Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
  • Финансовый управляющий в Ростове-на-Дону от компании Авидос http://авидос.рф/.
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 78 (июнь 2011)» Гвоздь номера» Комета Магницкого (роман, часть 3)

Комета Магницкого (роман, часть 3)

Данилов Сергей 

КОМЕТА МАГНИЦКОГО

Часть 3

(начало в "Ликбезе" № 76, 77)

 

31.

 

 По случаю приёма иностранцев он сменил домашнюю униформу на парадные брюки, надел самую-самую свою любимую рубашку с короткими рукавами (как показали дальнейшие события совершенно напрасно). Соломенному сомбреро изменить не смог. Слишком жарко пекли солнце и электрическая печь на кухне, где варил пшённую кашу для собаки и себя. Каша жутко плевалась на все стороны, одновременно подгорая, Магницкий тихо матерился.

Жарков прибыл не один, не вдвоём, а с размахом, на трёх машинах сразу. Когда хозяин выбежал на крыльцо встречать дорогих гостей, тот уже вышагивал весь из себя неповторимый, в шикарном светлом костюмчике, тёмных узких очках по травянистой дорожке во главе процессии, с видом актёра Бельмондо, играющего роль супермена, и нес перед собой огромную коробку, на боках которой крупными латинскими буквами было написано: BEER, а гораздо более мелкими, но тоже вполне различимыми постороннему глазу, – «Наше пиво».

Следом, тоже с коробкой наперевес, еле поспевал улыбчивый парень, имевший чрезвычайно доверчивое выражение лица. За такими простофилями на местных рынках беспощадно охотятся игроки в колпачки.

Далее печатали шаг люди в одинаковой голубой униформе и такого же цвета кепи, нёсшие ящики различных форм, длин, размеров. Это напоминало восточную процессию приношения даров современными волхвами.

Спрятанная в кладовке Джина моментально сорвалась на истерический вой.

– Замолчи, не все же коробки с пивом, и тебе что-нибудь перепадёт вместо каши.

Но соловья баснями не кормят, хранительница семейного очага продолжала басисто реветь. Магницкий встретил процессию, по-восточному вскинув руки в разные стороны, и, крепко обняв коробку Жаркова, заглянул на всякий случай за угол дома: не топают ли там слоны, гружёные пряностями и персидскими коврами?

Всё ещё обнимая, тихонько спросил, есть ли что дать пожрать немедленно Джине, а то она своим поросячьим визгом всю обедню испортит.

Жарков пояснил, что согласно меню к пиву прилагаются копчёные куриные окорочка и несколько сортов колбаски. Оставив его в покое, Виктор шагнул к иностранцу, дружески протянув широкую, рабочую, мозолистую ладонь, отчего тот смутился, опустил свою коробку на траву и тоже протянул руку:

– Стефан. Стефан Зелински.

Вот тебе и здрасьте. С изумлением взглянув на Жаркова, который врал про новозеландского гостя, хозяин тоже с чувством собственного достоинства произнёс:

– Виктор. Виктоур Маг-Нисски. Пью виски.

 – Можешь выражаться без акцента, – развеселился Бельмондо-Жарков, – у нас есть и виски, и коньяк, а Стефан по-русски свободно выражается, хоть сам американец, а работает в Новой Зеландии. Хочет посмотреть, как живёт наш простой отечественный мещанин.

– Кто это?

– Ты.

– Раз интересно, пусть смотрит, не жалко. Главное, давай открывай коробку-то с колбасой, пока дверь не разнесли.

Жарков вытащил перочинный нож типа финки, щелчком выкинул лезвие, объясняя по ходу дела Стефану, что у хозяина в кладовке под замком сидит страшно злой кавказец и его пора срочно утихомирить.

– Кто сидит? – поднял брови американский поляк, – лицо кавказской национальности?

 – Не лицо, а морда кавказская.

 Стремительно-неуловимым движением разрезал коробку по шву, будто вспорол кому-то живот.

Стефан переминался с ноги на ногу:

– Ты слишком агрессивно настроен, Володя, так нельзя.

– Сам ты не понимаешь ничего, не человек там, а собака. Понимаешь? Собака кавказская.

– В смысле у... шакал, волчара, террорист пленный?

– Мы террористов в клетках не держим, как вы на Кубе. Это пёс, собака, э дог. Слышишь, психует как, тварина.

 – А, дог, так бы сразу и сказали...

 – Нет, не дог, – вмешался Виктор с кинологическим уточнением, – кавказа, сука натуральная с паспортом, если на волю вырвется, не сносить вам головы.

Стефан поднял глаза к небу, что-то прошептал своё католическое, наверное, помолился богу за них, грешников, а может, даже прямо самой матке боске.

Прочие гости с дарами в ящиках оказались рабочими фирмы, которую нанял Жарков с целью уставить в саду беседку в китайском стиле из натурального бамбука и пластика.

– Противомоскитная, между прочим, по высшему классу, потом разберут и увезут. Если, конечно, мы её сегодня под настроение в щепки не разнесём. За дело, ребята!

Магницкий выделил лучшее, центральное место за ромашково-клубничным лугом, перед зарослями черёмухи. Достал из коробки круг краковской колбасы, пару копчёных окорочков, и бросил Джинке в кладовку.

Вой оборвался. Его родная собака, живущая на овсянке вперемешку с пшёнкой и добавками рубленой крапивы, на долю секунды просто обалдела, не решаясь верить собственному нюху, но тут же раздалось зверское чавканье, сопровождаемое тихим непрерывным стоном, которое она в иное время издаёт, валяясь на спине и растянувшись во всю комнату, со сложенными на груди лапищами, разыгрывая из себя маленького щеночка, которого следует гладить по пузику. При этом весело крутит медвежьей башкой из стороны в сторону так, что табуретки и колченогие стулья с грохотом разлетаются кто куда, а если ей всё же почесать брюхо кончиком кирзового сапога, начинает тоненько свистеть большим чёрным носом от удовольствия.

