Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Три рассказа

Нестерюк Стас 

ЗАБЫТЫЙ ПРИКОЛ

 

В тот памятный день, осенью 84-го, мы встретились случайно. Сапог и Чип попались мне возле школы. Остановились поздороваться и разговорились. Сапог начал рассказывать весёлую байку про то, как накануне подрался с каким-то Коляном из-за того, что этот Колян не захотел дать ему денег.

- Пришлось в морду дать, - вздохнул Сапог, разведя руками. – Ну и он мне тоже губу разбил. Классный пацан! Мы с ним после пивка попили.

- На твои? - спросил я.

- Ну, моих там было копеек двадцать, - неопределенно махнул рукой Сапог. – Главное, он Серегу Краснова знает. И Андрюху.

И Сапог начал перечислять тех, кого знает вчерашний Колян. Чип полез за сигаретами. Стоял конец ноября, было холодно, и уже стемнело.  Требовалось куда-то спрятаться. Внезапно рядом с нами появился, словно вынырнув из-под земли, какой-то мужичок.

- А ну-ка, ребятки, пройдемте со мной, разговор есть!

Сапог смерил мужичка взглядом. Тот был ему ростом до подбородка.

- Вообще-то мы с тобой и здесь поговорить можем, - сказал он, невинно улыбаясь.

- Пойдемте, говорю! – насупился мужичок, принимая боевую стойку. Изумление в глазах Сапога от этого только усилилось.

В этот миг из-за угла появились два типа в милицейской форме и  направились к нам. Секунду спустя стало ясно, что грозный мужичок в штатском – из их компании. Изумление на лице Сапога сменилось благодушной улыбкой. Чип стоял рядом, торопливо пряча окурок за манжету.

Милиционеры обступили нас с двух сторон, и мужичок тоном, не терпящим  дальнейших  возражений, велел следовать в отделение.

- Хоть отогреемся, – ухмыльнулся Сапог.

- А за что? – спросил  Чип.

- Разберёмся! – самоуверенно промолвил мужичок. – Ни при чем – отпустят.

- Хорошо что я ему по башке  дать не успел, – шепнул мне Сапог, – была  мысля стрясти у него рубля два...

Отделение находилось рядом, метрах в двухстах, - в первом этаже пятиэтажного жилого дома. В комнате, куда нас привели, за столом сидел  старший лейтенант и что-то записывал в журнале. Поодаль стоял ещё один офицер и какой-то паренёк примерно моего возраста.

Старший лейтенант поднял голову. При виде Сапога на лице его засияла радостная улыбка.

- Сапожков! – радостно воскликнул он. – Проходи, родной! Дня три тебя уж не было!

- Четыре, - в тон ему отозвался Сапог, - что клеить будете, товарищ старший лейтенант?

- Да вот, поступило к нам заявление о том, что с парня шапку сняли, - объяснил тот.

- С него, что ли? – Сапог указал на паренька. – Так он в шапке.

Оказалось, что паренёк, как и мы, задержан по тому же подозрению.

- А потерпевший где? – спросил дежурный у одного из офицеров.

- Вышел куда-то, - отозвался тот.

- Сейчас, появится – проведём опознание.

 

Нас троих и паренька посадили на лавку вдоль стены, выкрашенной в грязно-синий цвет. Прошло минуты две.

- Долго  ждать ещё? – спросил Чип.

- Подождёшь, - отозвался дежурный, продолжая писать.

- А этот белобрысый ещё и курил, - доложил мужичок в штатском.

- Кто курил?! Врёт он, дяденька, - запротестовал Чип.

- Разберёмся, - лениво пробормотал дежурный.

- Товарищ старший лейтенант, я вчера опасного преступника видел! – заявил внезапно Сапог. – Могу заяву написать!

Дежурный оторвал взгляд от журнала:

- С чего ты взял, что он преступник?

- А вон у вас за спиной его фотография висит! В нижнем ряду.

Старший лейтенант повернул голову.

- Второй слева! – показал Сапог пальцем.

- Да ты что – охренел, что ли?! – заорал дежурный. - Это ж члены политбюро!  Ты думай, что говоришь!

- Какие члены? Я про морду говорю! Он вчера бутылки сдавать приходил; я его в магазине видел, когда вино брал. Я его там и раньше видал, точно говорю – вор.

- Ты под дурачка не коси, Сапожков! По тебе и без того тюрьма плачет, так ты еще и в политику лезешь? Смотри у меня! – дежурный погрозил пальцем.

В свои шестнадцать Сашка Сапожков был личностью известной. В милиции он давным-давно чувствовал себя как дома. Разговоры о его подвигах не смолкали ни на день и пользовались популярностью не меньшей, чем индийские фильмы. Сапог был личностью легендарной, почти мифической. Приключения, случавшиеся с Сапогом, немедленно обрастали невероятными подробностями, и при этом всегда – в очень прикольном виде. Иногда мне казалось, что причина этого – не столько в приключениях, сколько в отменном воображении самого Сапога. Под метр восемьдесят ростом, с русым чубчиком и огромными глазами на вытянутом лице, худой, он производил впечатление ребенка, непомерно выросшего. Лучезарная улыбка, казалось, ни на миг не покидала его лица. Рассказывая свои байки, Сапог обильно жестикулировал, корчил гримасы, хлопал длинными ресницами, менял голоса, так что товарищи слушали его как зачарованные. Сапога любили все, включая девчонок и работников милиции. Кто однажды раз с ним подрался, тот на другой день считал его другом; а у кого он отбирал деньги, те с гордостью рассказывали об этом друзьям, так как Сапог теперь их знал и при встрече здоровался за руку.

Враги Сапога уважали. Впрочем, врагов у него почти не было. Рассказывали случай, когда его били ногами сразу трое пацанов. Видя, что ребята устали, Сапог предложил им покурить.

- У меня пачка «Мальборо» в кармане, - сказал он. – Заодно и я покурю, а то притомился малость.

 «Мальборо» в то время было большой редкостью. Ребята возрадовались. Через несколько минут все четверо уже дружно курили, и никто не помнил о том, что упомянутая пачка вместе с деньгами и зажигалкой была отнята накануне Сапогом у одного из их приятелей, что и послужило причиной сегодняшней драки.

- Курить «Мальборо» разбитыми губами – одно удовольствие, - делился Сапог на другой день. – Затянешься, а выдохнуть не можешь – губы слипаются. Приходится пальцем расковыривать. Кто не верит – могу треснуть, а потом закурить дам!

Я познакомился с Сашкой несколько месяцев назад при вполне обычных для него обстоятельствах: возле дверей подъезда, мимо которого я проходил, какой-то долговязый парень гнусно домогался до школьницы, пытаясь увлечь её в подвал. Я, естественно, вмешался, посоветовав парню оставить девчонку в покое. Изумлённый, он разжал руки, и школьница стремглав улепетнула в подъезд, только фартук мелькнул.

