Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 76 (март 2011)» Поэзия» Земля еще вертится (подборка стихов)

Земля еще вертится (подборка стихов)

Нечаев Антон 

* * *

Твое лицо – пластиковое окно

с отраженными тополями.

По ветке ползет галчонок,

плачет, боится прыгнуть.

Покачай меня, урони меня,

лучше шею свернуть, чем всю жизнь стенать.

Но пластиковое окно

лишь наблюдает.

 

 

 

* * *

Я забираюсь

на высокий кран

и капаю с него на эстакаду.

И каждый раз, как снова поднимаюсь

под курткой новое

растет крыло.

 

 

 

В ПОСЛЕДНИЙ

 

Я выстрелил, и время закатилось,

и человек последний обернулся

и превратился в… бесконечный список

когда-то живших, павших до него.

 

И пуля, пролетев над гладкой шерстью

земли, опять вернулась в дуло.

И выстрелил я снова и попал,

и тот последний, махонький упал,

от тьмы своей души изнемогая,

и дуло от души благодаря.

 

 

 

* * *

С вершины слез

и ничего не смог

найти взамен

и бросился в усталость,

в запой обычных,

долбанных дорог

и осознал,

как неприступна малость.

 

 

 

* * *

Выступи, - говорю я себе.

Зачем? – тотчас себя одергиваю.

Я косноязычен. Люди, как правило,

не слушают никого. А если и слушают –

не понимают. К чему напрягать легкие,

выдувать слова, морочить чужие уши?

И я отхожу. В чащу, в пустыню –

в тихий микрорайон,

где вода еще не отравлена.

 

 

 

ПЕРЕКРЕСТКИ

 

Сидели на поминках, пили,

а он, суровый, плыл в гробу.

Косынки черные вопили,

венки валялись на полу.

Блины выстраивались в башни,

кресты увязли в бороде.

Ревели наши и не наши,

а под конец рыдали все.

Я вышел в отблеск. Сплюнул сладость

и кость хмельного киселя.

Тоски и пыли не осталось.

Летели листья сквозь меня.

Куда теперь? Напротив свадьба,

а через дом – крестины – пьют.

У друга свежая усадьба.

Отметить надо – год зовут.

Вот до работы – мой автобус.

И неулыбчив контролер.

А тот в гробу – в какую область?

И ярко ль светит светофор?

 

 

 

* * *

Нет никакого желания

разговаривать с теми, у кого высшее образование.

Высшее, значит – выше уже не может быть.

Но они – также требуют жить и пить,

лезут на женщину иль под мужчину,

лезут машине менять резину,

лезут с советами, лезут вершить дела,

у них такая же маленькая голова…

А небеса просторны даже с крохотного балкона.

И если смотреть с любовью – всякая тварь бездонна.

И сердце заходится от восторга, особенно если оно

в клетку из двух картонок с молодости не загнано.

 

 

 

* * *

 

У войны повсюду жопа.

А у нас везде война.

Где-то пьяная Европа

(от беспечности пьяна).

Рядом Азия-пампушка,

пошлой мудрости полна:

там и горы – не ловушка,

там и вечность, что волна.

Налегло, обледенело,

опустилось там внутри…

На плевки бросаешь тело,

поднимаешь на пинки.

И, наверное, возможно

нечто вроде шалаша,

где и спится бестревожно,

да и милая пришла.

Но не хочется. Боишься.

И на розовый шалаш

бросить сам уже стремишься

экскаватор стремный наш.

 

 

 

ПТИЧЬЯ ГИБЕЛЬ

 

Птицы падают с небес,

онемел весенний лес.

Скучно листикам и веткам,

ручейкам, зверушкам, деткам.

 

Пухом устлана земля,

вся – что парус корабля,

но над судном – нету чаек;

нет индюшек у хозяек,

 

нету зябликов во рву,

нет орланов на юру,

даже галки и вороны…

Опустели, в общем, кроны.

 

Так кому ж теперь взлетать,

солнце гордое встречать?

Люди сонные, медведи –

лапы в ягоде, соседи

их по улице лесной?

 

Кто по праву птиц заменит?

Жизнь беззвучную отменит?

Позабудет будни, быт,

над землею воспарит?

 

 

 

КОСМОС СЕДЬМОГО КЛАССА

 

Больно биться о землю?