– Сильно не торопись, такое не скоро ещё получишь, может быть, и никогда, – сказал он Джине, проводя гостей в дом.

– Если надо, до отвала накормим, машина забита, как продуктовая база, – раздобрился Жарков, вываливая продукты из коробки горой  в форме пирамиды Хеопса. – У меня предложение – пусть сегодняшний стол будет шведским. Кто что хочет, тот то ест и пьёт. Я лично налягу на пиво. Жарко.

– Прекрасно, – сказал Стефан, выставляя бутылки  и разглядывая столовую, – а я буду джин с тоником.

– Это у себя в Виллингтоне будешь джин с тоником, виски и прочее. А у нас здесь народ пьёт пиво и водку с коньяком, чтобы деньги не на ветер, на худой конец, некоторые негодяи, вроде меня, исключительно пиво.

– О! У вас польский шкаф, – Стефан подошёл к старому буфету и погладил его пыльный бок, – у моего дедушки был такой же.

При этом смотрел на буфет так, будто готовился сказать речь, начинавшуюся словами: «Глубокоуважаемый шкаф!».

– Возможно, и польский, в Сибири народов намешано не меньше, чем в Америке.

– А где Ирина? Кто будет оформлять праздничный шведский стол?

 – У неё сегодня выходной. Колбасу нарежем сами, консервы откроем, чай, не безрукие. Красная икра? Это я люблю. Стефан, вот ваши доморощенные американцы часто едят красную икру?

– Не очень. Иногда немного заказывают в ресторане. Домой банками никто не покупает.

– Ну, сравнил святое с грешным, у них климат намного легче, круглый год теплынь, реактора под боком нет, нам, по-хорошему, каждый день нужно съедать грамм по сто, для сохранения иммунитета.

Доставай для начала по банке на брата, колбасы побольше настругаем, а там видно будет, как дело пойдёт, если хорошо, у меня в машине ещё найдётся, да не бойся, не испортится, видишь, как внутри холодно, охлаждается сухим льдом, вот здесь несколько кусочков льда потихоньку испаряются. и коробка превращается в холодильную камеру.

На пороге возникла Иринка. Губы её сверкали рубиновым соком, в волосах застрял листик.

– Малина поспела?

– Сзади от сарая есть кое-где красные ягодки. Что это вы тут делаете?

– А, учащаяся кулинарного техникума, поди сюда, показывай своё искусство.

– Не кулинарного, а железнодорожного, сколько можно повторять?

– Вот, Стефан, такие на нашей сибирской магистрали кадры куются. Давай, товарищ проводник, указывай верную дорогу в сытое будущее. Подмечай, подмечай, Стефан, небось, статью накатаешь в Геральд трибьюн: «Как я чуть не сжарился в Сибири». Или очерк о местных не испорченных цивилизацией нравах, этнографический опус, в том числе опишешь Виктора Магницкого, его маленький дедовский домик с запущенным полудиким садиком в центре города, где выращивает Виктор ягоды разные, черёмуху, ранетку да хрен с луком, – Жарков посмотрел на Иринку, гмыкнул, проглотив по меньшей мере две-три фразы. – Ладно, вот пивка попьём и пройдёмся по садику, я тебе покажу великолепные хреновые заросли. Что там ещё произрастает?

– Щавель, – подсказала Иринка, примазавшись тоненько резать колбасу и красиво укладывать рядами по тарелкам.

– Правильно, щавель. Стефан, кушал ли ты ранней весной пирожки с молодым щавелем?

– Конечно.

– Так и быть, тогда Ирина нажарит тебе пирожков. Иринка, чего продукт переводишь? В ресторане, что ли? Колбасу режь толстыми кусками, нечего манерничать. Вот так, и на тарелку побольше накладывай, побольше, здесь люди выпить любят и закусить, упрашивать никого не придётся, уж чтобы кусочек взять – так кусочек.

– Давайте я вам палки колбасные очищу и на столе разложу?

– Это был бы самый лучший вариант. Но… не принято. Норм общечеловеческой морали нарушать не будем. Режь элегантные толстые куски. Чтобы на них голодному человеку весело глядеть было, понятно?

– Да уж.

– Не суди, да не судим будешь. Садимся, ребята. Ириша, потрудись из батонов, масла и икры наделать как можно больше бутербродов. Для красоты можно сверху ещё положить по листику щавеля. Так что, не в службу, а в дружбу, сходи, лебедь белая, нарви побольше щавеля, вымой хорошенько – и за дело, душа моя.

Когда Иринка вышла, Жарков произнёс торжественно:

– Сегодня у меня прощальный, отходной ужин. Стефан – наш новозеландский компаньон, прошу любить и жаловать. Да, Стёпа?

– Совершенно верно. У нас инвестиционный проект научно-исследовательской лаборатории.

– Ладно, сели, кто опоздал, тот не успел. Начнём помаленьку, выпьем за дальнюю дорожку кто чего желает, полная свобода вероисповедания. Кстати, Виктор, коньяк и пиво тоже холодные, как ты любишь!

– Не за дорожку пока, – опротестовал Стефан, – мы так хорошо сидим, а это пьют в конце.

– В конце пьют на посошок, а сегодня пьём за расставание и дальнюю дорогу. Прощание с друзьями настоящими и бывшими, все сюда придут, всех позвал. Кстати, товарищ Магницкий летит с нами, Стёпа.

– Да, ты говорил.

– Не торопись, я ещё не дал согласия.

– Куда денешься? Продадим, брат Виктор, немудрёные пожитки – я заводик, ты своё ранчо, закинем котомочки за плечо, и айда в Новую Зеландию, – баранов пасти. Приглашение на работу и контракт Стёпа нам оформит по самому короткому варианту.

– Надо заполнить анкеты и соответствующие документы в посольстве. Вы въедете в Новую Зеландию по рабочей визе. Для работы в нашей фирме. Без проблем. С нашей стороны запрос уже подан.