- Ну вот, напугал девушку! – покачал головой парень. - Она ж теперь заикаться начнёт!

- Ты что делаешь, придурок?! – спросил я, несколько сбитый с толку его улыбкой.

- Помогаю даме преодолеть сомнения, - ответил он, продолжая невинно улыбаться. – Это ж Ленка Кузнецова! – прибавил он, словно имя школьницы объясняло всё.

Неизвестно, куда пришла бы наша беседа, но в этот миг из-за угла дома появился Серега Краснов, младший брат моего друга Вовки. Поздоровавшись с нами обоими за руку, он спросил, что мы тут делаем.

- Да вот, подраться решили, болельщиков ждём, - ответил долговязый. – Делай ставку, Серёга, пока не начали.

- А в чём дело-то? – спросил Серёга и, выслушав обе стороны, обратился ко мне: - Кончай ерундой заниматься! Ты что, Сапога, что ль, не знаешь?

Про Сапога я до этого слышал, но видел его впервые. Кончилось тем, что мы вместе покурили, Сапог рассказал пару свежих весёлых историй и каждый пошел в свою сторону.

Позже довелось мне столкнуться и с Ленкой Кузнецовой и лишний раз убедиться в правильности Сашкиного взгляда на жизнь: Сапог в её глазах был и остался отличным парнем, а вот я вызывал подозрение своей серьезностью.

Близкими друзьями мы с Сапогом не стали: я был на два года старше и уже собирался  в армию; но тем не менее несколько раз мы всё же вместе с ним и Чипом посидели и попили вина за приятной беседой.

«Прикалываюсь – значит, живу», – интерпретировал Сапог известное выражение, и с этими словами трудно было спорить: везде, где он оказывался, жизнь становилась лёгкой и забавной.

Вот и теперь, сидя в отделении в ожидании опознания, Сапог развлекал нас и дежурного историей о том, как он воровал пиво в гастрономе. Старший лейтенант отложил журнал и внимал ему с большим интересом.

- А может, всё это в протокол занесём и явку с повинной напишем? – предложил он наконец.

- Как хотите, товарищ старший лейтенант, - равнодушно отозвался Сапог. – Я вам много чего рассказать могу, только подписывать ничего не буду, у меня с грамотой еще со школы проблемы.

- О тебе, Сапожков, ещё лет двести после смерти народ помнить будет! – заметил старший лейтенант. – Помяни моё слово!

- Это верно, - кивнул один из милиционеров, - слава у тебя такая, что хоть памятник при жизни ставь!

- При жизни не надо, - скромно отозвался  Сапог. – А то культ личности какой-то получится. Вот как помру – тогда можно. Где-нибудь на центральной площади, напротив дедушки Ленина.

При упоминании вождя лицо дежурного сразу стало суровым.

- Ты ври, Сапожков, да знай меру. С тобой поговоришь – в политотдел загремишь.

- Ладно, не надо с Лениным, - уступил Сапог, - а то еще люди путать начнут...

- Однако где же потерпевший? – пресёк опасную тему дежурный. – Вернулся?

- Никак нет, - ответил кто-то. – Исчез.

-За новой шапкой пошёл, - предположил Сапог. – Теперь фиг дождёшься!..

Старший лейтенант тяжело вздохнул и поднялся из-за стола.

- Вот так всегда! Ну что ж: нет потерпевшего – нет дела. Все свободны.

- До скорого, товарищ старший лейтенант, - сказал Сапог, поднявшись.

- Повезло тебе сегодня, - в тон ему отозвался дежурный.

Едва мы оказались на улице, Чип сунул в рот бычок, давеча припрятанный за манжетой.

- Достали менты! –  выругался он, с удовольствием выдыхая клуб дыма.

-Вот для чего даны человеку губы! – глубокомысленно кивнул на товарища Сапог. – Дай-ка и нам по одной!..

Чип заслуженно считался правой рукой Сапога. Сигарету найти, на шухере постоять, за пивом сбегать – всё это возлагалось на его юные плечи. В противовес Сапогу Чип был маленький, белобрысый, весь круглый, и когда говорил, то, казалось, всё время что-то жевал.

Бегал  Чип действительно быстро, и не только за пивом: не раз, бросив лучшего друга в беде, он удирал с места происшествия так, что никто не мог его догнать. Сапог великодушно прощал товарища всякий раз, мудро замечая при этом: «Каждому – свой талант. Вовремя смыться – тоже искусство».

- А почему его Чипом зовут? – спросил я однажды.

- Луком закусывать любит, - объяснил Сапог. – Лук – Чиполлино, сокращённо – Чип.

Настоящего имени Чипа никто не знал, и вряд ли Чип на него отозвался бы при случае.

Покурив в приятной компании, я простился с ребятами и отправился по своим делам. Однако тем же вечером я встретил Чипа еще раз. Возвращаясь домой, я собирался перейти дорогу возле кольцевой развязки. Внезапно он вынырнул мне навстречу откуда-то из темноты. Он почти бежал, неся в руках пару зимних сапог, заляпанных грязью. «Разули кого-то», - подумал я, но тут Чип меня заметил.

- Сапога машина сбила! – сообщил он без предисловия. – Вот – всё, что осталось! – И он сунул сапоги мне под нос.

Я опешил: сапоги в руках Чипа выглядели до того комично, что я принял его слова за шутку.

- Его когда в «скорую» ложили, снять велели, - объяснил он.

- Живой? – спросил я.

- Живой! Даже сознание не потерял. Только встать не может.

И Чип рассказал, как всё случилось. Возле детского садика какие-то подростки пинали пьяного мужика. Сапог остановился посмотреть и начал давать дельные советы. Внезапно мужик схватил какое-то полено, вскочил и бросился в наступление. Подростки разбежались, остались только Сапог и Чип.

Мужик не долго думая накинулся на них. Друзья пустились наутек, Чип, как, обычно, скрылся, а Сапог бежал неторопливо, частенько оборачиваясь и отпуская в адрес мужика веселые шутки. И в тот самый миг, когда он, не глядя под ноги, выскочил на проезжую часть, из-за поворота вылетела «Нива». Затормозить водитель не успел...

- Менты приехали, «скорая»; а мужик рядом стоит и орёт, что так ему и надо. Сапог мне сапоги свои отдал, велел домой отнести, - закончил рассказ Чип и побежал дальше.

Всю следующую неделю новость о переезде Сапога машиной владела вниманием общественности. Тот факт, что Сашка потихоньку поправляется, добавлял истории перца.

