Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 74 (декабрь 2010)» Критика и рецензии» Потерянное поколение (Сыроежкин и другие)

Потерянное поколение (Сыроежкин и другие)

Ермакова Анастасия

ПОТЕРЯННОЕ ПОКОЛЕНИЕ…

 

И совсем не в мире мы, а где-то

На задворках мира средь теней…

                                 Н.С. Гумилев.

Мы рождены временем, мы дети его. Эпоха и цивилизация диктуют свои законы. Мы впитываем с молоком матери те или иные образцы поведения, участвующие в формировании определенных мировоззренческих позиций. Родители, школа, ближайшее окружение, средства массовой информации, политика государства сформировали в новую эпоху потребительский тип личности, не имеющей собственного эстетического вкуса, чувства прекрасного, лишенной ценностного ориентира в материальном мире прагматизма и цинизма, в мире со смещенными морально-этическими координатами. И роль слова, в т.ч. современного поэтического слова, заключается в оказании помощи поиска истины и себя, основ жизни и мироздания, которые необходимо объяснить и раскрыть с иной стороны, недоступной взгляду обывателя, у которого призма ценностей и оценок затуманена, соответственно мир, на который он смотрит, размыт и скуден. Базовая роль слова лежит в плоскости эстетики прекрасного, способной преобразить и изменить мир, расширить горизонты зрения, стать лучом света, который ворвется во мрак сознания и забот, рассеет чад удушающих проблем, на миг вернув радость бытия; или дать пищу к размышлению, осветив новый угол зрения, иной способ понимания закрытому, ограниченному и инертному сознанию. Его функция заключена не столько в утилитарной плоскости: говорить о жизни, поднимать актуальные проблемы действительности, «жечь глаголом сердца людей», призывая к конкретным действиям и решению этих самых проблем. Но и чистое искусство, искусство для искусства имеет свою задачу, которая лежит в плоскости искупительно-спасительной силы слова. То, каким будет мир, зависит от слова: оно смягчает и приукрашает реальность, оно должно вдохновлять и давать силы, помогать жить и быть самой жизнью. В военные годы оно звучало как молитва, оно уберегало, охраняло и спасало, поднимало потерянный дух, опереться которому уже было не на что. Например стих-е «Гестапо»:

Под вечер в гестапо ее привели,

Прикладами били сначала.

Стояла она чернее земли,

Как каменная молчала.

Когда ей руки стали ломать

На исходе бессонной ночи,

Крикнула партизанская мать

Немцу в бесстыжие очи.

Сказала, были остры как нож,

Глухие ее слова:

«Труд твой напрасный: меня убьешь,

Россия будет жива.

Россия тысячу лет жила,

Множила племя свое.

Сила твоя, ледащий, мала,

Чтобы убить ее…»

И многие другие стихи тех лет звучат по-особенному, имеют свою музыку, недаром многие из них стали песнями. Такой песней и молитвой звучат стихи В.С. Котеленца:

Я переживу голод и нужду,

Ненависть и стыд, злобу и молву,

Страх, обиду, боль

Я переживу.

Все переживу, веря и любя…

Но не дай мне Бог –

Пережить тебя…

Его стихи – это поиск Бога: Бога в себе и себя в Боге, что, на мой взгляд, необходимо в поэзии и особенно актуально в ситуации потери опоры  и ориентиров в современном мире, и поэзии «потерянного поколения». Стихи Валерия Степановича о душе и для души, о жизни и для жизни:

Вода огонь в себе таит,

Как ангелы чертей,

И жизнь большая состоит

Из маленьких смертей

 

Снедая дух, пирует плоть.

Слепы поводыри.

И бьется запертый Господь

У каждого внутри.

Это особенно актуально, когда в поэзии закрепилась деструктивная игра смыслами, переворачиванием и профанацией культурных, исторических дискурсов, разрушительном смехе над вечными ценностями, уничтожающим всякие опоры, что характерно для художественного метода В. Сыроежкина:

Камень в воде нарезает круги, да и АНГЕЛЫ,
          Думаю БЕСЯТСЯ, но что нам до этого.
          Ведь язык – это и дом бытия, и хлев его, и ясли, и если хотите
          СЛАЙСЫ.
          Да, постмодерн все на места расставил. Теперь мы знаем, что
          Значит ФОНО=ФАЛЛО=лого.