– Вот вам щавель, – Иринка положила на стол зелёную горку. – А чего они там строят?

 – Беседку, радость моя. Устанем здесь сидеть, пойдём отдыхать на природе. Ты сама-то садись, кушай. Специально для тебя привёз пепси. Детям пиво не даю. Икры больше ешь, она от всех болезней.

– Спасибо, я здоровая. В Новую Зеландию уезжаете?

– Пришла пора прощаться, мил человек. А ты с нами надумала?

– Меня не берут. У них другие тётеньки имеются.

– Ясно, почему Виктор колеблется. Значит, не твоя, Ирина, судьба, но ничего, какие твои годы? Встретишь ещё своего человека.

– Я не переживаю. Я свои права знаю.

– Какие права?

– Определённые законом.

Жарков посмотрел на Магницкого, хмыкнул.

 – Сложные взаимоотношения. Ну что, Стефан, идём в сад на свежем воздухе гулять? Таких диких местечек с лопухами и крапивой в центре вашего американского города, поди, днём с огнём не сыщешь?

– Есть, наверное. Люди разные. Земля частная. Кто что хочет, тот то и имеет. Пойдёмте здесь?

Они пошли через самый-самый бурелом близ забора по грудь в грязной крапиве, покрытой грязновато-серым тополиным пухом.

Конечно, Жарков шагал впереди, разгребая руками низко спустившиеся ветви черёмух, сирени, ранеток, кустов, которые Виктор называл бузиной, хотя, возможно, это было нечто другое. Он походил на плывущего: сопел и отфыркивался от пережившего своё время тополиного пуха, жёлтой едкой пыльцы, которую густо рассеивала крапива, стоило качнуть стебель со своего пути. Под ногами трещали много лет не собираемые сухие ветки. Жарков старался трещать посильнее, оборачиваясь к Магницкому подмигивал.

 – Это что такое валяется? А? Бутылка водки, пустая. Откуда?

– С улицы швыряют.

– Что ты с ними делаешь?

– Сдаю. К примеру, наутро после выпускного школьного бала подобрал семьдесят семь целых бутылок.

 – Слушай, да у тебя здесь Клондайк, золотое дно, на кой чёрт тебе, действительно, Новая Зеландия сдалась?

– И я вот тоже думаю.

Опять залаяла Джина.

– Ещё кушать хочет?

– Нет, кто-то вошёл в калитку. Пойду встречу.

– Посылай всех к беседке, мы идём туда инспектировать работу строителей.

У ворот стояла Ольга. Она смотрелась превосходно в маленьком белом платье и белых босоножках.

– Здравствуй, комариное царство.

– Специально для обладателей нежной чувствительной кожи строители возводят антимоскитную беседку в китайском стиле.

– Неужели?

– Жарков не даст соврать. Он руководит процессом.

– Во даёт.

Когда строители через десять минут закончили и уехали, отдыхающие перетащили снаряжение для праздника в беседку, где вопреки всем законам физики среди жары и духоты оказалось довольно-таки прохладно.

Магницкий предположил, что Жарков спрятал под сиденьями кусочки сухого льда из коробок. Натолкал их повсюду, натолкал, и они тихо, незаметно испаряются, охлаждая воздух маленького бамбукового рая, обтянутого изнутри белым прозрачным шёлком с красными дракончиками.

Подошли ещё гости: бывший главный инженер завода по фамилии Горкин – небольшого роста, сухой, подвижный, кучерявый черноволосый человек, большой спец по всем механическим изобретениям, которые напридумывало человечество за свою долгую историю. Прибыл кандидат технических наук Петя Краузе, работавший, как и Виктор, разнорабочим по всему спектру строительных специальностей от помощника сварщика до плотника-бетонщика, истопника и землекопа, а также дипломник Жаркова физик-теоретик Зотов, помешанный на мексиканском мистике Кастаньеде.

– А, ну вот я вас и собрал-таки, дуралеев, ладно, ладно, плохое забыли, выкинули из головы, выпьем за хорошее, что было, ребята.

Внутри беседки находился круглый стол с очень ровной полированной поверхностью, похожей на особо твёрдое дерево, но, проведя по нему ногтем, Виктор определил пластик. Впрочем, стойки были из настоящего бамбука.

Ольгу усадили между Жарковым и Стефаном, и, надо отдать ему должное, Стёпа недолго хлопал глазами, сразу принялся угощать редкой красоты бизнес-леди тем, что более всего ценят иностранцы в русской еде и чего сами русские, не живущие на Дальнем Востоке, почти не едят, – красной икрой. К сожалению, китайские архитекторы не предусмотрели стеклянных ширм между обедающими. Пользуясь этим, чёртов американец нашёптывал очень длинные фразы на ушко Дальской, та улыбалась, иногда отвечая быстрым взглядом.

Это было не особенно приятно Виктору, но как хозяин он не имел права проявлять негативное отношение к поведению дорогих гостей, поэтому в основном занимался тем, чтобы рюмки не оставались пустыми, а в тарелках было во что ткнуть вилкой. Тостами ведал Жарков, выдававший их со скоростью три штуки в две минуты.

А тут вдобавок Джина вновь разгавкалась, пришлось идти встречать очередных гостей.

У ворот стоял весьма способный в рыночном маркетинге и искусстве торга молодой человек в ладно скроенном и умело пошитом костюмчике, который притаскивал решать контрольную для своей тонущей подруги. Лицо  вновь имел просительное.

 – Сожалею, дружище, но сейчас нет времени. Если что-то не очень срочное, ради бога, готов напрячь извилины за сотню-другую. Деньги, разумеется, вперёд.

– Я слышал, вы продаёте дом, – не моргнув глазом, соврал молодой человек, – хочу узнать, сколько за него просите.

– От кого слышали?

– Да, так, знаете, через третьи руки.

– Тогда у них, у рук, и спрашивайте дальше, они знают эти вопросы лучше меня.