Друзья охотно опутывали нелепыми подробностями несчастье товарища: то у них выходило, что Сапог отдал Чипу самое ценное, что имел – сапоги, в которых завещал ходить; то получалось, что Чип сам снял их с ног остывающего товарища. Делались предположения, что Сапог сам всё подстроил, чтобы породить новый миф, и что это – его очередной прикол. В нескольких историях Сапога успели похоронить и теперь стращали Чипа тем, что хозяин непременно явится к нему однажды за обувкой – дескать, «в гробу зимой ноги мерзнут». Везде, где наполнялись стаканы, не забывали помянуть Сапога, сапоги, «Сапоги с большой буквы», пили за правила дорожного движения, за «Ниву» и её владельца, за Госавтоинспекцию и многое другое в том же духе. Потешили своё воображение мы в те дни на славу. Серёга Краснов подал идею собрать все мифы, записать в тетрадку и преподнести её Сапогу в день выхода того из больницы. Сборнику решили дать название «Как Сапог смерти искал», а тот же Серёга придумал эпиграф: «Жил по приколу и умер по приколу».

Родители нас не понимали.

- Как можно смеяться над чужим несчастьем? – возмущённо спрашивали они.

- Да он нам спасибо скажет! – отмахивались мы, продолжая слагать всё новые легенды: то советуя переименовать город в честь Сапога, то предлагая установить на площади стелу в форме сапога с примятым голенищем.  

 

Неделю спустя после аварии Чип отправился навестить друга в больнице. Накануне, как следовало из больничного журнала, состояние больного сменилось с «умеренно-тяжелого» на «удовлетворительное»

Обменяв в гардеробе куртку на белый халат, Чип поднялся на третий этаж и прошёл к Сапогу в палату. Тот уже настолько окреп, что ему выдали костыли и разрешили передвигаться до туалета и обратно.

- Курить принёс? – встретил Сапог друга, едва тот переступил порог.

- Принёс! – подмигнул Чип.

- А то помру я здесь без курева, - заявил Сапог. – По сравнению с этим перелом – ерунда! Спасибо, хирург пару раз выручил... Человек!

Похоже было, что и в больнице Сапог очаровал всех своей неотразимой улыбкой. Чип присел на край кровати и начал рассказывать другу последние новости, среди которых на первом месте была история самого Сапога. Слушая байки, рассказываемые Чипом, Сапог хохотал так, что начинал кашлять. Медсестра несколько раз делала ему замечание:

- Тебе нельзя так сильно смеяться! Успокойся, а то я твоего друга выгоню.   

Сапог покорно кивал, но тут же снова заливался смехом.

- Ладно, Чип, давай сигареты, - шепнул он наконец так, чтобы сестра его не слышала.

Чип хлопнул себя по карманам.

- Эх, чёрт!.. Я же их в куртке оставил, в гардеробе.

- Давай беги! А то скажете потом, что не успел Сапог покурить перед смертью!

Чип рванул вниз. Осторожно, чтоб гардеробщица не заметила, он вытянул две пачки из кармана, и побежал назад.

Возле палаты он наткнулся на медсестру.

- Туда нельзя! – сказала она, преграждая собой путь.

- Да я к Сапожкову! Я только на минуту вышел... - Чип едва не брякнул: «за сигаретами».

- Умер Сапожков, - оборвала его сестра, стараясь не глядеть в глаза.

 

- Какая-то закупорка там произошла, – объяснял нам позже Чип. – Моментальная остановка сердца.

- Жил по приколу и умер по приколу, - как-то беспристрастно заметил Серёга Краснов.

- Так и не покурил перед смертью, – кивнул Чип.

 

Два десятка лет прошло с того дня.  Многое изменилось за это время в подлунном мире. Изменилась страна, стали другими люди, в том числе и я... Не изменилось, похоже, только отделение милиции, в котором так часто бывал Сапожков и в котором мы побывали вместе в тот памятный день. Недавно в результате недоразумения я посетил это заведение ещё раз. Та же комната, те же стены, тот же стол. И те же погоны на плечах дежурного старшего лейтенанта. Мне даже на миг показалось, что и сам дежурный – тот же самый... Исчез только стенд с членами политбюро. Вернее – не исчез. Просто на нём теперь действительно красовались лица тех, кого разыскивает милиция.

Недоразумение скоро прояснилось, мне вернули документы и, принеся извинения, освободили.

- Скажите, пожалуйста, - спросил я милиционеров, прежде чем уйти, - знакомо кому-нибудь из вас имя Александра Сапожкова?

- А что случилось? – насторожился один из них.

- По каким делам проходил? – спросил второй.

- Когда-то его хорошо знали в вашем ведомстве, - пояснил я.

Милиционеры переглянулись. Дежурный пожал плечами.

Я открыл дверь и вышел на улицу.

Никто в этом мире Сапога больше не помнил.

 

 

ВОЛЧИЙ  ВОЙ

 

С волками жить – по-волчьи выть. Когда так говорят, имеют в виду, что, попав в окружение дурных людей, приходится зачастую и самому совершать сомнительные поступки. Стать таким, как они, – простейший способ выжить. Имеет эта поговорка и другой, неявный смысл. Скорее даже – подтекст. Мы вернёмся к нему позднее…

 

Дело было больше десяти лет назад, в конце 90-х. Я тогда продавал небольшие жёлтые штучки, которые официально назывались «контакт резьбовой». Делал я их из латуни на токарном станке, в своём цехе, на родном заводе. Продавал – двум-трём нужным людям на том же заводе, только из другого цеха. Дальше – мои контакты «куда надо» вставляли, что-то ещё припаивали, что-то привинчивали, так что в конце концов получалась лампа. Не лампа Аладдина, конечно, но и не обычная, какие каждому знакомы. Шла она вроде бы на военные нужды, стоила дорого и тем, кто этим занимался, неплохо грела руки.

 

На самом деле, контакты я делал не только на продажу. Основная часть шла «на план», то есть – за них я получал законную зарплату. Сколько изготовил – столько денег в кассе и получил. С той лишь оговоркой, что времена были трудные, в чём-то даже смутные, и настоящих денег в кассе народ не видел месяцами. Вместо них зарплату выдавали талонами, которые можно было отоварить в местных же – заводских – магазинах.

В этих магазинах продавалось всё: и серый сахар, окаменевший от воды и грязи; и макароны, подёрнутые прозрачной дымкой плесени; и даже кофе – с ароматом толчёного бурого угля. Много экзотики пылилось на прилавках…

Особое умиление вызывали стопки видеокассет с надписью «International», вызывавшей лёгкую тоску о недавнем прошлом. От кассет этих нередко ломались магнитофоны, а изображение после трёх просмотров размывалось, а то и вовсе могло исчезнуть.

