Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 77 (апрель 2011)» Поэзия» Бросив ад не ради рая (подборка стихов)

Бросив ад не ради рая (подборка стихов)

Сухарев Валерий 

 

***

 

В раю закрыто, но в аду еще

свет не тушили, и еще посуду

не убирали – вон белеет счет

за сытый вечер, и тела повсюду.

 

В раю уже закрыто, но в аду,

куда – как мнилось – заглянул случайно,

посасывают сносную бурду,

покуривают, атмосфера чайной…

 

И вечный то ли жид, то ли грузин,

каких, куда ни плюнь, везде навалом,

рыдает среди прочих образин,

все – в стельку, атмосфера сеновала.

 

И кто-то, с нехорошим огоньком

в глазах, стоит у входа, попирая

здесь принятый устав, и ни о ком

не помнит, бросив ад не ради рая.

 

 

***

 

СИНОПСИС

 

Под вечер цельсий вытянул лицо

и тихо сполз, поблескивая глазом;

тогда же очень пьяным водолазам

пришлось нырять, чтоб отыскать кольцо

от цепи якорной; а на воде

стоял левиафан в три тыщи коек;

был в ресторане вечер, пьян и боек,

и падали бокалы де-не-де.

Норвегия, нордический дымок

марихуаны; рядом стынут шхуны,

и терпкий запах северной лагуны,

и юнга Фрогг от вахты изнемог.

Бордель – бордель, и вынуты не все

из сот бриллианты, и джаз-рок на драйве;

поляк, поднявши тост, глаголет «зайве»,

и падает во всей своей красе.

Вот зимушка-зима иных широт,

с их готикой, и шнапсом, и природой…

А в те же дни и в то же время года

у нас как раз печаль наоборот:

и выпал новогодний стрептоцид,

и сразу стало грязно, как в больнице;

и, не сумевши на свои напиться,

иван у мойши на «хвосте» висит.

И всюду мерзопакостно тепло

(мороженое хлюпает в стакане),

по улицам - как вечно ходят в баню,

у дам зияет голое тело.

Пора заканчивать, мы утомились малость,

от вдохновения – одна усталость

сердечной мышцы, и душа ушла

искать свои обычные дела.

 

 

***

 

У ПАМЯТНИКА П.

 

Глипты старого льда, новодел сосулек,

александриты дня, лиловые призмы сумерек,

вполне третьяковский пейзаж: серовы, суриковы…

 

Не достает героя, главной фигуры.

Оперный – как восклицание архитектуры,

шершавое тутти трелей и фиоритуры.

 

Теперь – окончательно вечер, черты и изгибы

декольтированной тишины, чьи снежные грыжи и глыбы

мрамореют на фоне моря… «Друг милый, Вы бы

 

не отказались, идя со мною, взглянуть на это,

как на некий приятный эскиз конца света?

Тогда Вам замерзший фонтан вместо букета».

 

Романтическая особа, стряхнувши пепел,

не нашла это ни преднамеренным, ни нелепым,

добавив, что памятник Пушкину лучше склепа.

 

И – никакой эстетики, дымная даль бульвара,

римское «пять» – две тени, точнее – пара,

прикрывшая поцелуй драконами пара.

 

 

***

 

Дервиши у наливаек, с мутными от снегопада

взорами, с глиняной кожей висков и пергаментом

костлявых кистей, – этим все время надо:

и когда подтаивает, и когда метет.

Это – гетто иного опыта, если проще –

Дао города, всепогодность как декабризм,

а площадь любая сгодится; им подошла бы и роща,

если б там наливали; и оптимизм

этих субъектов пространства вогнать способен

в трепет не только фасады в лужах, но

и само мироустройство; пьянственные особы –

они, как иммортели, чье волокно

обречено под любыми ветрами, в любое

время года поддерживать соков ток,

благодаря возгонке лимфы; со странной любовью

глядят они в свою вечность, на свой восток.

 

 

***

 

Бесцветней серого, невзрачней голубого

и мерзче розового, словом – сразу три

в холодном небе; вот тебе забава,

друг Левитан, возьми и повтори.

В подветренных кустах шуршат листвою

эолы и собаки этих мест,

отряд ОМОНа, схожий с татарвою,

дает круги с зигзагами окрест.

Ученья в парке… А у нас тут пьянка,

и мы их видим, а они нас нет;

профессор, защитившись, хуторянку

наплясывает, выпивши вполне.

Двадцатилетней давности студенты

пируют с аспирантками; зима

им молодость ссужает под проценты

и, с ними заодно, пьяна сама.

 

 

***

 

Это – пейзаж для репетиции памяти,

зрительной и вообще, это, с глазами навыкате,

море сосет горизонт; и ничего не исправить –

ни кистью аквамарина, ни тем, что видите

вы это как будто впервые, сморгнув воспоминание

о таких же маринах, нечаянных чайках, полуднях,

повторяющихся и невольных, как заикание.

Две стороны пейзажа – берега и с борта судна.

 

С берега: южные сумерки в стиле барокко,

перегар духов, духота, шепелявые склоны,

с которых не важно что, главное – чтобы далеко

было видать вашей даме, к которой вы склонны.