– Серьёзно? Не продаёте? Значит, меня надули. А за сколько бы продали?

– Ни за сколько.

– А вот если бы вам заплатили хорошую цену?

– Какую такую хорошую цену?

– Во всяком случае, не подержанную иномарку, – ухмыльнулся молодой человек.

– Конкретнее, пожалуйста.

– Отличная цена, честное слово, не пожалеете, – молодец явно выдерживал паузу, как тот самый хороший артист, и при этом весело смотрел прямо в зрачки, не мигая, усмиряя Магницкого, как собаку Качалова.

 Смотрит и молчит. Молчит и смотрит. Тянет свою гениальную паузу и тянет. А у Виктора, как на грех, настроение портится что-то.

Медленно, не отрывая загипнотизированного взгляда, хозяин взял палку, на которую запирались на ночь ворота, и, балансируя этой палкой, сделал шаг на сближение.

– Чего это вы? – обеспокоенно испортил свою замечательную паузу молодой человек.

– Ничего. Ты сейчас исчезнешь отсюда,  а я закроюсь, чтобы лишние посторонние без дела не шлялись. Понял?

– Конечно. За дом двухкомнатная квартира. Баш на баш.

– Фи, – уничтожил его взглядом Магницкий, хотя месяц назад обнял бы сего проходимца и расцеловал, и уронил даже, может быть, слезу, хотя насчёт последнего не вполне уверен, – тридцать соток лучшего местного серозёма в центре города за одну паршивую двухкомнатную квартирёнку?

Молодой человек опустил глаза, как не выучивший урок пятиклассник перед классным руководителем.

– Одну секунду, сейчас позову босса, вы не уходите, пожалуйста, я приглашу его из машины.

 – И побыстрее, некогда мне тут с вами паузы выслушивать.

Но ему не пришлось далеко бегать, в калитку вошёл... Котомкин.

– Это ты? – Виктор удивлённо воззрился на неторопливо протягивающего руку сборщика драгметаллов.

– Нет, это не он, – торопливый молодой человек выпрыгнул на улицу.

 – Как это не я? Совсем уже заучились. Я это, я. Вот он. Джину убрал?

– Только ради тебя. Иди к китайской беседке. Народ там окопался.

 – Чего, Жарков сваливает окончательно и бесповоротно?

– Это у него сам спросишь.

– Он там же?

 – Да здесь я, рядом, – из кустов сирени вышел организатор торжества. – Ну что, кладоискатель, прочёл рассказ Паустовского про золотую розу, что я задавал тебе прошлый раз по внеклассному чтению?

– Да некогда всё.

– Жаль. Там один умник золотой сор подбирал, прямо как ты. Прочти для порядка. Случай классический, если не клинический. Ладно, иди в китайскую избушку, нет, дай я тебя обниму на прощание. Иди и выпей штрафную кружку. А ты, Виктор, кого у ворот с палкой караулишь? Пойдём, Котомкина поить будем.

– Да мне тут предлагают сменять дом на двухкомнатную квартирку.

– Ни черта себе, коттедж, можно сказать, с тридцатью сотками в центре – на паршивую двухкомнатную. А, я понял. Ты отбивался от них палкой. Молодец, хвалю!

В очередной раз появившийся молодой человек блистал вышколенным видом МИДовского статс-референта в третьем поколении. Он придержал калитку, как дверь чёрного «кадиллака», пока во двор не влез тучный коротыш с отёчным лицом и тяжёлым астматическим дыханием. Этот, слава богу, заговорил без пауз:

– В придачу к двухкомнатной квартире могу дать новенький жигуль, шестёрка, без пробега. Насколько мне известно, три месяца назад вы заплатили много меньше.

– Времена быстро меняются. И я просто не уверен, что хочу продать этот дом и этот сад.

– Молодой человек, да будет вам известно, по нашим законам земля не является вашей собственностью, и, стало быть, вы не имеете никакого права продавать её. К дому относятся две сотки, всё остальное в любой момент могут отрезать, тогда останетесь вообще ни с чем, как говорится, при своём голом интересе. А я люблю деревянные строения, в этом саду поставлю пару-другую ульев, появится приют для моей души.

– Квартиры уже приватизируют, может, со временем и землю, относящуюся к дому, можно будет приватизировать.

Отмякшее было лицо пришельца вновь затвердело:

– Земля – мать родная! Всегда на Руси так говорили. Разве можно продавать мать?

– Позвольте, – не выдержал Жарков, – а как насчёт аренды?

– Аренда – другое дело...

– Да когда это на святой Руси сдавали родную мать в аренду? – рассвирепел Жарков. – Во временное, то бишь, пользование? Это как называется? Это хуже сутенёрства, у меня просто слов нет охарактеризовать, гражданин, ваше аномальное поведение!

Медежи слились в общий багровый фон, рот разверзся, однако Магницкий успел опередить:

– Если земля – ваша родная матушка, не стыдно ли вам в данный момент топтать её каблуками импортных туфель? Как смеете вы итальянским каблуком попирать распростёртое тело своей горячо любимой матери? Или нелюбимой?

Жарков хмыкнул:

– И после таких отвратительных штучек, которые над родной мамашей вытворяет, человек имеет наглость взывать к чужой совести. Короче, пятьдесят тысяч баксов – это минимум. Не очень дорого для такого серьёзного человека. Как, идёт?

– Смешно.

– Не смеем более задерживать. С пасекой придётся повременить, у нас гости. До свидания.

Молодой человек быстренько открыл калитку, и любитель пчеловодства, бросая угрожающие взоры, освободил территорию от своего присутствия, галантно подпираемый статс-секретарём.

 – Отлично, вот тебе и стартовый капитал для отъезда в Новую Зеландию, подытожил Жарков.

– Он удавится за пятьдесят тысяч, если они у него даже и есть.