Продавалась в магазинах и водка… К нашему удивлению – хорошая, не «палёная». Правда, и шла она с наценкой где-то процентов сорок, но где это видано, чтоб русский человек (когда требуется!) постоял за ценой?

За пределами завода талоны, естественно, не принимались и могли заинтересовать разве что какого-нибудь чудо-филателиста по курсу «два к одному», а то и ниже. Так что денег подчас не хватало даже на проезд до работы, благо вскоре, в придачу к талонам, нам начали выдавать проездные…

 

Так и получилось, что, когда появилась возможность заработать «живые» деньги, я согласился завыть по-волчьи. При этом «контакты», проданные нужным людям, стоили примерно вчетверо дороже, чем значилось в расценках. Так что, едва «подав голос», я вскоре почувствовал себя уже вполне приличным волчонком.

 

В оправдание своё приведу аргумент. Семья моя на тот момент распалась, жена ушла и вообще – уехала в Казахстан к родственникам, не оставив ни адреса, ни телефона. Так что ко всем прочим проблемам прибавилась ещё и проблема обзаведения женщиной. Хотя бы на время.

А как известно – любовь женщины требует денег. Даже если женщина не ханжа и не стремится раздеть мужика до трусов, расходы на неё неизбежны. Если она курит – нужно снабжать её сигаретами, если выпивает – покупать вино. Если ни то, ни другое, - так и вовсе беда: театры, кино, чайные и пиццерии, как правило, вам обеспечены, не говоря уже о нескончаемых конфетах и шоколадках…

Опыт семейной жизни показывает, что дешевле иметь жену, чем любовницу. Но когда жены нет, остаётся только второе. И здесь материальное и духовное переплетаются порой весьма неожиданным образом.

Дёшево обходятся, к примеру, совсем юные, неопытные, романтически настроенные девчонки. Эти ждут страсти и часто не замечают вашего безденежья. Они купаются в лучах грядущего счастья и (до поры до времени) прощают всё… Но когда вам (как и мне) за тридцать и вы видите насквозь там, где она не различает собственной вытянутой руки, подобные игры уже выходят за рамки «необходимой подлости» и допустимы только при наличии большой, внезапной и чистой любви.

Вторично я на такую любовь оказался не способен. Брошенный и одинокий, да ещё и откормленный зелёными макаронами под бурый кофе с грязным сахаром, я давно превратился в прагматика.

Итак, юные девушки отпадают…

Те же, которые старше, делятся на разведённых, замужних и старых дев.

Самые дорогие – разведённые. Вдоволь наглотавшись романтики и её последствий, они, как и я, становятся чрезвычайно практичными. Ещё не разглядев как следует лица мужчины, они уже прикидывают навскидку его кошелёк. И это правильно, особенно когда есть дети, которых надо накормить, одеть и обуть. Здесь –всё понятно: твоё – купец, моё – товар. Поддельные чувства стоят дороже настоящих, ведь они требуют труда и умения!

Любопытны старые девы. Но эти даже не столько дороги, сколько безнадёжны… Что не проросло в отведённый природой срок, начинает сохнуть на корню и наполняться ядом. Не радость, а муку несут они тем, кто оказывается рядом. Когда-нибудь я посвящу им строки…

…Я остановился на замужних. Вернее – на одной.

Её звали Марина. У неё были: сын одиннадцати лет и муж – мастер на одном из предприятий. Примерно такой же трудяга, как я, только при должности. Будучи старше меня на год, она слегка выпивала, предпочитая дешёвые коктейли, не курила, была умна и недурна собой. Подарков, естественно, принимать не хотела, чтобы не вызывать лишних подозрений. Супруг, по её словам, дико ревновал, но ревновал как-то беспомощно, громко крича и ничего не предпринимая. Сильное чувство в душе слабого человека делало брак скучным и довлело какой-то безысходностью.

Со мной она отдыхала. Медленно потягивая газировку с градусами, любила рассуждать о жизни. С изрядным юмором, в меру цинично. Иногда высказывалась обо мне.

- Странный ты какой-то. Не как все нормальные мужики. С тобой можно разговаривать. Просто как с другом. С Андреем вот – никогда не могла, даже когда он ещё только ухаживал…

Андреем звали мужа. Отчего-то он считал своим обидчиком Ваську – соседа и (иногда) Генку – своего же бывшего одноклассника. Я временами даже чувствовал уколы ревности – почему ж не меня-то?

- С Генкой правда было когда-то, но недолго, - говорила она между тем. – Смешной: всё время бананы приносил! Я ему как-то сказала, что люблю, он и замучил…

 

Не ожидая от себя, я увлёкся Мариной сильнее, чем ожидал. И как-то, после хорошей порции джин-тоника, предложил бросить мужа и уйти ко мне.

Она восприняла мои слова серьёзно. Без привычной насмешки. Долго молчала. Потом принялась загибать пальцы:

- А как объяснить Алёшке, что я ухожу от отца? Андрей для него – главный авторитет, сын ему во всём подражает. Тот на рыбалку, и этот удочку готовит, тот за грибами, и этот просится… Во-вторых, сам Андрей нам жизни не даст: замучает звонками и визитами, уж я его знаю! В-третьих, как муж и отец, при всех недостатках, он не так уж плох. Ревнивый, правда, дурак! А так – ничего! Ну а в-четвёртых: неужели тебе так хочется занять его место?..

Последний довод подействовал убедительно. Быть любовником Марины выглядело проще и приятнее, чем мужем. Тем более что в моих условиях, как я уже заметил, оставалось единственным вариантом.

 

Итак, я зарабатывал на удовольствия с Мариной тем, что мародёрствовал на руинах государственной мощи.

 

Естественно, в деле я был занят не один. Полуфабрикаты мне поставлял автоматчик Иван Виляйкин. Автоматчик в том смысле, что обслуживал работу токарных автоматов, в том числе и тот, на котором делались заготовки для меня. Автоматы – это особые станки, выполняющие набор несложных стандартных операций, не требующих участия человека. После автомата мне оставалось «выбрать» резцом один размер, нарéзать резьбу и просверлить готовую деталь вдоль оси.

Последнее оказывалось  самым трудным, так как сверло было тоньше спички, а глубина сверления – как длина той же спички. Поэтому, если не научиться «умно» сверлить, то и свёрла будут ломаться как спички… При этом – обломки, как правило, остаются в заготовке и вытащить их оттуда невозможно. Так что сломанное сверло, - это ещё и выброшенная в брак деталь.

Некоторое время назад я додумался сверлить деталь двумя свёрлами с разных сторон. При этом – и свёрла для каждого «прохода» затачивая несколько иначе. Мастер, помню, поначалу обозвал меня ненормальным, но, когда я ускорил процесс в два с лишним раза, высказался иначе:

- Тебе бы изобретателем быть, а не вором!