Происходит деконструкция языка: слово теряет всякие значения и смыслы – переносные и символические, и просто словарные. Вихрь посмодернистского мышления вносит хаос, рождая патогенное, энерго-негативное слово, лишающее сокровенного: ангелы и бесы – суть одного – хаоса и деструкции. Нет дифференциации и иерархии, нет порядка и гармонии, космоса. Это поток блуда и грязи, исторического мусора и распадающихся пластов реальности:

Самолет оторвался от ветки,

Черенок от лопаты высох.

Я порылся в твоей барсетке,

Есть ли в этом сакральный смысл?

Может скажешь мне, жук-навозник,

Для чего копошишься в супе?

Старый, пьяный, рябой Ярмольник

С помелом в вертикальной ступе.

Хамоватый, нездешний, нищий

Под косые свирели воли,

Я ищу себя в пепелище

Полудохлым обрубком боли.

Над рекламным щитом смеркалось.

Я запрыгивал в бочку с квасом.

Может скажешь, мне, Уго Чавес,

Почему я пою не басом?

Я опять опоздал на вынос,

В морозилке прокисли пельмени,

Ты меня постоянно пилишь,

Вглубь пещеры уводят тени.

Я бегу, надрывая мышцы,

Ошалело считая ступени

А за мною бегут убийцы –

Афродиты в кипящей пене…

 Трэш, травестирование, спекулятивно-рассудочное мышление, искусство метафизики мусора и испражнений: «Невозможно Россию любить / А возможно ее только выкакать!», все то, что М.Н. Эпштейн называл «всеприемлющим и безотказным дном, последней урчащей воронкой, куда спускаются разложившиеся отходы прежних величавых форм и грандиозных идей ». Даже эксперимент, аллюзивная игра, игра со смыслами и словами не всегда удается, казалось бы, с годами стиль и слог должны шлифоваться, алмаз должен становиться бриллиантом, но мы видим обратное в стих-и от 16 апреля 2010г. «История о Графиях», в чем признается и сам автор:

Начну пожалуй так:

Жил граф в поместье…

Нет лучше «Джеффри Тейтум, особняк…»

Еще добавлю пальм

Под псевдонимом Быков или Литвинков

Опубликую (лучше Интернет) свой скетч

О «сумрачных графьях», которые искали и искали

Старый одноручный, артефактный меч…

О, улицы Москвы, Нева, ее гранит…

Я просыпаюсь.

От поэзии тошнит.

Я честно – и, пожалуй, только в этот раз. И с рифмой и, блядь, с ритмом разосравшись…

Кишечную палочку текста. Сблевываю в унитаз.

Пошатнувшийся мир, закат культуры, свобода, которая привела к вседозволенности – основные мотивы стихотворений В. Сыроежкина:

В культуре ничего интересного нет:

Здесь пожарные шланги упавших комет,

А на крыше скрипач, а в могиле атлет.

Опоясавшись длинной волной кинолент

 

Я из бочки кричу: Интересного нет!

Желудевая падь – это худший минет!

Я пришел дать вам волю на кордебалет!

Покупайте транзисторы! Вот мой совет…

В. Сыроежкин принадлежит к арьергарду как типу последнего мироощущения. Его герой застревает в прошлом с тетей Ирой, тетей Ксюшей, дядей Сашей, слесарем Петей, в древних философских трактатах, литературной традиции, классики, которые пытается сбросить, что называется, с корабля. Герой Сыроежкина с раздваивающимся сознанием:

Другое сознание силилось выжить

И слиться в порыве с моим.

А я окольцованный тоннами книжек

Практически непобедим.

Другое сознание было безусым

И пахло сливным бачком…

Первое сознание не находит себя в мире, оказывается невостребованным, не к месту, начинает доминировать второй тип сознания, силясь сбросить с плеч своих бренный мир.