– У этого гуся лапчатого гораздо больше припрятано в кубышке. В эпоху развала и перехода на новые рельсы товарищ создавал первые нефтяные компании, естественно, дутые. Между делом удачно продал братцам-вьетнамцам нефти на триста тысяч долларов, по дешёвке, на что те и купились. Деньги по предоплате перечислили, а нефти так и не дождались, далее тю-тю, компания благополучно лопнула гораздо раньше, чем вьетнамцы прискакали сюда искать концы. А чего найдёшь? Мороз сорок градусов, никто по-вьетнамски толком не понимает, они очень быстренько уехали. Ещё он торговал лесом. А потом снял сливки, гоняя самолёты с ношеными тряпками из Европы. Теперь ажиотаж прошёл, барахла везде полно, магазинчики его прозябают, но деньжонки от старых афер у старого скупердяя ещё остались. Неравнодушен старик к деревянным постройкам. Кстати, у тебя где-то барометр в доме я видел.

– Есть такая штука.

– Зайдём, посмотрим.

Войдя в столовую, Жарков постучал пальцем по стеклу, стрелка упала на дождь.

– Вот как раз то, что надо. Покажу вам сегодня интересный фокус на грани научного открытия.

– Замораживания дождя в град? Диаметром десять сантиметров?

– Увидишь.

В беседке застолье шумело, как море, а свободных мест почти не осталось. Котомкин благополучно принял штрафную дозу коньяка и теперь быстро её переваривал, таращил на всех по очереди круглые, медленно и редко мигающие глаза. Усы его воинственно топорщились.

 – А не написать ли нам письмо турецкому султану? – время от времени спрашивал громко, но никто его не слушал уже, все были заняты собственными делами, он громко в одиночку засмеялся.

Засучив рукава, Горкин с Краузе соревновались в силе рук; беседка содрогалась. Стефан шептал Ольге о чём-то совсем постороннем, даже инопланетном. Глаза её устремлены вдаль, будто она видит там некий лучезарно сияющий объект. Как быстро всё получается у Стёпы, однако пора разрушить колдовские чары и вернуть нашего человека к суровой реальности дня, благо жарковское место пустует. Магницкий вознамерился приземлиться рядом с директором, поговорить о работе, выдвинуть новые идеи, досконально обсудить их, никуда не торопясь, но в полёте его перехватил любознательный Котомкин.

– Джина в кладовке? – спросил глуховатым, ровным голосом сосредоточенного на внутренней духовной жизни человека.

– Да.

– Иринка в доме?

– Да.

 – Замечательно. Пусть они будут там. А мы будем здесь. Каждому – своё.

Жарков успел занять свободное элитное место, в результате чего Виктору снова пришлось коротать время у выхода, рядом с Котомкиным.

– Давайте выпьем за мир и дружбу отныне и на все времена, – объявил Горкин, выигравший соревнование.

– За «отныне» давай выпьем, а за «навсегда» вряд ли получится, – философски подкорректировал Котомкин.

– За научный эксперимент, – провозгласил Жарков, – который я проведу прямо сейчас, у всех на глазах.

– Что-нибудь связанное с изменением поля Земли? – обеспокоился Стефан. – Погоди, не надо, Володя, давайте выпьем, посидим, поговорим.

Не обращая на него внимания, Жарков поднялся из-за стола, поклонился публике, вытащил из пакета ракетницу.

– Что, салют устроим?

– Нет, сейчас выстрелю из этой ракетницы, а через несколько минут скажу вам время, когда начнётся дождь, с точностью плюс-минус три минуты.

– Вот это напрасно, – воспротивился Котомкин, – на черта нам нынче дождь? Нормальные люди из пушек палят по облакам, чтобы дождя не было. А тут наоборот.

– Никто не собирается вызывать дождь, – с суровой решимостью, блеснув стёклышками очков, – возразил Жарков, – барометр всё равно упал. Я прогнозирую время начала отсчёта. Оно будет вот на этом табло, – он показал всем небольшой предмет, похожий на обыкновенный калькулятор. – Идём стрелять.

Шумною толпою компания вывалила из бамбукового рая под палящие солнечные лучи. Жарков выстрелил. Из-за забора раздался голос старухи Савраскиной:

– Ишь, палят среди белого дня, стариков со старухами пугают. Чтоб быстрее умирали, чтоб им пенсий меньше платить, вот какие нынче государственные программы!

Краешком глаза Магницкий с неудовольствием отметил, что иностранец самым наглым образом принялся рвать ромашки по тайным грядкам с клубникой, быстренько набрал жиденький букетик и вручил Ольге. Сердце скрипнуло от возмущения. Обидно непонятно за что: то ли за безвременно раздавленную американским каблуком ягоду, то ли за собственную нерасторопность.

Не терпящим противоречий тоном Жарков провозгласил научную истину:

– Дождь будет в половине девятого, через сорок минут.

Давно разочарованный в науке и научной деятельности кандидат технических наук Краузе снисходительно зевнул.

– Так это... а вдруг, правда, гроза? После такой жары всю эту китайскую церемонию ливень смоет к чёртовой матери. Надо её того... убирать.

– Пусть стоит, – отмахнулся Жарков, – проверим фирму на прочность.

В ожидании климатических перемен Петя Краузе разгулялся по каменному фундаменту разрушенной теплицы, обо что-то запнулся и упал в яму, где догнивали в крапиве ящики из-под рассады, бывшие столы и даже чугунные батареи центрального отопления. Послышался звон стекла. Впрочем, теплица была не слишком глубока, совместными усилиями его скоро вытащили, но это событие так потрясло Петра, что он принялся громко говорить, что ему, дескать, есть чем гордиться: во-первых, он кандидат технических наук в неполные тридцать лет, а во-вторых, у него папа – немец, и хотя, сволочь такая, бросил мать и его, Петю-Питера, на произвол судьбы, но зато наградил отличной фамилией. Когда в их НИИ присылали приглашения на научные конференции, его фамилия всегда стояла первой в списке, впереди всяких там Ивановых и Сидоровых, и даже впереди начальствующего состава, что очень раздражает последних, но страшно веселило и веселит Петю Краузе.