- Я и есть изобретатель, - отвечал я. – Изобретаю новые способы добычи денег!

Он только покачал головой. Впрочем, насколько я знал – у него в цехе тоже имелось дело. И не хуже моего…

 

Чаще всего Иван приносил заготовки сам, в железном ведёрке с дырками. Но иногда и я приходил к нему на участок, расположенный на другом конце большого цеха. В комнате, где стояли автоматы, он работал один, но обычно я обнаруживал там кроме него слесаря Саню Степунина. Слесарка находилась рядом, и Саня большую часть смены проводил в «каморке» друга.

Они приехали в город из одной деревни и учились, естественно, когда-то в одной школе, только Иван был года на три постарше. Было ему где-то под 50, внешности он был самой обыкновенной – крестьянской. Саня, хоть и был лыс, в остальном выгодно отличался от друга. С его внешностью спокойно можно было бы играть в кино какого-нибудь американского судью или даже сенатора. Он и разговаривал, в отличие от Ваньки, медленно, неспешно, и даже матерился как-то изысканно. Короче говоря, было в нём что-то от интеллигента и даже от аристократа. Подкупающее, внушающее доверие.

Когда я приносил деньги, Иван тут же приглашал Саню «на чепок», то есть – посидеть после работы в пивной. Поначалу звали и меня, но после второго раза я начал отказываться. Старые приятели вечно болтали о сенокосе, об огурцах, о дожде и засухе, а также о друзьях и родственниках; я же чувствовал себя лишним. Тем более что с каждым выпитым бокалом всё сильнее ощущал, что бокал этот никогда уже не выпью с Мариной, и это лишало выпивку всякого удовольствия.

Впрочем, с Саней было о чём поговорить. Если с Ванькой меня ничего кроме бизнеса не объединяло, то Степунин иногда что-то читал, судил о кинематографе и западной рок-музыке, которую, правда, не любил.

Зато у Ивана была машина – ещё не старая «Лада»-«шестёрка». И он мечтал её «подновить», после чего бросить этот «долбаный» завод и заняться частным извозом.

 

Проработали мы с ним «на контактах» больше года, а потом как-то, в начале лета, он принёс мне последнее ведёрко заготовок.

- Всё! Ухожу! Здесь – в ведре – семьсот штук.

- До плана – четыреста, - ответил я.

- Значит – триста сверху, - кивнул он.

Я переставил ведёрко в тумбочку, с лишних глаз долой.

- Раньше чем через две недели денег не будет.

Он ухмыльнулся.

- Через две недели я уже давно – «тю-тю»!

- А с деньгами как?

- Саньку спросишь. Он меня найдёт…

 

Контакты я довёл до ума и реализовал, как и планировал, через две недели. Получив деньги, отсчитал половину и пошёл искать Саню. Теперь, после ухода Ивана, он в основном околачивался в собственной слесарке.

- Ваньку давно не видал? – спросил я.

- Таксует Ванька! – отозвался он.

- Мне бы увидеть его.

Саня, чтобы мужики не слышали лишнего, вышел со мной в коридор.

- Если сказать чего…

- Да я вот деньги передать хотел…

Мне вдруг пришла в голову удачная мысль:

- Ты ж его всё равно увидишь?

- Ну-у…

- Вот и передай!

Я протянул ему свёрнутые бумажки.

- Это всё. Больше не будет.

Он покачал головой и зашёл обратно в слесарку.

 

После ухода Ивана я некоторое время совмещал работу на своём станке с работой на автоматах. Оказалось, что кроме меня никто в цехе не умеет обслуживать подобную технику. Я, впрочем, тоже не ахти какой специалист, так что пришлось крупно попотеть, чтобы овладеть некоторыми навыками.

Для удобства я даже составил график: день работаю здесь, день – там. Или: два – здесь, два – там. В общем, ориентировался на момент. Беда оказалась в том, что с начальством договориться оказалось невозможно.

Потому что, когда начальник говорит, что ему срочно надо «закрыть» позицию «икс», бесполезно доказывать, что ты настроился сегодня на «игрек», потом будет «зет» и только завтра, по твоим раскладам, следует вплотную заняться «иксом».

- Сбегай, сделай… Потом придёшь, закончишь здесь.

И так – постоянно…

Участки, как я уже сказал, располагались друг от друга далеко. Если бегать целый день туда-сюда – только ботинки стопчешь, а толком – ничего не сделаешь. И денег не заработаешь… Через две недели я понял, что взывать к логике тех, кто привык командовать, не имеет смысла, и от выгодной перспективы совмещения наотрез отказался.

- Принимайте нового автоматчика, а меня оставьте в покое!

Пришлось отказаться и от Ванькиной доли в торговле контактами, но в тот момент было уже всё равно.

Через какое-то время на место Ивана перевели молодого паренька – Петьку Кузнецова, и на какое-то (недолгое) время он стал моим «подельщиком». До этого парень год работал токарем здесь же – в нашем цехе. Отчего он согласился на эту рокировку, я не знаю, видимо, надеялся побольше получать. Однако ничего толкового из этого не вышло. С работой он справлялся плохо, автоматы то и дело начали выходить из строя… И мне же в результате приходилось его серьёзно «консультировать». Впрочем – это уже совсем другая история…

 

С волками жить – по-волчьи выть. Кажется, здесь всё понятно. Но, как я уже сказал, пословица эта несёт в себе скрытый смысл. Он прояснится, если ту же мысль высказать иначе. Например, так: «Со свиньями жить – по-свински хрюкать».

Человек всегда находит себе оправдание. Потребность видеть себя «хорошим» творит чудеса, спасая его самомнение на любом этапе падения. «С волками жить…» Волк, хоть он и «плохой», однако ж – зверь по-своему уважаемый, авторитетный! Не свинья же! Коль пришлось стать негодяем, то – волком!

Никогда фраза о хрюканье не станет пословицей, хотя подчас подошла бы лучше. Потому что, совершая падение за падением, мы призываем к волку как к защите. Во всём они одни – волки – виноваты. Не мы. Они! И тянем друг друга вниз, постепенно превращаясь в свиней, которых продолжаем называть волками…

Но даже это – лишь образы, наводящие на мысль. На самом деле нет волка и нет свиньи. Есть лишь человек, которому дан собственный голос.

Вот только редко и далеко не каждому удаётся его расслышать…

 

…Я не знаю, когда это произошло. Думаю, что мне помогла Марина. Без неё я ещё долго бродил бы в потёмках, не ведая, что где-то может быть выход.