Первый тип героя – пассивный потребитель:

Он питается майонезом

И кондитерской сладкой сдобой.

Вечерами сидит у экрана

С молчаливой тряпичной особой.

Никому не сказал: «Простите»

И «Пардон» от него не звучало –

Потребитель чужих соитий –

Человек под названием «САЛО».

второй с маской дурака, дебила и страхом любви:

В замороженном виде я рыба.

В положении сверху – рак.

Я настолько массивная глыба,

Что скорее всего – Дурак.

 

Если кажется угол красным –

Ты плотнее прижмись к рулю.

Ты ведь знаешь насколько опасно

Говорить: «Я тебя люблю!»

Третий тип героя циник с лирическими склонностями:

После дождя даже дышится лучше.

На то он и дождь наверно.

А если дождя не бывает неделю –

Любому наверно скверно.

А если закапает с неба дождик,

То сразу открою зонтик,

Зачем я пишу о дожде и о «зонтик»?

Я видимо ебнутый циник!

Циник, А может быть ценник: к слову о том, чтобы ценить.

В целом, это герой-бунтарь, претендующий на роль демиурга: «Я знаю, ведь я – созидаю. / Когда-нибудь ты поймешь», не отвергающий Бога: «О, Боже, хочу оснований, / Чтобы тебя ненавидеть. / Пока не найду, неистово буду любить…», но заблудившийся и потерянный:

Если он есть – это чудо.

Если нет – беда.

Откуда мы все ОТКУДА?!!

Откуда мы все и КУДА?!!

Если глаза как уши

Если в рогах кишки

Если ты веришь в души…

…сажай на полях корешки.

Поэтому герой вступает в поединок, отвергая мир, чтобы в этом дистанцировании понять себя, осознать свою самость и инаковость; чтобы утвердиться в мире, он ищет другие основы:

Я постоянно извергаю бред –

Но он один и есть моя основа!

Отвергнутый этим миром, не нашедший иного, он движется в пустоту, тогда в стихах появляются образы зомби, покалеченного миром человека:

Хамоватый, нездешний, нищий

Под косые свирели воли,

Я ищу себя в пепелище

Полудохлым обрубком боли.

Таким образом, это тип лишнего человека, непричастного и обособленного от жизни – культурных, исторических традиций, семейных связей, но в то же время героя, разделившего свою лишность, одиночество, неукорененность в бытии с этим миром, который стал призрачно-безлюдным: «шерстяная игрушка мама», «молчаливая тряпичная особа», «человек под названием «сало». Моделируется мир, в котором сложно найти человека и быть самому просто человеком:

Полный ворот махровой трухи.

Человека хочу, человека.

Ты меня не клади в носки.

Я калека, я просто калека.

Мир отвечает герою тем же, эхом разрушения. Герои В. Сыроежкина и Д. Мухачева, оказавшись в типичных обстоятельствах жестокой современной действительности «разночтений, разборок, обид», «телевизора, коньяка, мармелада», трамадола, кока-колы, «интернета и трип-хопа, наркотиков, кофеен и подружек, террористов, новостей, проблем Европы», «любовниц и бильярда, свежевыжатого сока по утрам» - реперезентируется условно-исторический хронотоп, оказываются неспособны его изменить, романтический бунт, определяемый формулой бегства из убивающего и сковывающего пространства, атрибутированного приметами времени, «эпохой стресса», осуществляется через уход от реальности в собственный внутренний мир и метафизику. Герой Мухачева - обычный человек, который состоит из «воды, амбиций и детских травм», совершает трансцедентный прорыв, его поведение диктуется этими трансцедентными нормами (свободной волей, бессмертной философствующей душой – «необузданного внутреннего зверя, что живет в любом из нас», бросающегося в битву с миром в поисках Бога и любви, которые находит в самой жизни: «Несмотря на свою оголтелую мрачность, вся рефлексия моя / не портит мне удовольствия от радостей бытия: / пробежала собака, упала звезда, на щеке приютилась слеза», находит в мире природы, сливаясь с ее красотой душой, всем своим существом:

я отрезан, оторван совсем и пока молодой,

я люблю голубей, голубей на своем подоконнике,

снег сухой на ладони, вечерний поход за едой.