 

 

 

32.

 

Со стороны соседнего дома раздался треск, заглушивший речь о пользе немецких фамилий на ниве научно-технического прогресса. Обитатели китайской фазенды, приведённые в мнительное состояние калькулятором, предсказавшим скорую непогоду, стали задирать головы вверх:

– Неужто действительно гром?

Вздохнув, Магницкий направился в сторону соседей. Так и есть: несколько человек во главе с гражданкой Савраскиной-младшей взобрались на шиферную крышу сарая, стоявшего рядом с забором, и маршировали по ней, держа перед собой развёрнутый лист ватмана, на котором крупными буквами была начертана первомайская речёвка:

«Водку квась!

Рябчиков жуй!

 Век твой уходит,

Последний буржуй!».

Демонстрация, топавшая строем по крыше, хором скандировала эти строки, не обращая внимания на крики несчастной старухи Савраскиной, ко всем бедам которой добавилась ещё одна: «Крышу, крышу изуродуете, нехристи чёртовы, сарай опять протечёт на кролей!».

– Умолкни, мамаша, наконец, не мешай проведению зарегистрированной акции, – отозвалась Наталья, дирижировавшая хором.

 Пьер был при ней, держался за край ватмана и вовремя открывал рот в такт резким взмахам руки дирижёра, а глаза его при этом испуганно щурились.

Речёвка с топаньем закончилась.

К самому краю крыши подвели низенькую седенькую старушонку с четырёхугольным плоским лицом, состоящим из доброй сотни морщин. Правая рука висела на марлевой повязке, как у бравого полководца. Она немного поупиралась, когда её небрежно толкали к краю крыши.

 Грешным делом, Магницкий решил, что сегодня предстоит увидеть новый вид гражданской казни: бросание проштрафившегося коммунара с сарая о капиталистический глинозём. Но ошибся.

Отмахнувшись от своих чересчур рьяных друзей здоровой рукой, старушка вдруг открыла рот и заговорила. И как! То был оратор, которому и на площади не требовался мегафон.

– Граждане!!! – воскликнула она с необыкновенной страстью своим зычным, пролетарским голосом. – Посмотрите на эту назревающую буржуазию, – указала на Виктора перстом, – на теле нашего ослабленного демократической анархией государства. Они пьют и жируют во время чумы, когда народ не получает пенсии и голодает. Посмотрите на меня, не бойтесь. Всю свою долгую жизнь работала я простым бухгалтером и смогла дать высшее образование двум детям. А кто была? Да никто! Нуль без палочки!! Но хлеб стоил шестнадцать копеек, кефир восемнадцать копеек пол-литра! И у нас всегда всё было по талонам – и колбаса, и масло. А сейчас? Нужны тысячи, чтобы выжить! Я старая, мне много не надо, я много и не прошу. Но отдайте мне мой кефир! Отдайте людям талоны! У нас ничего же нет!

Группа с ватманом дружно захлопала в ладоши.

– Граждане! – заорал Жарков. – Всем! Всем! Всем! Кто желает прямо сейчас, абсолютно безо всяких талонов, получить фронтовые сто пятьдесят грамм коньяка и кружку холодного пива, прыгайте сюда! Смело, товарищи, в ногу!

– Нет, вы отдайте мне мой кефир! – перекрыла его по децибелам старушенция-мегафон.

Кроме неё кефира никто не жаждал. Пролетарские массы крупными кусками повалили с пролетарского сарая в частнособственнический сад и первым, отбросив революционный плакат, сиганул вниз Пьер Савраскин.

– Предатель! – воскликнула вдогонку жена Наталья. – Помощники кандидата в депутаты так не поступают! Отныне лишаю тебя, изверг, этой высокой должности! Только приди, гад, домой, только приди, уже больше не промахнусь, Иуда проклятый!

Бросив на произвол судьбы женщину-организатора с ватманом на крыше, кучка демонстрантов бодро маршировала строем за Жарковым, который, завлекательно крутил  бутылкой, уводя  их ревизионистской тропой к красной китайской фазенде.

– Нет, вы отдайте мне обезжиренный кефир! – продолжала отстаивать свои права старушонка, рискованно колеблясь на кромке сарая, – я заслужила, я вырастила двух дочерей и дала им высшее образование!

Через тамарин лаз в сад начали проникать более респектабельные соседи вроде капитана в отставке Василия, который на этот раз предпочёл обычному малиновому халату кремовый просторный костюм чеховского дяди Вани в комплекте со шляпой из соломки с ленточкой. В отличие от демонстрантов-пролетариев, военный пенсионер вёл себя в высшей степени пристойно – прежде, чем бежать за пивом, крепко тряхнул руку Виктора.

– Приятный сегодня денёк, отличный устроили праздничек! Вот что значит приватная жизнь, не то что наша коммуналка. У меня, между прочим, тоже имеется некоторая недвижимость... в столице родины. Квартира, некоторым образом… Наследственная. Представь себе, никак не могу прописаться. Частная собственность – это фундамент общества, необходимое условие для формирования среднего класса! Вот. Если уж на то пошло, имеется деловое партнёрское предложение, инвестиционный проект на паях: сделать в саду отдельные укромные летние беседки для встреч, прямо на свежем воздухе, но со всеми удобствами, диванчики внутри, то-сё, бар, полнейшая уединённость, музыка, естественно, плюс гарантированная скрытность. Охрану беру на себя. Слово офицера, найдётся большая куча пузанов, желающих отобедать в рабочий перерыв со своими сотрудницами, контор кругом пруд пруди, а служебные романы, между прочим, требуют своего естественного развития, с переходом к упражнениям для стрельбы лёжа. За лето можно настрелять такие бабки, что потом спокойно проводить три прочих сезона на Гавайях. Не слабо? Обдумай моё предложение на досуге.