Наши с ней чувства, словно стебелёк растения, упёршийся в потолок, не могли продолжаться вечно. Либо мы должны были сломать этот потолок, либо признать своё поражение. Мы не захотели ничего ломать, и развитие остановилось.

А развитие, которое остановилось, вырождается в разложение.

Мы продолжали встречаться больше года, умело шифруясь от мужа; но если раньше нами двигали чувства, то вскоре их полностью вытеснила привычка. Диалоги потеряли свежесть, интим превратился в случку.

Однажды она сказала:

- Я с самого начала говорила, что мы рано или поздно расстанемся. Наверно, пора…

И меня впервые это не покоробило. Я понял, что она права.

- Откуда ты знала?

- Ты – не первый. У меня и до тебя были любовники. И будут, наверно. Всегда всё происходит одинаково. Сначала желание, чувства, интерес, а потом – только усталость. Где нет будущего – там и настоящее недолго… Правда, с тобой было дольше, чем с другими… - Она улыбнулась. – Ты интересный…

- При других обстоятельствах… - начал было я.

- Других обстоятельств не будет! Для меня, по крайней мере…

Мне стало жаль её. И в то же время я почувствовал себя счастливым. У меня-то ещё всё впереди! И – не иллюзия на время, а настоящее! Я уходил от прошлого, и предчувствия новых перемен начинали гнездиться где-то в глубине…

 

А тем временем и на заводе ситуация начала меняться. Рабочим понемногу стали выдавать зарплату. Бизнес мой, хотя и продолжал приносить неплохую прибыль, всё сильнее набивал оскомину.

Под конец я уже просто издевался над условностями конспирации. Однажды Наташка, молодая девчонка-контролёр, проходя мимо, остановилась у станка и начала проверять калибром резьбу на контактах, насыпанных в коробку.

- Не трать понапрасну время! – окликнул я её.

- А что? – опешила она.

- Это на продажу. Здесь штамп ОТК не нужен, - пояснил я.

Она растерялась.

- Так… ты их… это… спрячь хотя бы!

- Зачем? Пусть лежат! Придёт клиент – заберёт…

Пару месяцев спустя другая женщина, Людмила Петровна, старший технолог, завела со мной доверительную беседу:

- Ну скажи мне, Володя: продаёшь ведь?

Сорок с небольшим лет, сильно молодящаяся, но и без того весьма эффектная женщина. Разве можно врать такой в глаза?!

- Конечно продаю.

- Вот и мы давеча на совещании у Кавериной о тебе говорили… Продаёт, мол, Володя или нет. Все считают, что продаёшь, только поймать никак не удаётся.

Каверина – это наш новый начальник цеха, тоже дама не без изюминки.

- Хотите, я вам денег с продажи отстегну? – спросил я неожиданно.

- Зачем?

- Чтоб поверили! Кавериной покажете заодно.

- Что ты, что ты! – густо накрашенные ресницы затрепетали. – Это же твой бизнес!

- Я хочу из него выйти.

Она внимательно на меня посмотрела.

- Боишься, что поймают?

Я отрицательно покачал головой.

- Что же тогда?

Я постарался произнести отчётливее, чем говорю обычно:

- Мне это не нравится. И я не хочу этим больше заниматься.

Она ещё с минуту постояла.

- Ты, Володя, очень странный человек!..

- А вы – красивая, Людмила Петровна. И ещё очень молодая! – ответил я, не моргнув глазом.

Так в одночасье моё доходное дело закончилось…

 

Ивана я очень долго не встречал. Больше года, наверно. Встретил на одной из стоянок, среди других таксистов. Перекинулись парой фраз, но толком не поговорили: подошёл клиент, и Ванька уехал. Но что-то в его взгляде мне не понравилось. Настороженность, что ли?..

Впрочем, мы с ним всегда мало говорили. Не то что с его другом Саней…

 

А вот сам Саня как-то резко пропал. Не вижу на работе и не вижу; нет его и нет… Месяца через два спросил мужиков, - уволился, говорят. Потом узнал (от них же), что устроился он в автосервис, слесарем. Вроде бы Ванька через кого-то устроил.

А потом, где-то через полгода после встречи с Иваном, подошёл ко мне на работе Петька Кузнецов, новый автоматчик.

- Я, - говорит, - Ивана Виляйкина видел недавно на улице. И Саньку Степунина.

- Да? Ну и как они?

- Да нормально вроде бы… Только Ванька просил тебе про долг напомнить.

- Что?

- Он сказал, ты ему деньги какие-то не отдал. Ты сам знаешь…

- Так я ж Саньке Степунину передал…

Я так растерялся, что начал тут же оправдываться. Петька махнул рукой:

- Мне-то что за дело? Я передал, и всё…

Он ушёл, а я долго не мог найти себе места. Выходит, Степунин деньги Ивану не передал, и Ванька думает, что я его обманул?! То-то он волком глядел на меня в прошлый раз!

Я тут же захотел найти Ивана и всё ему рассказать. Но где и как его искать? Мобильных телефонов в ту пору ещё не было, а где он живёт, я никогда прежде не интересовался.

 

Тем не менее месяца три спустя я увидел Ивана снова. Стоял на задней площадке, у окна, когда наш автобус остановился на светофоре. Позади притормозила кремового цвета «шестёрка». Я совершенно случайно опустил взгляд и увидел, что за рулём сидит Иван. Не успел я опомниться, как он заулыбался и помахал мне рукой. Я махнул ему в ответ. Тут загорелся зелёный, автобус поехал прямо, а «Лада» повернула направо.

Больше я об Иване долгое время ничего не слышал. Хотя, проходя мимо стоянки, где видел его, часто искал глазами. И, сам того не желая, думал: ЧТО я ему скажу теперь? Ведь он считает меня… Даже не вором… Так, мелким человечишкой, безнаказанно зажилившим его долю! А ведь мелкий человечишка-то не я, а его друг Саня! Саня не только зажилил деньги, он ведь ещё и знает, что Иван думает на меня! И даже если свести нас теперь троих – вмиг от всего откажется: чего ему теряться? С Ванькой они друзья, Ванька ему поверит скорее, чем мне.

А если всё-таки поверит? Я вдруг представил, что будет, если такое действительно случится. И внезапно понял, что не хочу выводить Степунина на чистую воду! Узнать, что лучший друг твой – подлец, очень неприятно. А Ивану предстоит именно это. Не Саньке, а ему причиню я боль! Тем более что и сам Санька-то наверняка поступил так не со зла! Взял деньги, решил пивка попить (Ванька, дескать, не обидится!) да и промотал всё со случайными ребятами. С кем не бывает? В первый раз, что ль? А после подумал: зачем создавать проблему, коли Иван ни о чём не знает?..

