Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 75 (февраль 2011)» Проза» Как я испытал два с половиной когнитивных диссонанса в Нью-Йорке (рассказ)

Как я испытал два с половиной когнитивных диссонанса в Нью-Йорке

Рабичев Роман 

КАК Я ИСПЫТАЛ ДВА С ПОЛОВИНОЙ КОГНИТИВНЫХ ДИССОНАНСА В НЬЮ-ЙОРКЕ

 

 «Программа Work and Travel USA дает возможность студентам во время каникул одновременно  работать и и путешествовать в США в течение летних каникул»

Из буклета

I

 Все говорят: Нью-Йорк, Нью-Йорк. А меня тошнит от этого города. От одного этого слова тошнит.

Пройдет не так много часов, и я, стоя у облеванной мною стены в ожидании Растрелли, вспомню свою первую тошноту в Нью-Йорке, когда  негр повел меня к минивену.

С негра все и началось.

 Головой вперед, балансируя огромной тяжеленной сумкой, которую с ненавистью, но все же тащил – а куда бы я делся? сзади напирали и напирали - на занемевшей спине, протиснувшись сквозь узкий выход, я выбрался, наконец-то, из аэропорта. Снаружи было холодно и сумрачно, как в лесу, моросил дождь. Остановившись под навесом у выхода, я сбросил осточертевшую сумку, достал из джинсовки чебурек, и, доев, осмотрелся. Припаркованные кэбы, водители в бейсболках, снующие туда-сюда,  гладкий бетон, уныло перелетающие мусорные бумажки, - все вокруг выглядело как-то не так. Не так, как я видел по телику, не так, как представлял.  Сначала я подумал, что дело в моих очках. Я снял их, подышал, протер тряпочкой. Надел обратно - ничего не изменилось. Все было не так. Что именно не так, я еще не знал. Тогда мне просто захотелось вернуться в теплое здание аэропорта и улететь назад домой.

Но выбора, понятное дело,  у меня не было.

 Зябко переминаясь, я торчал у выхода, не решаясь отойти от него. Все мои надежды и мечты, как я завоюю Америку, развеялись вместе с запахом чебурека. Лететь одному было самонадеянно и глупо. Я совершенно один. Ближайшие знакомые за 8 тысяч км. Ни мамы, ни девушки. Райские картинки из буклета показались откровенной обманкой. Меня охватили апатия и страх одновременно. Наверное, на мое лицо было забавно смотреть, потому что, когда ко мне подошел старый негр, один из таксистов, на его лице играла улыбочка.

- Тебе куда? – спросил он.

- На Манхеттен.

 Негр был черным, в темных очках и пепельных завитушках на бугристой голове, говорил негр на хорошем английском. Во всем остальном он не отличался от московских бомбил: ушлый, нагловатый,  Услышав, что я согласен на предложенную цену, негр помолчал пару секунд, и с тем же равнодушным лицом взял мою сумку. Он двинулся к машине, ему вслед, оглядываясь по сторонам,  я.

 Именно в тот момент, когда негр повел меня к минивену, я понял, что не так.  Я попытался сказать негру (слово «негр» я употребляю не потому, что не люблю черных,  просто не считаю это слово оскорбительным. Негр и есть негр. Это только в Америке могут додуматься заменить слово «негр» в тексте «Гекльберри Финна» на «раб». Ну да черт с этой политкорректностью, убивающей неповинные слова. В моем рассказе негры будут жить, ни одна буква с них не упадет), что никуда не поеду. Но негр уже укладывал мои сумки в багажник, и я ничего не мог изменить. Другой, не такой робкий, на моем месте, конечно, взял бы у негра сумки и пошел обратно. Но не я.

 В тот момент, когда негр повел меня к своему минивену, у меня появилось ощущение, что я в другой галактике. Все было чужеродным. Вернее, не все, а только предметы: припаркованные автомобили, бейсболки на головах таксистов, гладкий бетон, минивен… В России я видел и автомобили, и бетон, и даже как-то раз минивен, да и бейсболки не такая у нас редкость, но здесь они были абсолютно не такими. Предметы вокруг меня были… голыми! Я буквально ощущал липкой кожей их обнаженность. Как будто с них сняли ярлыки, оставили только  сущность. Вокруг были не «Кадиллаки», «Тойоты», бетонные покрытия, а черные длинные штуки на колесах, твердая шершавая субстанция под ногами. То ли дело было в том, что я попал в другую языковую среду, куда русские слова не вписывались; то ли я просто растерялся и у меня случился небольшой сдвиг по фазе...