Виктор подтвердил, что предложение интересное, и Василий отправился к пиву.

Оставив ораторшу на её высотке, Магницкий тоже проследовал за вновь приглашёнными, среди которых был и молодой муж Тамары, и сама она, и несколько других незнакомых ему граждан. Количество гуляющих в саду резко возросло, даже две цыганки объявились. Но как Виктор ни старался, не смог отыскать беспокойным взглядом ни Стефана, ни Ольги.

Кусты за пионами подозрительно шевелились, при ближайшем рассмотрении там отыскался Котомкин, сидевший на траве и рвавший щавель пучками.

– Отличный закусон!

Пробираясь между соседями с миской в руке, Иринка неодобрительно смотрела вокруг, убирая со стола остатки копчёных куриц.

Увидев Магницкого, приялась тут же выговаривать:

– Ну и шалман вы здесь устроили! Чем пиво пить без меры, отнеси-ка вот лучше кости Джинке, я боюсь открывать, она меня с ног собьёт и перекусает всю вашу компанию. А вообще интересно посмотреть на аттракцион, – и мечтательная студентка  железнодорожного техникума залилась грудным булькающим смехом.

Виктор отнёс куриные кости Джинке. Кавказка набросилась на них столь же яростно, как Пьер Савраскин на пиво с коньяком.

Из-за черёмух на небо вылезла тяжёлая туча, грозно оглядела сад, где праздновался первый совместный праздник молдавского коньяка и «нашего» пива, не внесённый в анналы городской истории. Уже тут и там возникали спонтанные хороводы. Краузе с Горкиным штурмовали развалины сарая, на самом верху которого кто-то установил призовую бутылку шампанского.

Первым успел Петюня. Стоя на верху стены с бутылкой шампанского, он оглушительно вскрыл её, пенисто облив финиширующего на четвереньках Горкина. Затем они вливали в себя по очереди шампанское и, обнявшись за плечи, танцевали на верхнем бревне греческий танец сиртаки. На другом конце бревна медитировал с постным лицом абсолютно непьющий физик-теоретик Зотов.

Внизу их всех поджидало ущелье теплицы, полное битого стекла, ржавых гвоздей в гнилых досках, но кандидат с главным инженером храбро танцевали свой танец, а на кирпичном фундаменте теплицы сидели две весёлые, но не очень молодые и к тому же совсем дальние соседки, глядели на танцоров и, смущённо теребя платья, пели протяжно: «Вот кто-то с горочки спустился...».

Траве и прочей растительности был нанесён известный урон, который в лучшей мере хозяин смог оценить только на следующее утро. А теперь просто стоял на крыльце с тазиком в руке, и вдруг увидел, как в глубине зарослей взмахнула крыльями большая белая бабочка.

Так в нетрезвом мозгу отразилась прыгающая в белом платье Ольга, а за ней, держась за вытянутую руку, еле поспевал в клетчатой рубахе Стефан. Сладкая парочка пронеслась в воображении на всех парусах и вновь исчезла за тёмно-зелеными непроходимыми зарослями. Убийственное зрелище!

Виктор бросился к китайскому ларьку, возле которого Жарков исправно разливал из автомобильных пластиковых канистр пиво всем желающим в большие одноразовые стаканы по самый край. Отхлебнув «крюгера» и старательно не глядя в сторону дальней части сада, Магницкий вместе со всеми стал громко восхищаться геройством дерзких греческих танцоров, которым снизу пелись хвалебные народные песни.

– Неплохой пикничок получается, да? – оказавшийся рядом обладатель московской квартиры обнял его как родного. – Да здравствует частная собственность, выпьем за недвижимость и новый закон о земле!

Выпили на брудершафт.

– Когда-нибудь, – предположил мечтательно Василий, – добьюсь прописки и стану московским пенсионером. Заметь – своим, московским, Лужок нормально приплачивает. Заколебала меня эта долбаная Сибирь. Кто там всё время орёт? Убить мало!

Действительно, со стороны соседнего дома, где ранее проводилась демонстрация, продолжали исторгаться недовольные возгласы. Как хозяину Виктору пришлось пройти для принятия мер, но ситуация оказалась нетривиальной: старушке-мегафону удалось-таки спуститься с крыши в сторону сада, в результате чего очутилась между сараем и забором из сетки-рабицы. С обеих сторон сарая выходы из данного пространства были завалены старыми досками, и таким образом оказалась в клетке размером полметра на четыре.

Увидев Магницкого, старушка, до того вопящая: «Помогите! Спасите, кто может!», воспрянула духом, крики о помощи сменились прежней речёвкой:

 – Нет, вы отдайте мои пол-литра кефира!

 – Может быть, лучше помочь вам отсюда выбраться?

 – Обойдусь! Мне много не надо, я пенсионерка, всю свою сознательную жизнь проработала простым бухгалтером, думала, пойду на пенсию, уж кефир с хлебом у меня будет всегда. Где он? Мне задаром не надо ни яхт, ни «ролсс-ройсов», ни вилл ваших, видала я вас всех в гробу в белых тапочках! Вы, пожалуйста, отдайте мне мой кефир! И пенсию выплачивайте вовремя!

– Нет у меня кефира, ей-богу, пивка холодненького хлебните малость, а?

– Подавись своим пивом!

– Что за зверинец? – спросил Жарков, из-за спины которого выглядывала Иринка. – Кто посадил бабушку в клетку?

– Не знаю, как она там очутилась, но вылезать не хочет, требует кефира.

– Нет проблем. Иринка, держи деньги, бегом в магазин.

– Ага, чтобы я под дождь попала, который вы настреляли?

– Сдачу оставишь себе.

Иринка резко взяла старт:

– Я сейчас, у нас в холодильнике есть.

Через пару минут притащила пакет с кефиром:

– Вот, двухпроцентный, обезжиренный, как она любит.

Кефир налили в пластиковый стакан, но бабушка с возмущением его оттолкнула.