По земле и ходить-то больно,

пить ее холодные соки,

объедаться ею

без насыщения.

Поцелуями стоп

умащивать ее спину,

костерками ладоней

разглаживать ее космы,

вкапываться

ей под кожу,

так и не поняв ее нрава,

сердца.

 

Лучше вперед,

вперед и вверх,

в более понятное небо,

однородное, как рисовая крупа,

с мусоринками планет

почти наверняка выдуманных.

 

Трещат реактивные, сверхзвуковые,

ворочаются мощные, огневые,

и недалек

уже

космос седьмого класса.

 

 

 

ВЕРЕН

 

Наверное, я верен не тебе,

а той одной, которая звучала

во мне правдиво с самого начала.

 

Но что я мог поделать, если ей

всегда важней был трепетных уловок

колючий почерк мерзких недомолвок,

которым я исписывал блокнот

ничтожных обывательских невзгод.

 

А ты сама в блокнот писала плачем,

тяжелым нравом, горькою хандрой…

Но все ж и мы друг в друге что-то значим,

когда мой почерк впитывает твой.

 

 

 

* * *

 

Ты – маленькая, хрупкая, босая.

Твоя любовь – салатница без края.

Строгай в нее что хочешь: ссору, гнев,

безденежье, обиду, расставанье –

ты расторопно фартучек надев,

смешаешь все под солью выжиданья,

устроишь праздник, скатерть расстелив,

сама у всех прощенья испросив.

 

 

 

ДВУХКОМНАТНАЯ ПОДРУГА

 

Хорошая сантехника, исправная.

И кухонька ухоженная, славная.

Ковер небритый в спальне на полу

и телевизор маленький в углу.

 

И кроме кранов, изредка гудящих,

да стуков домовых ненастоящих:

то холодильник хлопнет, то плита –

искомая святая немота.

 

 

 

ХОРОШО

 

Вспомни свой первый роман…

Девушка кареглазая,

улыбаясь во все сорок пять зубов,

отсвечивала с обложки,

делая мне хорошо…

 

 

 

* * *

Стемнело

у меня внутри.

Проспал рассвет: светило, повтори

сначала полюбившееся шоу!

Да дождь уже настроивал банджоу.

 

Но выход есть из мрака тупика:

сбежать во двор, увиливать от капель

и так дойти сухим до камелька

и там пророчить средь червей и цапель,

 

пока не стану кем-то из толпы:

скорей едомым, нежели ядущим.

Как зубы тупы, как они тупы!

И звук один: размажем и расплющим.

 

 

 

СИНЕВА

 

Лик, его как гора.

Белые языки пламени

у него во рту.

В горле – умная морда мула,

волчья хватка

 

и она

вся в липких арбузах слов –

чуркина шлюха! Чуркина дырка!

 

Капельки молока у меня в ладони

веки морских коньков,

воздух цветочных духов

в смеси с моим овощным

голос трепещущего молчания

 

под возгласы хлещущих чачу товарищей:

 

что тебя эта блядь? К белым нельзя привязываться!

 

И когда она спрашивала

где он?

Черные гортанные псы

смеялись,

и когда она пыталась выяснить

что случилось,

настырные когти

волокли ее на настил,

хриплую ноту заткнув

ботиночной тряпкой.

 

 - Где моя? - спрашивал он,

растерянно озираясь –

гыкали со всех сторон рожи –

клоны размноженные.

Слюни кипели

на всхлюпывающих языках,

и если не было кулаков в уме,

то острые клинья подошв

перетаптывались решительно:

 - и пить кровь хотел

 - и пьешь ея

 - Где она, -

трудный язык

никак ему не давался.

 

Песенка его матери

утонула в телефонном эфире,

сила ее отца

иссякла в холоде погребения.

 

Ныне – только базар –

сколько стоит? –

тяжелые сумки и скрипучие ящики

 - А где тот мальчик?

 - Спросите про девочку.

Про девочку и не спрашивают.

 

 

 

БРЕСТСКАЯ КРЕПОСТЬ

 

Впереди германские тучи,

позади грузинские свадьбы.

А мы кто? Просто жилы в мясе,

несущие кровь к рукам,

держащим бессмысленное оружие.