И я понял, что не хочу видеть Ивана. Потому что, увидев его, не смогу промолчать, а заговорив – должен буду «заложить» Саню. Был момент – приходила в голову шальная мысль вернуть деньги Ивану ещё раз: не такая уж большая сумма, скорее – наоборот. Но затем подумал, что этим только поставлю себя в дурацкое положение, ведь Саня непременно обо всём узнает!

Совесть его заест? И хочу ли я, чтобы его совесть заела? Что за дело мне до чужих дел?! Я контакты сбыл, долю честно передал, из-за чего мне мучиться-то!..

 

Прошло несколько лет. Жизнь изменилась. Я теперь – на другой работе. Живу с любимой женщиной, воспитываем двоих детей, младший сын – мой…

И лишь однажды встретил я за эти годы Ивана. Снова – на той же стоянке. Вернее, не встретил. Видел! Он курил рядом с каким-то мужиком, изредка перебрасываясь словами.

Я замедлил шаг. Заметив, что он меня не видит, свернул в сторону и прошёл куда мне надо другим путём. Потом весь вечер ругал себя за трусость. Чего я испугался? Не захотел тревожить старую рану? Но если так, значит, всё-таки есть она – эта рана? И где-то в чём-то я виноват перед ним?..

 

Месяц назад встретил на улице Кольку Протасова, - он работал фрезеровщиком в моём цехе во время всей этой истории. Оказалось, что и теперь работает на прежнем месте; жаловался, что снова стали плохо платить.

- Да! Ты Ваньку-то Виляйкина помнишь? – спросил он вдруг.

- Конечно помню. А что?

- Разбился он. Насмерть. Вёз кого-то и под «КамАЗ» залетел… Кого вёз, живой вроде, а Ванька – сразу насмерть…

- Давно? – спросил я.

- Да-а… уж год скоро, - подумав, ответил Колька. – Жалко. Глупую смерть себе нашёл.

- Ну, не самую глупую, - возразил я. – Бывает и глупее.

- Бывает! – живо согласился он и тут же начал рассказывать историю про соседа, угоревшего в бане.

Я слушал его, а сам вспоминал лицо Ивана. Смекалистый взгляд, открытая улыбка… Простой был мужик. Добродушный. Жалость накатила неожиданно сильно.

И одновременно с тем я испытал сильное облегчение. Всё-таки хорошо, что я больше никогда его не увижу…

 

 

МУXИ

 

Комната была пропитана застоявшимся гнилостным запахом. Видимо, когда-то здесь лежал чей-то труп, а может, и его прижизненные испражнения. Теперь здесь не было ничего и никого, кроме толстого слоя пыли и мух. Мух было много. Может быть, сотня, а может, и тысяча. Никто в комнате не жил, а сами мухи считать не умели. Они носились по комнате, лениво ползали по потолку и время от времени с налету ударялись в стекло. Трудно сказать, что творилось в головах и душах населения комнаты, но количество тех, кто бился о стекло, день ото дня росло. Душный смрад параллелепипедного мира угнетал, а за стеклом светило солнце, качались в такт ветру деревья, летали птицы.

Сначала биение было хаотическим. Каждый хотя бы раз ударялся головой о невидимую преграду. Затем остались лишь наиболее упрямые (таких, впрочем, осталось немало). Некоторые просто находили в этом какое-то развлечение.

Что-то неодолимое влекло наружу. Какая-то внутренняя тяга подсказывала, что там, за окном, откроется великий смысл бытия, и наиболее упорные бились о стекло с утра до вечера, успокаиваясь, лишь когда на улице становилось темно.

Кто-то однажды догадался набрать такую скорость, что отскочил на метр, перевернувшись два раза через голову. За ним последовали другие. Вскоре у окна уже разгорелось соревнование – кто сможет больше перекувыркнуться. Наиболее умелым удавалось перевернуться семь раз и, не потеряв сознания, приземлиться на лапки. Затем кто-то догадался, что совсем не обязательно падать на пол, можно отскакивать на стены и потолок. Кто-то придумал натирать голову пылью, тогда при ударе на стекле оставалась серая точка.

Как-то незаметно в среде тех, кто бился о стекло, возникла целая культура. По ночам эти мухи собирались в кучу и обсуждали вопросы правильного поведения. Тех, кто не бился о стекло, откровенно презирали, называли мещанами и даже пролетать рядом с ними считали для себя позором. Кто-то изобрел письменность и написал на толстом слое пыли «Руководство по биению о стекло».

Остальные мухи хоть и пребывали в вечно дремотном состоянии, однако тоже не дремали. Кое-кого возмутило высокомерие «стукачей» (как прозвали тех, кто бился о стекло). Однажды кто-то совершил налет на святую святых и затоптал в пыли «Руководство по биению». К счастью, многие помнили его наизусть, а тут кто-то догадался и изобрел бумагу, так что вскоре «Руководство…» было записано, и теперь каждый «стукач» носил его с собой.

Мещане не успокоились. Среди них выделилась группа добрых молодцев (впоследствии их нарекли гопниками). Они отлавливали стукачей по одному и били головой о потолок до тех пор, пока те не валились на пол. Началась война, которая поначалу была острой, однако впоследствии стала весьма ленивой. Кто-то из стукачей умно решил, что стыдно уподобляться воинствующей черни и без крайней необходимости драться с ними не стоит. Да и в среде гопников кое-кто сделал вывод, что лучше и безопаснее пинать и гонять ленивых мещан, чем стукачей. Однако, как оказалось, ленивые мещане уже не были столь ленивыми. С тех пор как изобрели бумагу, среди них появились всякого рода писатели и историки. Кое-кто удосужился даже написать труд об устройстве мира и об истине, таящейся за окном. Появились художники, изображавшие на своих полотнах процесс биения о стекло. Народные байки гласили, что за стеклом ничего нет или наоборот – что за ним находится верховное божество. Кто-то сделал предположение, что весь мир – это последовательные, установленные друг за другом стекла и в этом и таится весь смысл бытия.

В это время произошло событие, перевернувшее представление о жизни комнаты довольно кардинально. Кто-то обнаружил в верхнем правом углу стекла отбитый кусочек и с радостным воплем ринулся в дыру. Глухой удар возвестил, что за первым стеклом находится второе. Часть стукачей ринулась следом, и вскоре между стеклами насчитывалось уже десятка два мух. Однако места для хорошего разлета там оказалось маловато, и, как они ни старались, больше трех кувырков в воздухе через голову никто сделать не мог. Поэтому часть вернулась обратно в комнату. Оставшиеся проводили их с глубоким презрением. Обе категории стукачей теперь открыто ненавидели друг друга и корчили друг другу рожи через стекло. Через дырку пролезли и несколько гопников, где, воспользовавшись малочисленностью «долбиков» (так назвали породу новых стукачей), хорошенько намяли им крылья.