Любовь и тепло - концепты того идеального мира, в поисках которого находится герой Д. Мухачева, концепты, которые позволяют вернуть смысл бытия. Жизнь обретает смысл в сопребывании с другим:

Мне тепло потому, что ты существуешь где-то: 
          Высокомерная, нежная и чужая. 

Возлюбленная, по словам Новалиса, это «сокращение  вселенной; а вселенная - продление возлюбленной...», мир в этом раскрытии другому и для другого обогащается игрой и богатством новых красок, другой и становится этим миром, целой вселенной. Но если другой отвергает, то и мир в лице другого (этим другим в стихах М. Мухачева также является мама) поворачивается спиной, наступает смерть и одиночество:

Да, ты прав, на армагЕддон не похоже,
это что-то пострашнее...ну и ладно!
Ну и черт с ним! Будем дальше жить, как жили:
пить коньяк, играть в бильярд, крутить романы.
Дни идут, и стынет жидкость в наших жилах,
и давно не верят нам родные мамы...

Герой Мухачева тот же лишний человек, неукорененный в бытии, бунтующий и пытающийся взлететь, но сломанный и покалеченный:

Феномен выученной беспомощности усложняет всё.

Неврастеник, не вросший в жизнь, не способен к реально великим делам,

все это знают, хоть мнит себя гением сей человеческий хлам.

Если внутренний бунт героя-нонконформиста в поэзии В. Сыроежкина вербализуется в слово-бред, слово-блуд без смысла и цели, без адресата, застывая в пустоте, холоде равнодушия мира, и его поэзия есть продолжение его образа жизни, уводящая в бездну мрака и пустоты, обрекающая героя на вечные муки ада, которые начались на земле, то в поэзии
Д. Мухачева рефлексирующий герой-маргинал, состоящий в многообразных связях с миром, но мыслимый одиноким, пытается подняться над миром бренным и земным, не ломая и деморализуя его, делая своим жизненным кредо слова Бертрана Рассела: «Преследование истины, когда оно ведется искренне –
Должно игнорировать моральные ценности
», что наблюдается у Сыроежкина. Правда тогда не совсем понятна истина, либо поиск осуществляется не теми методами, либо не в том месте. Герой Мухачева сбрасывает себя данную реальность, не вступая в открытую борьбу, он просто он просто поддается эскапизму, уходя в иную реальность, где сопребывает с суккубами и демонами.

Действительность же оказывается пустой, скучной, безликой. Люди-овощи – тезис, который звучит все чаще в современном мире и существует в поэзии сегодняшнего дня под разными формами. Он поднимается и в творчестве омской поэтессы Анастасии Карпета: «Люди как овощи: /
Растут. Созревают. Портятся. / Такая вот несуразица»,
и поэта из Новосибирска:

Мимо проходивший алкаш
          предложил купить несколько книг.
          Мы отказались. Он заумолял.
          Мы отказались. Он обмяк и поник.
          Я отозвал его в сторону.
          Познакомился и протянул стакан.
          Сквозь ржач датых парней
          услышал полушепот "баран".
          Эти люди мне были не интересны,
          впрочем как и многие другие люди…
Старик за 200 г терпит унижения со стороны юнца безнравственного, грубого и циничного, за своей жестокость скрывающего собственную слабость и бессилие.

Михаил Трифонов как еще один представитель поколения «двадцатилетних» в своих стихах успокаивает: «Мы здесь ненадолго, мой друг, мы совсем ненадолго». Может быть поэтому, чтобы скоротать эту недолгую жизнь и бесконечно долгие вечера, молодость ищет развлечений, потеряв смысл и высокую цель своего существования:

Просчитаны ходы и партии - только без толку:
          Мы созданы, чтобы продать эту жизнь за гроши.