  Но тут подступила тошнота.

«Чебурек, - мелькнула первая мысль. - Так и знал, что на Белорусском не стоило брать ничего с мясом».

«Апоморфин», - пришла другая мысль. Апоморфин, под видом  микстуры хранившийся у меня в кармане, я употреблял в самолете, наливая себе в ложечку.  Хорошее отхаркивающее средство, правда, среди ярких побочных эффектов рвота.

В общем, все стало на свои места. Мое странное состояние было следствием нарастающей во мне дурноты, вызванной либо чебуреком, либо апоморфином. Но скорее всего чебуреком. Сказалась еще усталость от десятичасового перелета, новая обстановка. В общем, меня вырвало прямо на асфальт.

Оказавшись в маленьком потертом Шевроле, покатившем меня к Манхеттену, я почувствовал себя лучше. Тошнота улеглась, ровное шуршание шин, мягкость кожаного сиденья расслабили меня. Америка за стеклом принимала привычный мне вид. Я подумал, что, в принципе, все не так уж плохо.

- Ты русский? – спросил негр, глядя на меня в зеркале.

- А что, так заметно? – я искренне удивился. Что все американцы на одно лицо, вернее на одну безликость, я узнал еще в Шереметьево, где увидел  парочку. Еще до того, как оба произнесли слово, я понял, что  парень американец. Неужели с русскими то же самое?

- Ты хорошо говоришь по-английски.

- Спасибо. По фильмам учил.

- Отдыхать приехал?

- Нет, работать.

- Здорово!

 Здорового я ничего в этом не видел. Негр продолжал меня расспрашивать. Разговорчивый он был, веселый такой негр. На правой руке у него были янтарные четки. Я сразу обратил на них внимание.

 - А где работать будешь?

 Я не имел ни малейшего понятия, где буду работать, где буду жить и как скоро закончатся мои 175 долларов, взятые на первое время.  Как я узнал позже, минимальная сумма, которую нормальные студенты берут с собой, это 500-600 долларов.

- Пристроюсь куда-нибудь в кафе.

- На Манхэттене есть Литтл Итали. Там куча ресторанчиков. Мой зять работает в одном поваром. «Флоренция» называется. Знаешь о таком?

- Нет.

Единственное, что я знал о Флоренции, была борьба двух «г», гвельфов и гиббелинов, о которых я впервые услышал по Эхо Москвы. Бенджамину (так звали моего негра) я не стал рассказывать ни про первых, ни про вторых. Вряд ли он любил историю. Черные вообще с наукой не сильно ладят, как я заметил.

- А сколько стоит ночь в хостеле? – спросил я. Ночевать в хостеле посоветовал мне знакомый, уже бывавший в Америке.

- Баксов 30-40. Но я бы не советовал. Там такие, знаешь, комнаты на 8-10 человек, попадаются разные личности. Могут обокрасть… Это почти как в хоумлэсс шелтер.

- Хоумлэсс шелтер?

- Ну да, ночлежки. Кормят два раза в день, дают койку на ночь, все бесплатно. Но там совсем страшно. Всякий сброд околачивается. Один знакомый рассказывал, как недавно там замочили ниггера за новые штаны…

Бенджамин продолжал говорить про ужасы нью-йоркских ночлежек, но я его не слушал. Бесплатно можно ночевать, двухразовое питание… Как раз, то, что нужно русскому студенту, приехавшему в США подзаработать деньжат. Я могу пожить там недельку, пока не найду работу, а потом пристроюсь к каким-нибудь русским ребятам на квартиру.

Снаружи совсем потемнело. Сквозь мокрые разводы на стекле машины и испарину своих очков я  видел, что мы ехали по пустынному хайвею.

- Бенджамин, можешь отвезти меня в шелтер?

- Ты что, парень, рехнулся?! У тебя денег совсем нет?

- Сотня наберется. Больше нет.

- Ты что же, с сотней баксов прилетел из России? Да ты сумасшедший, мэн!