Однако новое открытие нашло свое отражение и в народном творчестве. Были написаны книги о природе стекла и выдвинута гипотеза, что стекло – это прозрачная стена, а стена – непрозрачное стекло, нашлись отважные смельчаки, которые бились не в стекло, а в стены, а некоторые даже в пол и в потолок. Каждое движение находило своих ярых приверженцев, готовых разбить голову оппоненту. Кто-то придумал способ позорить врагов. Ловили, например, «потолочника» и били его о стену, а потом рассказывали об этом его друзьям, которые с презрением плевали в его опозоренную моську. Со временем возникли две секты: «абсолютисты», которые принципиально бились обо всё подряд и друг о друга, и «нигилисты», которые не бились ни обо что. Кто-то, правда, заметил, что, когда никто не видит, некоторые из них так и норовят удариться головой о какой-нибудь предмет.

Когда происходили все эти события, один тип, по имени Мухиан, все сидел на потолке и думал. Он прочел все книги, просмотрел все картины, выучил все басни и теперь размышлял. Конечно, не он один умел думать, находились и другие мыслители, которые сидели по разным углам комнаты, но он один думал по-настоящему. Он искал способ преодолеть стекло. «Нет ничего непреодолимого!» – твердо решил он и теперь искал способ. Смешивал разные сорта пыли, смачивал слюной от разных особей и в конце концов получил удивительный эликсир, способный разъедать стекло. Если бы об этом узнали «стукачи» или «долбики», они бы немедленно искупали его в собственном растворе, поэтому работал он по ночам, когда последние устраивали свои конференции. Потихоньку он смазывал и смазывал кусочек в уголке внешнего стекла до тех пор, пока не проел в нем дырочку, через которую мог при желании протиснуться, что он и сделал...

Пьянящий запах улицы сразил его, и больше суток он пролежал на подоконнике, даже не шевеля лапами. Затем поднялся и совершил пробный полет. Открытие было удивительным: мир оказался огромен, и в нем жила масса существ, совсем ни на кого не похожих. Окон было огромное множество, но все они лишь отделяли такие же комнаты, как его собственная, от безбрежных просторов улицы.

Полный впечатлений, Мухиан вернулся на Родину. Убогость комнаты показалась ему еще более ужасной, чем прежде.

- Господа! – закричал он. – Я нашел способ выходить через стекло и выходил. Там, снаружи, просто кайф!

Сперва ему не поверили. Потом избили головой о стекло. Потом

наконец кто-то догадался проверить и обнаружил дырку во внешнем стекле. Вслед за ним мухи бросились на колени и закричали:

- Веди нас, о мудрый Мухиан!

И Мухиан повел. Оказавшись на улице, мухи точно с ума посходили. Целый день они бешено носились по улице, забывая даже ударяться о стены домов, и славили Мухиана и его мудрость.

Однако настала ночь, стало холодно, и все они, собравшись на подоконнике, стали спрашивать – что делать теперь?

- Живите. Радуйтесь! – сказал Мухиан. – Нет больше для вас ни стен, ни стекол. Вы теперь свободны!

- А как жить? 3ачем нам эта свобода, если нет никакого смысла биться обо что бы то ни было?

- Так его и раньше не было, - сказал Мухиан.

Лучше бы ему этого не говорить. Его сначала долго били головой о подоконник, а затем впихнули в комнату, где замуровали в пыли, так что лишь голова торчала наружу.

- Сиди и думай! – сказали ему.

И он сидел. Сидел, наверное, с неделю, пока однажды ночью к нему не пришла кучка заговорщиков.

- Мухиан, мы с тобой, - сказали заговорщики, - веди нас к истине. Ты знаешь путь.

- Не знаю я пути, - ответил Мухиан, - знаю только, что ничего не знаю.

- Это уже много, ведь и этого никто не знает, - ответили ему, - веди нас, укажи путь.

Его подняли к потолку и сбросили на пол. Скорлупа из застывшей пыли разбилась, и Мухиан, изрядно помятый, вышел на свободу.

- Идемте, друзья! – крикнул он. – Мы с вами долго будем летать, но мы найдем истину.

Они вылезли через дырку и до утра сидели на подоконнике.

- Ты открыл путь тем, кто в этом не нуждается, - сказал один из друзей Мухиану. – Все они вернулись. Им не нужна истина. Они будут страдать и от боли духовной биться обо что попало, но никогда не покинут комнату, потому что не могут жить без этой боли. Гнилая атмосфера питает их жизнь, дает повод к размышлениям, любви и ненависти. Истина им не нужна. Лишь те, кто здесь, с тобой, Мухиан.

Мухиан повертел головой и осмотрел своих попутчиков. Их было немного, но настроены они были очень решительно.

- Я понял, - сказал он, - истина не где-то. Истина в нас самих. В том, что мы свободны и весь мир для нас открыт. Весь он у наших лапок.

- Мухиан, ты говоришь умно, но непонятно, - сказал второй друг, - на рассвете мы полетим на поиски и, если что-то найдем, укажем дорогу остальным.

- Сам поиск – счастье, - сказал Мухиан.

- Конечно же, конечно, - закричали ученики, - веди нас, как только наступит рассвет.

И они полетели. Мухиан и дюжина его верных друзей. День сменялся ночью, за ночью приходил день, и сколько времени прошло, никто сказать точно не мог. Наконец, когда путники устали и собирались где-нибудь вздремнуть, один из учеников заметил знакомые очертания.

- Да ведь это же наше окно! – вскричали ученики и устремились

туда. Мухиан последовал за ними, и вскоре глазам его предстала картина: его ученики с разлета бились о стекло с внешней стороны, и кому-то удалось при отскоке сделать девять оборотов через голову.

- Вот она, истина! – вскричали ученики. – Иди к нам, о Мухиан!

Но Мухиан с грустью смотрел на них, сидя на подоконнике.

- Иди к нам! – кричали ученики. – Или тебе завидно, что не ты первый это открыл?

- Мой путь – поиск. Моя истина – свобода, - ответил мудрец.

- Так иди и ищи! – закричали они. – А наша жизнь здесь. Здесь наш мир, наша Родина. И наша истина тоже.

Никто больше не думал про Мухиана. Никто не обратил внимания, как он устало взлетел на карниз и присел отдохнуть, прежде чем лететь дальше. Никто не заметил, как подлетела сорока и в одно мгновение проглотила великого мудреца. Ученики продолжали радостно и остервенело биться в стекло, вызывая зависть и ненависть тех, кто был внутри.

Неизвестно, какие мысли приходили Мухиану, пока его переваривал птичий желудок. Остается лишь верить, что его душа, наконец, обрела долгожданный покой.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.