Представленные сами себе они находит эти развлечения в алкоголе, пошлости, мнимой крутости, жестокости, проявляющей слабость, замкнутый круг  и движение в пустоту бездуховности в предметном мире шмоток и дорогих машин:

Из Чаплина и в Точку,
          Не заезжая в Граник,
          Дочурки и сыночки
          На папином Ниссане,

На мамину зарплату
          Потягивают Ягу.
          Реальные ребята
          Тусуют на Чикаго!

Встречаются на цуме,
          Катаются ночами:
          Она сегодня в Пуме,
          Он в Дольче и ГОПане!

Они лишены самого главного - любви и внимания, который замещен был благодаря родителям миром денег: они лишенные этого, теперь стремятся заполнить эту брешь своей жизни, просверлив черную дыру цинизма в молодой душе, подменив ценности – на смену материальной бедности пришла скудость чувств и душевного тепла, справедливость стала жестокой, правда критичной, честь уступила высокомерию, приветливость сменилась лицемерием и преследованием личной выгоды.

О жизни поколений замечательно и удивительно точно сказано в стих-и В. Токмакова, подводящего своеобразные итоги:

Ничего не получается,
          поколенья не встречаются,
          разминулись на пути.
          Одинокие, тревожные,
          с направлениями ложными,
          с пеплом Феникса в горсти,

гениальные - ненужные,
          перепившие - недужные,
          параллельно не сошлись.
          Не узнавшие про главное,
          не обласканные славою, -
          мимо, мимо мчится жизнь!

Тема потерянного поколения в новейшей поэзии есть трансформация проблемы лишнего человека, поставленной в первой половине Х1Х в. относительно героев Грибоедова (Чацкий), М. Лермонтова (Печорин), А. Пушкина (Онегин) и др. Представителям потерянного поколения присущи романтический бунт и уход от реальности в мир идей, мир высокого, очищающего, обновляющего, преображающего или мир бездны и ада, мир проклятых, падших и развращенных. Художественная реальность В. Токмакова синкретична, герой многоипостасен, интенция направлена на широкий круг проблем. В данном же стихотворении герой пребывает в трех измерениях: душа героя, рвущаяся к высоким идеалам, устремляющаяся в небо, средством изображения которой становится эстетика романтизма с его эскапизмом и идеалами: «Манит нас страна далекая, / манит небо нас высокое…»; разум и сознание героя, образующие единое целое с действительностью, трезво ее оценивающие и ясно понимающие, констатируют факты:

Нераскрытые, забытые,
          безразличием убитые,
          на помойку нас, на слом!

Для чего мы предназначены -
          все осталось нерастрачено,
          сваленный в чулане хлам.
          Мы не ноем - терты, мечены,
          мы свободой не долечены, -
          серп и молот, что? Что, Храм?!

Здесь репрезентируется некрасовская концепция жизни русского человека с фольклорными напевными интонациями, лексикой, образной системой, но через дистанцирование от храма и равнодушие, присущие поэтике В.Н. Токмакова, обнаруживается отъединение от Бога и мира. В этих же строчках обозначена причина потерянности – несвобода. Сам В.Н. Токмаков об этом писал так: «Мое поколение - это поколение между. Мы как мостик между советской эпохой и первыми годами перестройки: мы закончили школу в 1985, и нам говорили, что именно мы, новая молодая интеллигенция, станем творцами будущего нашей великой страны, нерушимого Советского союза.

Но СССР рухнул. По нам пройдут следующие, а мостик, в конце концов, обветшает - и тоже рухнет…». Но герой Токмакова становится тем самым творцом будущего: «Победитель! Тебе достанется мир…». В ранней поэзии это представлено богоборческими мотивами: герой, отъединяющийся от Бога, претендуя на его место, в конце концов, занимает его, что приводит его в бездну, экзистенциальному одиночеству и потерянности:

А мы – мертвецы?.. Мы – мертвые тени земли.

У нас были шансы. Но мы ничего не смогли.