 

 

 

* * *

Прошлое

отошло само,

словно душа от тела.

Смело

смотрю вокруг:

сколько возможных подруг,

встреч и ссор вероятных…

Прошлое

разворачивается обратно.

 

 

 

* * *

Земля изменит твой облик,

сделает тебя великолепно серым,

пальцы твои продлит до семи болот,

колотье в груди успокоит сухим засосом,

почки твои станут частью корней деревьев,

губы, язык выклюют песни глины,

силу почувствуешь в ягодицах,

силу осеменять

не одним собою

силу осеменять

землею.

 

 

 

НА СЕВЕР

 

В поезде мы едем на север

сквозь кожистые холмы

твоих и моих ощущений,

сквозь вечно клюющие ветви

хвои,

к теплому морю колючих льдов,

сердца подставляя хирургу –

ампутировать юг.

 

Север – верность и свет.

Теплота только рук и щек,

виноград песцовых какашек

на вспоротом пургою снегу.

 

И выстрел далекого юга –

контрольный звонок

о смерти единственно близкой –

бабушки.

 

 

 

ОХРАННОЕ СЛОВО

 

Единственное, что я отвечал

на все ко мне обращения –

это слово, одно только слово,

означавшее и «да» и «нет»

и «подумаю».

 

Это слово

берегло мое время,

спасало от нудных расспросов,

настаивало мое одиночество.

 

А теперь: что желаете?

Как относитесь?

С кем думаете провести вечер?

 

А слова не помню.

И выдумать не могу.

 

Ты его у меня украла.

 

 

 

* * *

Сажусь в международный трамвай,

и девушки ахают:

как он может?

Ведь автобусы бьются,

падают в пропасти,

застревают на переездах.

А трамваи? Трамваи тем более.

 

Шофер мой – красивый зад,

аккуратные груди,

следа помады его на моей щеке.

 

И пирожки, что я заготовил –

со стихами, бесплодными мыслями,

с любовью.

 

 

 

МОЛОДУХА

 

Радуйся –

тело твое отдано в поношение

магазинным любовникам –

сыру и колбасе.

Мысли твои

навечно застряли

в прошлогоднем видеофильме.

Кожа срезана с поросячьего зада –

налеплена на твое лицо

(без твоего ведома).

Дома ты – пианино:

близкие режут тебя,

разламывая на гаммы;

в вузе громоздком – одушевленный билет

с печатью туши на неграмотных веках;

под облаком – жертва капель –

они дрючат тебя с наслаждением.

 

 

 

* * *

Не спрашивай, чья ты дочь,

из чьих краев не догадывайся,

сдружиться не пробуй

с молчаливыми мухами на скамейке –

они не владеют искренностью.

Просто ступням своим дай прозреть,

локтям своим позволь пропитаться ядом,

шею научи изображать кольцо,

ахни честно от первой пощечины.

Скоро

человечество отрубят на сутки

от кислорода –

следовательно, копи воздух

в банках, в мешках

для себя и для тех,

кому можно верить.

 

 

 

НЕ ПРОЯВЛЯТЬСЯ

 

Никак не проявляться в жизни.

На выпады – не отвечать.

На письма резкие – всего лишь «да-да-конечно-

поздравляю».

И двигаться к могиле, как не все:

из авиапожара выйти целым,

но заболеть от долгого дождя.

И W энергию вогнать в AM кирпич,

но не беречь его, ни в общий дом поставить

(скорей всего, окажется тюрьмой),

а бросить в реку.

И он, глядишь, плывет.

 

 

 

* * *

Заклинаю тебя –

выйди ко мне.

Земля еще вертится,

и светлая лужа в небе

еще не иссохла,

но больше –

нет никого:

ни птичек пошленьких,

ни страшных деревьев в сумерках,

ни глупых прохожих,

блуждающих меж квартир,

да и самих квартир,

этих холодных влагалищ –

их тоже нету:

я все уничтожил,

все – для тебя

(фанатизм).

 

 

 

* * *

Я молодой, я плавный,

улыбаюсь ценникам продавщицы в цуме –

это ее глаза.

 

На шпингалет новенький

закрываю нахально раму

и под говор зала

вылизываю ей промежность.

 

 - Сколько с меня? – спрашиваем одновременно.

 - В кассу, - произносит она как более опытная.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.