 Бенджамин глянул на меня в зеркало, покачал головой и сказал:

- Слушай, я вижу, у тебя проблемы. Я постараюсь помочь, все равно я скоро офф.

 Через несколько минут мы остановились. Бенджамин бросил четки на бардачок и обернулся.  Выражение лица у него было, как у моего отца, который как-то раз открыл лежавшую на моем столе «Божественную комедию», -  идиотски-беспомощное. Но я все-таки не потерял надежду, что благие намерения моего черного друга принесут мне пользу.

- Мы сейчас спустимся в метро и найдем полицейский пункт. Они должны знать, где ближайший шелтер.

- Ок, Бен.

 Мы вышли из машины. Дождь все так же планомерно долбил по мостовой и затылкам прохожих. Бенджамин потащил меня к маленькой ограде, зеленевшей посреди оживленного тротуара. Внутри ограды оказался вход в метро, куда суетливо спускались люди.

Вход напоминал погреб у нас на даче, где мы храним соленую рыбу. Внутри было душно и воняло, как у нас в погребе. Воняло даже сильнее. Народу было куча, американцев среди них процентов 30-40, остальные – приезжие. Гомон – разного тембра, разных языков - стоял такой, что московское метро показалось парадизом. Мы спустились на один уровень. На платформе никого не было, кроме педиковатой парочки мексиканцев, ожидавших поезд, и барабанщика, сидевшего неподалеку от них. Бенджамин сказал мне подождать и скрылся за углом.

 Я пристроился к цементной балке, сосредоточившись на барабанщике. Ему было лет двадцать, он сидел посреди барабанов и тарелок на низком стуле, старая мешковатая футболка свисала до грязного пола. Рядом стояла банка для денег. Сначала он протирал тарелки шелковой тряпочкой, щелкал палочки друг о друга, словно, настраивая. Прилизанные гелем мексиканцы с тупыми лицами весело переговаривались. Им не было никакого дела ни до меня, ни до барабанщика. Они были счастливы своим пидорским счастьем.

 Затем парень заиграл тихую дробь на малом барабане. Я поправил очки. Движения его были плавны, работая только кистями, он не напрягал ни мускула выше. Правой рукой он повел дуольную пульсацию по тарелке, левая, на время замолчавшая, заиграла клаве.  Мексиканцы не обращали на него никакого внимания. Парень добавил ногу, и мощный басовый бит полился по платформе и стенам. Я почувствовал рвотные позывы, но меня не вырвало.

 Я стоял в вонючем нью-йоркском метро рядом с педиками мексиканцами, слушая живой латино-джаз, когда раздались звуки приближающегося состава. Барабаны стало не слышно, и парень замолк. Мексиканцы в обнимку зашли в поезд. Двери закрылись,  поезд уехал, унося мексиканцев куда-нибудь в бруклин, где они в своем пидорском двухкомнатном теночтитлане, наверное, трахаются ночи напролет.

 Вернулся Бенджамин и потащил меня наверх.

- Я узнал. Тут недалеко есть шелтер. Я тебя отвезу.

 

II

Бенжамин довел меня почти до самого входа. В машине он долго не хотел брать свои 40 долларов. Но все-таки взял.

- Парень, ты держи ушки на макушке. Тут реально опасно.

- Спасибо, Бен, постараюсь.

 Дождь не прекратился. Он стал идти еще сильнее, грозя превратиться в ливень. Я пожал Бену руку. Он снял свои очки, и я увидел в его красноватых глазах то ли капли дождя, то ли слезы. Стоя у входа в кирпичное тоскливое здание, один посреди Нью-Йорка, прощаясь с единственным знакомым человеком, я (отстукивающий сейчас эти строки в родном Саратове) чуть не заплакал. Хорошим он оказался все-таки негром. Вся его наглость, ушлость, какие поначалу бросились мне в глаза, исчезли. Он буквально изменился на моих глазах, осунулся, помрачнел. Хрен знает, что с ним такое случилось. Не думаю, что он так уж беспокоился обо мне. У него был вид, как будто он что-то потерял, а что - вспомнить не мог.

- Больше я ничего не могу для тебя сделать. Вот моя карточка.

 Он протянул мне блокнотный листок. Benjamin Fr. Guide - было накарябано фломастером.

- Извини, друг, дальше ты уж сам. Если что, звони.