 Если в поэзии 90-х гг. проблема потерянного поколения решалась в ракурсе богоборческих мотивов, поэтике демонизма, на философском уровне:

Я продукт наших дней, прагматичной, циничной эпохи.

Ты нес хлеб для людей. А достались им малые крохи.

Я живу на земле, и зачем мне Твое Неземное?

Если к людям – лицом, то получится к Небу спиною…

То в более поздних стихотворениях герой-продукт эпохи (что проявлено в поэзии Д. Мухачева, В. Сыроежкина и др. современных поэтов) трансформируется в мудрого старца, вечного скитальца и путника в этом мире, знающего все пути-дороги, выходы и входы и тупики в духе буддистской философии (отвергнутый Бог, круг рождения – сансара, воздаяние – дхарма) в зрелом творчестве В.Н. Токмакова:

В далеком городе спросили – как зовут?
          Откуда ты, куда идешь, старик?
          Я промолчал про имя и маршрут,
          но показал, где путь, а где тупик.

Мудрец пребывает в духовном покое, его мысль обрела точку опоры, он знает истину и согласует с ней свою жизнь, герой же В. Токмакова в последних опытах делает шаг, чтобы приблизиться к этому, но он больше тяготеет к типу мыслителя, который ищет и создает проблемы там, где обыденное мышление не видит проблем. М.Н. Эпштейн пишет, что «дело мыслителя – волновать поле мысли, пускать по нему волны, которые неизвестно пристанут ли к какому-нибудь берегу, понесут ли на себе корабль какой-нибудь концепции». Но видимо есть эти корабли, перенявшие эстафету, взращенные своим мэтром, учителем: так, стихотворения «На Новомихайловском» В. Токмакова и «Калека» В. Сыроежкина обнаруживают общие мотивы, концепты, образы и тему, никому ненужного одинокого безногого странника-калеку, постигшего мудрость жизни, с котрым происходит встреча героя, заблудившегося в мире, в своих желаниях и ценностях, самом себе, встреча в пространстве, где стираются границы социальные, возрастные и др. – бровка у В. Сыроежкина, кладбище у В. Токмакова, в этом пространстве происходит встреча с собой, результатом которой становится просветление (Токмаков) или новый уход в небытие и забвение – невстреча поколений. Поколение, о котором пишет Сыроежкин проявляет демонстративное пренебрежение и равнодушие, цинизм, в том числе тогда, когда речь идет о старшем поколении отцов:

Отец ничего не сумел,

Брат убивает рыбу,

А я на тебя подсел.

Отдай мне мою дыбу.

Мотив «могли / хотели, но не сумели» проходит красной нитью через все творчество В. Токмакова и звучит, в частности, в стих-и «На Новомихайловском» : «Господи, почему мы хотели, но ничего не смогли?!»  или:

Я спешил, но опоздал намного.
          Опоздав - вернулся, никого:
          век ползет калекою безногим…

Но в стихотворениях В. Токмакова представлена другая ипостась старика – не всевидящего старца, а старика, прожившего свой век: «…Стоишь на сцене, в окружении юных подонков, / Одинокий старик на грани нервного срыва…», старика, продолжающего борьбу и поиск человека и за человека:

Я вижу только дозволенные цензурой сны.
          Думаю, не я один такой калека:
          нас слишком долго не оставляли без присмотра одних,
          оставили – никак не можем найти в себе человека.

В стихотворении «Поколения» представлены четыре поколения, брошенных на произвол судьбы, которая обрекла их «потеряться» в войне и погибнуть, но у каждого был оберег, сохраненная любовь, она вела и спасала:

Мой прадед
вернулся в 1918 году
с первой мировой войны
живой,
проносив с собой в вещмешке икону
Богоматери со Спасителем.

Мой дед
вернулся в 1945 году
со второй мировой
живой,
проносив у сердца партбилет.

Мой отец
вернулся в 1963 году
с войны "физиков" и "лириков"
живой,
проносив в сердце
образы Че Гевары, Хемингуэя,
Ремарка и Твардовского.

