя и «на дне», но трудится не покладая рук).

Лука, этот «моральный жулик», по выражению самого писателя, нагло обманывает несчастных людей, доказывая им, что в жизни не так все плохо, и надежда на более достойную жизнь всегда есть. Правда, в отличие от политических и бизнес-жуликов, его обман не преследует никаких личных корыстных целей, а движим состраданием к людям.

«И...чего тебе правда больно нужна...подумай-ка! она, правда-то, может, обух для тебя...»

Карточный же шулер Сатин, бездельник и фразер, задетый проповедью Луки, и ударившись в размышления по этому поводу, приходит к мысли о вредоносности утешительной философии: «Человека не жалеть надо, а уважать».

Разделял ли подобные мысли сам автор? Вопрос сложный, хотя Горький и без конца говорил, что «основной вопрос, который я хотел поставить, это - что лучше, истина или сострадание? Что нужнее? Нужно ли доводить сострадание до того, чтобы пользоваться ложью, как Лука?». А на свое 50-летие, прямо на юбилее, так даже набросился на некоего профессора литературы, который в поздравлении хвалил его за Луку, который «милость к падшим призывал»: ложь старца Луки, пыхтел Горький, играет реакционную роль. Вместо того, чтобы звать на борьбу против неправедной жизни, он примиряет угнетенных и обездоленных с угнетателями и тиранами. Эта ложь - выражение слабости, исторического бессилия.

Прокламируемая точка зрения Горького полностью совпала с декларационно-гуманистическим пафосом советской литературы, и мы в школьных сочинениях без конца превозносили Сатина и порицали Луку. Возможно, так думали и многие современники Горького, и, наверное, Лука бы так и остался в роли безответного персонажа, которого так лихо, а главное красиво отстегивает Сатин, если бы не Москвин - первый исполнитель роли старика. «В Луке Москвина поражала чуткая, пристальная наблюдательность и способность художественного обобщения. Было такое впечатление, что для всего Луки художник написал предварительно сотню этюдов «бродячей Руси», с придорожной «странной братией», бороздившей русские проселки», – отмечал влиятельный театральный критик начала XX века С.Н. Дурылин, заметим, сам поклонник и знаток русского народного православного быта. Вопреки указаниям Горького, что Лука страшнее самых страшных врагов человечества, актер создал своего Луку, увидел в нем доброе человеческое начало, разглядел за его утешительством призыв к лучшему, еще сохранившемуся в душах людей, чтобы сами они попробовали выбраться со дна жизни. Трактовка Москвина стала преобладающей на русской сцене.

Из-за этого Горький нервничал: «Ни публика, ни рецензята – пьесу не раскусили. Хвалить – хвалят, а понимать не хотят. Я теперь соображаю – кто виноват? Талант Москвина-Луки или же неуменье автора?»

Трактовка Москвина стала преобладающей на русской сцене, а в настоящее время маятник оценки пьесы качнулся в сторону Луки как положительного персонажа: «ложь во спасение необходима. Лука старается дать погибающим людям хоть какую-то надежду. Он утешает их, успокаивает. Несет хоть и небольшое, но облегчение обитателям «дна». Все же остальные клянут жизнь... и грешат, грешат, грешат. А человек живет надеждой!.» - пишет современный критик (фамилию не знаю, потому что взял цитату, ставшую, благодаря Интернету, крылатой, из реферата).

Но не всех наших современников удовлетворяет такая точка зрения. «Я озадачен характером Букузена Хидари (Лука - речь идет о фильме А. Куросавы 1957 г, перенесшим действие пьесы на японскую почву). Это что, Хидари хорош? Если он хорош и успокаивает бомжей («dispossessed»), подтверждая их иллюзии, значит это, что самообман - добро», - недоумевает американский зритель, лишний раз подтверждая, что Горькому, действительно, удалось нащупать одну из болевых точек человеческого существования, поставить вопрос, который как ни верти, разрешить не удастся, но и не ставить его невозможно.

И лишь раз всесильность позиции Луки разрушается любопытным фактом. Некий современный французский режиссер Jean-Claude De Bemels поставил пьесу Горького, доверив исполнение ролей настоящим клошарам. Пьеса имела и имеет в Париже громадный успех.

«Но как вы вернетесь после такого успеха снова на улицу?» - спросили у одной из актрис. «Не знаю. Знаю только, что нам уже никогда не забыть горьковских слов: «Человек - это звучит прекрасно, человек - это звучит гордо».

Современная карикатура на пьесу Горького.

"Беовульф"

Кусочек рукописи книги.

 

Эпическая поэма «Беовульф», написанная первоначально на староанглийском языке и названная много позднее по имени главного героя, повествует о подвигах богатыря и его уничтожении разных чудовищ, главными из которых являлись Грендель и его мать. В отличие от других эпических сказаний, где главного положительного героя непременно сопровождает виктория, Беовульф, убивая врага в решающей схватке, получает смертельную дозу железа в грудь сам. Это придает всему сказанию трагический оттенок гибели настоящих героев и измельчанию последующих поколений.

Любопытно, но поэма, несмотря на всю фантастичность своего сюжета, имеет вполне реальные корни, и современные историки - разумеется, с привлечением допматерила - вполне восстанавливают события V в н. э. в Скандинавии, где и происходит действие. Например, очень реалистичен в поэме рассказ о набеге короля Хигелака во Фризию, имевший место в 516 г. Сама поэма, как полагают, была записана почти по горячим следам событий где-то в VII в, но уже в Англии. Впрочем, обрывки поэмы находят и в других местах, как в Англии, так и в Скандинавии, особенно в Ю. Швеции, где вышеозначенный Беовульф и был королем.