Я обнял его и, стукнув ему на прощание пять, пошел к входу.

- Слушай, мне кажется, я потерял свои четки! – крикнул он мне. – Ты не видел?

- Нет, Бен, не видел, - я обернулся.

- Ну, бывай.

 Бенжамин направился в машину, а я пошел в хоумлесс шелтер. В кармане я сжимал отличные янтарные четки.

  Это был хоумлесс шелтер смешанного типа. Тут ютились бродяги-мужчины и бродяги-женщины. Мужчины занимали первые четыре этажа, женщины – верхние три. Всего этажей было семь.

 Я прожил там несколько дней. За это время ничего особенного со мной не произошло.  Ниггеры меня не убили за мою красивую рубашку, даже не изнасиловали. Правда именно в шелтере я подцепил какую-то кожную заразу, которая вылезла потом недели через две. На тот момент я уже работал дишвошером, жил с русскими ребятами на брайтоне и воровал из Волмарта еду напару с итальянцем Растрелли.

 

III

За день до моего ухода из шелтера меня сново вырвало.  В нашем приюте было что-то вроде лэйжер центр (место отдыха), куда в хорошую погоду уставшие ниггеры шли подышать воздухом. Располагалось место отдыха прямо на крыше нашего шелтер. В тот день я взял у соседа по койке “USA today» и отправился в центр. Миновав семь этажей, я открыл железную дверь и вышел наружу.

 В глаза мне ударил яркий солнечный свет. Впервые за все время, что я находился в Нью-Йорке, я увидел солнце. Впрочем, оно скоро скрылось за набежавшими тучами смога. На крыше было довольно уютно. Тут и там стояли нарядные лавочки, столы. По периметру высилась кирпичная стена, чтобы не дай бог чего не случилось. Довольные бродяги сидели, стояли, лежали. Я сел подальше ото всех и раскрыл газету. Быстро пробежал заголовки. Мексиканский залив с нефтью, игры Лейкерс и Бостона, вечер памяти Томаса Элиота. Ничего интересного. Я огляделся вокруг. В трех шагах от меня сидели двое, пожилой негр и мексиканец с матовым лицом. Они сидели друг напротив друга за столом, на столе стояла доска с шахматами. Оба склонились над доской в глубокой задумчивости. «Вот это да, бродяги играют в шахматы! Сейчас будет поединок века, черные против белых (причем мексиканец играл черными, а негр белыми)», – подумал я. Вдруг негр сказал, улыбаясь:

- Не мешало бы научиться играть в шахматы.

- Ага!- радостно ответил мексиканец и помахал кому-то рукой. – Ну, что, сфоткал?

 Я перевел взгляд в ту сторону, куда он махал, и увидел, что в метрах в восьми стоит парень с фотоаппаратом.

- Да, сфоткал.

 Шахматисты стали собирать фигуры в ящик. Точно такие же фигуры, пластмассовые и полые внутри, я видел на Таймс-сквере. (Там стоят столы с досками, и любой желающий, попивая кофе, может поиграть за доллар в шахматы, если найдет партнера). Я снял очки и закрыл глаза.

 В памяти всплыли книжки-раскраски, которые мне покупали в детстве. На каждой второй странице были вырублены отверстия, и каждая последующая страница меняла смысл предыдущей. Например, на первой странице было нарисовано лицо улыбающейся девочки и спина зайца, умилительная такая картинка из серии «дисней представляет». Но когда ты переворачивал страницу, оказывалось, что у девочки в руке пила, а ноги у зайца отрезаны. В общем, это были не совсем детские раскраски, но мне нравилось.

 Я вспомнил чью-то банальную мысль о том, что люди, по сути, такие же девочки и зайчики, такие же нарисованные персонажи внутри книжек…

 И тут меня вырвало. Обильной мощной струей на кирпичную стену. Рвоты было так много, что, казалось, вместе с ней из меня вышли все силы. Опустошенный, я снял свою красивую рубашку и вытер ею рот. Я посмотрел на часы, был восьмой час. С момента моего прилета прошло чуть более четырех суток, как раз сто часов. Я сел на лавку и надел очки, бродяги не обращали на меня никакого внимания.

На исходе моего сотого часа в Нью-Йорке я сидел у облеванной мною стены в ожидании Растрелли.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.