Мой брат
вернулся в 1984 году
с афганской войны
живой,
проносив в кармане
фото любимой девушки.

У каждого поколения была своя вера, передававшая характер эпохи, и суть человека этой эпохи, на сей день идет интеллектуальная война, война на поле чувств, война полов: «Мне  физически больно и сложно тебя любить… / Это наша Чечня, будем подлыми – не умрем…», - пишет Т. Журавлева.

На смену циничному и потерянному поколению «двадцатилетних», принявших эстафету 30-40-летних, воспитанных ими, ставших их орудием и голосом, руками и мощью, приходит поколение «десятилетних», которые умеют чувствовать и быть сострадательными и отзывчивыми, которые способны любить и думать как поколение «тридцати-сорокалетних». Их спасает в войне не любовь, но сама борьба за свободу и умение жить по двойным стандартам. Они не знают запретов, поэтому свободны в своих появлениях, желаниях и чувствах, они не знают страха, поэтому непоколебимы и уверены...

В психологии выделяется пять основных типов временной перспективы – будущее, негативное прошлое, позитивное прошлое, гедонистическое настоящее, фаталистическое настоящее, включающих тип отношений человека с тем или иным временем. Автор – это, прежде всего, человек с собственной жизненной установкой, мировоззренческими позициями. Если творец создает произведение в области слова, которое является исходным материалом, то это слово и определяет его картину мира, претерпевающую художественную обработку в произведении, являющегося неким отражением авторского лица как человека с его чувствами, мыслями, взглядами, жизнью, облаченных с помощью изобразительно-выразительных средств и художественных приемов в определенную форму художественного произведения. Это произведение как вторая реальность есть суть внутренней скрытой жизни, внутреннего мира автора, его страхов и скрытых желаний. В этом случае, исходя из временной перспективы, можно дать классификацию поэзии «потерянного поколения». Так поэзия Д. Мухачева и В. Токмакова представляет негативное прошлое, определяющее появление мотивов потерянности, тяжелых ощущений, связанных с прошлым, отсюда проблема лишнего героя Мухачева и «поколенческая» поэзия Токмакова. В поэзии В. Сыроежкина актуализируется фатальное настоящее: о будущем здесь сложно говорить - на руинах прошлого невозможно построить будущее. В поэзии Е. Ожич и Е. Гешелиной точкой отсчета становится будущее: движение осуществляется по замкнутому кругу вокруг одной проблемы, границы между настоящем и будущем стираются и футурум нивелируется, отсюды мотивы смерти, боли и растерзанности у Гешелиной и поэтика старости у Ожич, корни которых растут из неукорененности в бытии, мира, что стал призрачно-безлюдным, породив новый тип лишнего человека и тезис – «люди мертвы»:

Во Франции перестали разлагаться трупы.
Они как живые лежат в могиле.
Их хотели сравнять с землею и закопать туда новые трупы.
Люди, а может, они живые?
Посмотрите, может, вы не тех закопали?
А может, вы сами лежите в могилах?
И надо бы вылезти, да сил не хватает… (Т. Журавлева)

 