Долгие столетия «Беовульф» служил для развлечения и поучения англосаксам, пока норманнское завоевание Англии не положило конец прежней культуре острова, после чего поэма ушла из реального обихода, хотя в списках в различных аббатствах полеживала себе и полеживала. По крайней мере, уже в 1700 г существование текста входило в библиографические списки так называемой коттоновской библиотеки (в этом году, собственно говоря, и был составлен каталог библиотеки при ее передаче сэром Дж. Коттоном, внуком собирателя древностей), где, кстати, оказались и совершенно уникальные тексты древнерусской письменности.

Однако первыми на этот текст обратили внимание вовсе не англичане, а скандинавы. Датчане, озабоченные своим имиджем и приписывая себе, что у них история еще «посвыше», чем кое у кого, в 1786 году поручили некоему исландцу (Торкелину), известному доке по части древностей, разобраться со всей скандинавщиной, где бы она ни находилась. Изрядно попортив глаза над коттоновским манускриптом (обратите внимание на приложенную к тексту линеечку на фотографии), он выдал пересказ поэмы на латинском языке.

Но и это не вразумило англичан, обычно таких скрупулезных к своему культурному наследству. И лишь после того, как прерафаэлиты в конце XIX века вдруг забарабанили про средневековое наследство, поэма за компанию попала в поле их зрение - да так прочно, что в 1895 году один из них, поклонник ремесла и противник фабричных изделий, У. Моррис  перевел ее на современный английский, - «Беовульф» наконец-то прошествовал на свое место в классические списки английской литературы, где пребывает и до сих пор.

Правда, до последнего времени пребывал он там на почетном положении музейного экспоната. Первая популярная экранизация относится к 1977 году, в 1987 г в роли Беовульфа выступил Шварценеггер, и этим достаточно обрисован характер фильма, а начиная с экранизации 1999 года, почти ежегодно из «Беовульфа» что-нибудь да сотворяют. Это значит, что в постоянном поиске нового и дразнящего попса добралась и до староанглийской поэмы.

Больше повезло богатырю с литературой. Наряду с комиксами и фэнтези, поэма послужила толчковой планкой и для интересных литпроектов. Как и в случае с другим средневековым хламом, пионером здесь выступил небезызвестный Толкиен. В 1936 году он написал ставшей классической критическую статью («Монстры и критики»), где с одной стороны выступил против тиражирования сюжета в качестве боевиков (ведь не было же этого тогда, но предвидел он это, предвидел), с другой - против того, чтобы рассматривать «Беовульф» как исключительно исторический источник, чем тогда поголовно увлекались многие английские историки, утверждая, что поэма имеет самостоятельное художественное значение.

Он, в частности, одним из первых обратил на своеобразную особенность английского эпоса: в отличие от других раннесредневековых сказаний, «Беовульф» содержит сильный христианский элемент, причем органически вплетенный в повествование. И смерть Беовульфа в финальном поединке рассматривается неизвестным автором как наказание за его прошлые грехи, причем в виде тонких намеков мысль, что богатырь ведет себя не совсем по-христиански и будет за это расплачиваться, прослеживается с самого начала поэмы. Таким образом, мотив неотвратимости возмездия придает сюжету напряженность, в то время как в языческом эпосе герой просто убивает направо и налево.

Подогретый статьей Толкиена, «Беовульф» ринулся в мастерские переводчиков, пересказчиков, продолжателей и интерпретаторов. Одним из нашумевших переводов стало творение Хини (1999), на голову которого посыпалось столько стрел, включая Нобелевскую премию, что он не успевал поворачиваться для отражения: ему бы сноровку Беовульфа. В вечном споре ревнителей осовременивания классики и догматичной верности оригиналу он избрал первый путь, но с определенной натяжкой. Не вводя в действие ни танков, ни самолетов, никакого свермодернового оружия, как в экранизации 2008 года (Викинги), Хини пошел на равноправное присутствие в тексте современного английского языка, включая жаргон, отчего посланники стали «депутатами», толпа, приветствующая богатыря - «фанами», поединок с Гренделем – «захватывающим шоу». Заметим странную особенность, кому сегодня раздают Нобелевские премии. Не вдаваясь в оценку художественной ценности перевода, можно однозначно констатировать, что он может иметь исключительно внутрианглийское значение. «Зачем переводить мой труд на русский язык? - отвечал сам автор на вопрос нашего журналиста. - Для неанглоязычника этот перевод ничего не скажет. Лучше переведите саму поэму». А почему бы и в самом деле не попробовать?:

Heald юū nū, hrūse,      nū hæleр ne mōston,
eorla æhte.      Hwæt! hit ær on юē
gōde begeāton;      gūр-dēaр fornam,
feorh-bealo frēcne      fyra gehwylcne,
lēoda mīnra, юāra юe юis līf ofgeaf,
gesāwon sele-drēam.

«Я выражаю словами мою благодарность Правителю, королю славы, вечному Лорду. За сокровища, на которые я глазел, за то, что мне было позволено победить таких монстров для моего народа, прежде чем пришел день вечного сна».

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.