О, повторяемость всех небес, холмов, пейзажей

с рестораном в левом нижнем углу, а в правом

верхнем – с упадочнической луной; и даже,

при входе в пейзаж, вам уютно, как от отравы

все равно о чем говорения, вам подходят

любые пиджак, коньяк, салат и закат;

Вы, как и я, – часть натюрморта, природы;

нас уже написали, вернемся назад.

 

С борта: буруны в сторону берега; берег

лежит кверху брюхом, и люди на пляже, как текст,

набранный Брайлем, линза пространства, терек

пенящейся там листвы, и ресторан, он – ест.

Всматриваясь с борта, мы упираемся в пестрый

и бессмысленный пуантилизм, нам колет зрачок

соринка глиссера, море выглядит просто,

как Афродита, волосы взяв в пучок.

 

Сверху – белье небес, как – снизу – исподнее,

пух-перо бакланов, чьи морковные лапы –

суриком на сизо-синем; и погода сегодня

испортится чуть погодя: накрапывало...

С борта и с берега – две репетиции памяти.

Она же – премьера, и вы - отличный актер.

Но, даже с суфлером, вы ничего не исправите,

это уже фотография, мертвый простор.

И именно в этой рамке исчезнув, истаяв,

вы станете кромкой барокко в небесной лепнине,

соглядатаем горизонта и птичьей стаи,

«молнии» глиссера и терракотовой глины.

 

 

***

 

ПОСЛЕ ВАЛЬСА

 

Там, где море на берег катит свою тоску

и где растерянность человека похожа на

прерванный дирижером вальс, и уже носку

не полировать паркет, и выпившая жена

 

махом сметает вечер, букет, бокал,

где-нибудь там, на взморье, далече от дома,

выйдя в йодистый мрак и обняв за бока

располневшую за ночь колонну, – и ты знакомо

 

поглядишь наугад, думая – что на восток,

поищешь глазами ангела или иное

безвредное существо; и мир не больше жесток,

чем волна, идущая наискосок, стороною.

 

Там, далеко в темноте, у нее своя

цель, своя амнезия; гнилые сваи

замшевого причала, наготы не тая,

ежедневную вечность тихонько осваивают.

 

Покуришь, с лицом, как у призрака…

Возвращаясь к себе

в комнату, станешь, водопроводу вторя,

подвывать, невольно подыгрывая судьбе –

по эту сторону жизни, с этого берега моря.

 

 

***

 

ЭПИТАФИЯ

 

Был молод и в кусты таскал девиц,

стал старше – по квартирам и по дачам,

запоминая все гримаски лиц,

но забывая так или иначе.

 

Настало время сократить разбег,

урезать туш; шутя или по пьяни –

он оженился, добрый человек,

на денежной, но доброй обезьяне

 

лет тридцати, зажил с другой ноги,

пить не бросал и на девиц дивился;

кругом друзья (откуда же враги?..),

и через год, глядишь, и удавился.

 

 

***

 

ПУТЕВОЕ

 

В пути он надумал, что сны – это тоже форма

сообщения с миром, но чаще – падшим,

вспомнил о Фрейде – не то, размытая норма,

трюки натуры, наиболее адший

способ самопознания: втулки, бутылки,

лестницы, и по ним восходят затылки.

 

Припомнился вечер, давно: называвшийся Феликс,

кот смахнул со стола ее «ролекс»,

он в нее был влюблен, в эту Феникс

из советского фильма, они боролись

на ковре и на пуфах, она стенала,

но было им неудобно и суетно мало.

 

Вдоль октября, по трассе, лежащей к границе,

туристская валит буханка синего цвета,

красные машут клены в левой зенице,

в правой – бледные тополя с того света;

дорога жужжит на восток, он то спит, то ест,

везет в общем-то легкий дорожный крест.

 

Сумерки, дождь, огни. Он прильнул к окну:

эпос дымящих трейлеров, фермы, округа;

анемичная даль изображает страну,

покинув которую, он не оставил друга,

не разорвал с возлюбленной, не пристроил вил

никому – страну, которую все же любил.

 

Дорога втекает в глаза, как в воронку вода,

лигами – провода, нотою – с аистом столб;

литературнейшее навязчивое «никогда»

прячется всюду, лучше запомниться чтоб:

в каждой невзрачной примете, в раскрытой книге...

И за окном указатели, дали, риги.

 

 

***

 

ЦИКЛОН

 

Ночная сорочка в мелкий и рыжий

Листок – это и есть туман

В ноябре, в перспективе улицы, ближе

К вечеру, и когда с ума

Сходит листва, в тираж выпадая,

И явственней радикулит

Округи в дрожащих окнах трамвая

И банных на вид.

Падеж листвы, как в полях – поголовья

Под вирусом первой крупы;

И у стволов тоска воловья,

У воздуха привкус рапы.

И, донашивая демисезонное

(Как я свои мысли о лете),

Женщины изрешечены озоном

И дрессируемы плетью

Ветра с моря; ту-степ и жига

На остановках и на углах…

Северо-причерноморское иго –

Что христианину Аллах.

И никто не сулит ни зимы в завалах,

Ни мягкой – вообще ничего.

Собаки в замусоренных подвалах

Глазами вращают – во!

Душа – не барометр, ей, может статься,

Досталось уже давно

И от этих ветров, и летящих акаций

В распахнутое окно.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  6
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.