Коментарии

Наталё | 26.12.10 12:19
Заинтриговало название. Стала читать. Сложновато пробиваться сквозь дебри умно закрученных фраз. Но ничего, это как-нибудь ) И без этого - сразу много вопросов к автору. Название... Яркое, хорошее - есть, что обсудить, опять же... но почему в заголовок вынесен Сыроежкин? Он что, самый яркий представитель? Или просто под рукой нашлось больше кго - ЕГО стихов? Ну.. если пишите статью, претендуете на серьезность - то и к материалу посерьезней можно было отнестись. А то у Вас начинается всё хорошо - со стихотворения А. Сурикова (если яндекс не врет, а кстати - принято писать авторство. А то у Вас не один раз такое. Еще новосибирского поэта, к примеру, не удостоили имени), затем резко перескакиваете на Котеленца. Зачем? С какой целью? Так и осталось непонятным лично для меня.Ну и, в общем, на этом потуга на сравнение поколений окончилась. Видимо, не получилось родить какой-то смысл. Дальше Сыроежкин, Сыроежкин и опять Сыроежкин (я тоже люблю его стихи, но это не повод размахивать ими, как транспарантом), плавно перетекающий в Мухачева. Откуда? Вдруг оказалось, что у них много общего... затем.. нет.. у Мухачева совсем другой герой.. а тут еще подоспели авторы из Омска и Н-ска... И опа! вдруг оказалось, что речь - о поколении 20-летних! К которому, видимо, принадлежит и Сыроежкин - к тому самому! потерянному! поколению 20-летних! А я-то как-то считала, наивно, видимо, - что существует поколение 30-летних, потерянное, ибо мы дети сумасшедших 90-х, дети хаоса, беспредельщины... ну чего там еще... И Сыроежкин вроде уже не мальчик... Короче, "всё смешалось в доме Облонских" (Л.Н. Толстой). Дальше все поколения перемешиваются, анализ скачет с одного на другое, и, наконец, вывод... про "десятилетних", на которых, видимо, вся надежда. На их чуткость, сострадательность и отзывчивость. Это на каких таких примерах сделаны такие наблюдения? Что-то, знаете, необходимость показывать деткам в 4-м классе фильм "Чучело" (ибо уже ситуация назрела) совсем не вдохновляет на подобные мысли. Сомнительно это. Но - спасибо за попытку.
patriot | 05.01.11 18:07
Более человеческий - сокращенный и "выпрямленный" - вариант статьи мы напечатали в 5-м номере "Барнаула-Литературного". Все же многовато сомнительных конструкций, которые вызывают у некоторых прямо-таки гомерический хохот (сам видел). Типа: "Если внутренний бунт героя-нонконформиста в поэзии В. Сыроежкина вербализуется в слово-бред, слово-блуд без смысла и цели, без адресата, застывая в пустоте, холоде равнодушия мира, и его поэзия есть продолжение его образа жизни, уводящая в бездну мрака и пустоты, обрекающая героя на вечные муки ада, которые начались на земле, то в поэзии Д. Мухачева рефлексирующий герой-маргинал, состоящий в многообразных связях с миром, но мыслимый одиноким, пытается подняться над миром бренным и земным, не ломая и деморализуя его, делая своим жизненным кредо слова Бертрана Рассела: «Преследование истины, когда оно ведется искренне –Должно игнорировать моральные ценности», что наблюдается у Сыроежкина." Так писать нельзя, и если автор не понимает почему - тем хуже для него. Ну а тревожить тени Печорина и Чацкого уж совсем моветон. Но! Я считаю, что и такие робкие шаги на критическом поприще надо одобрять. Так литполе и создается. Поэтому и печатаем))
patriot | 05.01.11 18:07
Более человеческий - сокращенный и "выпрямленный" - вариант статьи мы напечатали в 5-м номере "Барнаула-Литературного". Все же многовато сомнительных конструкций, которые вызывают у некоторых прямо-таки гомерический хохот (сам видел). Типа: "Если внутренний бунт героя-нонконформиста в поэзии В. Сыроежкина вербализуется в слово-бред, слово-блуд без смысла и цели, без адресата, застывая в пустоте, холоде равнодушия мира, и его поэзия есть продолжение его образа жизни, уводящая в бездну мрака и пустоты, обрекающая героя на вечные муки ада, которые начались на земле, то в поэзии Д. Мухачева рефлексирующий герой-маргинал, состоящий в многообразных связях с миром, но мыслимый одиноким, пытается подняться над миром бренным и земным, не ломая и деморализуя его, делая своим жизненным кредо слова Бертрана Рассела: «Преследование истины, когда оно ведется искренне –Должно игнорировать моральные ценности», что наблюдается у Сыроежкина." Так писать нельзя, и если автор не понимает почему - тем хуже для него. Ну а тревожить тени Печорина и Чацкого уж совсем моветон. Но! Я считаю, что и такие робкие шаги на критическом поприще надо одобрять. Так литполе и создается. Поэтому и печатаем))
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.