– Мне не нужны подачки от новых русских. Отдайте мне исконную возможность покупать кефир на свои деньги каждый день и по восемнадцать копеек литр, а не за десять тысяч. И пенсию платите вовремя, а то за три месяца задержали, и больше в два раза назначьте, разве я не заработала?

– Э, бабуля, мы же не волшебники.

 – Тогда не мешайте народу бороться с антинародным режимом преступной клики Ельцина.

– Ладно, – устал Магницкий, – идём отсюда, не будем сковывать выражения гражданского протеста.

– Эй! Постойте-ка! Сначала вытащите меня.

 С трудом извлекли революционерку из клетки, выдворив на сопредельную территорию, где её встретила руководительница митинга, тут же раздались троекратные громкие поцелуи с причмокиванием, как в былые застойные времена на самом высшем уровне.

По возвращении к островку мира и процветания на основе общего братания ещё выпили с Жарковым чуть-чуть виски, затем с Горкиным сто грамм «Белого аиста», который для верности запили пивом, вдруг рядом обнаружилась старуха Савраскина, бледная, как смерть, со стаканом пива, и Виктор с ней чокнулся за мир и дружбу.

Тут же Савраскина больно ущипнула его за плечо и, указывая куда-то на вершины деревьев, заверещала голосом нечеловеческим:

– Вон, вон, вон, воры, стреляй по гадам!

Возникла неторопливая мысль, что это у бабки от большой дозы голову клинит, но разглядел сидящих на деревьях мальчишек.

– Значит, черёмуха поспела.

 – Стрелять надо сволочей сольцой, сольцой. У тебя ружьё есть на чердаке, вкати им по первое число, чтобы знали, как воровать по чужим огородам, а то распустились – страсть, и никто их не учит, знай себе орут, визжат, пенсионеров пугают. Бомбочек накупят в магазинах и под окнами взрывают, а у пожилых сердце слабое, раз – и на тот свет копылками вперёд!

Вместо агрессии сердце наполнила большая печаль.

– Да пусть хоть такой ягоды поедят, где им ещё витаминов взять по нынешним временам?

– И-и-ех! – в сердцах рубанула Савраскина ладонью воздух, после чего судорожно глотнула пива, – я бы, будь моя воля, раздолбала паразитов по первое число!

Сачок бы найти вместо ружья, поймать белую бабочку. Большую и красивую. Виктор направился в тот уголок сада, где, как ему показалось, видел весело порхающую Ольгу.

Здесь, в густой тени гигантских черёмух, их серые шершавые стволы напоминали слоновьи ноги, и было настолько темно, что трава от недостатка света росла реденькими островками. До земли приспущенные тонкие густые ветви охраняли местечко от шумного гуляния, но где-то прямо над ухом отчётливо раздавалось чьё-то натужное сопение.

Что за глупости, здесь и прятаться негде. Он ещё раз хорошенько огляделся в поисках источника сопения. Край его участка, за металлической сеткой начиналась легендарная земля Марьиной рощи.

Ослица Берта не подавала ни звука, а сопение тем временем продолжалось.

Вдруг через забор, прямо ему под ноги, кулём свалился мужчина весьма плотного телосложения в растянутом трико и потной футболке. Лицо падшего ангела разукрашено свежими синяками и кровоподтёками: здрасьте вам, ещё один гость пожаловал на пикник. Очевидно, весть о празднестве с бесплатным спиртным приобрела чересчур широкую огласку, если столь подержанные мужики слетались с заборов на свежее пиво, как скворцы на свежевспаханную землю.

Магницкий подождал, пока человек самостоятельно поднимется с колен, чтобы пригласить нового ценителя на китайскую раздачу, но не успел ничего вымолвить, потому что, поднявшись, тот первым делом вцепился в лучшую викторову рубашку своими лапами и, рванув её в разные стороны, в одну секунду разорвал пополам.

 Звуки приветствия застряли в глотке, мешая звукам возмущения вырваться наружу. Оба молча разглядывали белые лоскуты, разлетевшиеся по сторонам, с некоторым недопониманием сути события. Даже на воинских сборах Виктор не раздевался столь быстро.

– А, это ты меня бил, – прорычал боровок, уставясь мутным взором в открытую всем ветрам грудь.

Соперники по-братски обняли друг друга и сразу повалились на землю, ибо незваный гость плохо держался на задних конечностях, зато здорово орудовал передними, выказывая навыки борца классического стиля, о чём Виктор тотчас горько пожалел, ощутив мощь наработанных захватов и пухлой мускулатуры, и то, в какой узел его, совершенно автоматически, завязали.

Оставалось только кусаться, однако перед зубами всё время мелькали собственные ноги.

Он мигом протрезвел, вспотел и выскользнул из рук Геракла, который, на счастье, оказался пьян гораздо в большей степени, чем мог бы себе позволить человек, напавший среди бела дня на воспитанника детского дома имени жены Ильича.

 Отскочив на три шага от упавшего с небес, Виктор мгновенно оценил ситуацию, взвесил свои шансы, и понял, что звать на помощь рановато, всё может устроиться благополучно без привлечения дополнительных сил.

Главное, чтобы на заборе больше не пыхтело никаких летающих амбалов.

Партнёр уже сподобился встать и, вполуприсядь, по-борцовски расставив ручки, задвигался в сторону Магницкого, хотя никакого ковра поблизости не наблюдалось и никто не обещал ему схватки в греко-римском стиле. Нет, может, ты и герой, пусть даже чемпион в какой-то весовой категории среди амбалов соседнего района, но зачем рубаху на груди рвать, тем более чужую? При виде валявшихся белых лоскутов Виктора охватил праведный гнев.

Для начала вьехал борцу справа, прицельно, с дальней дистанции. Потом слева по свинцово-твёрдой челюсти. Движение танка приостановилось.

– Что это? – полюбопытствовал классик, явно пытаясь обратить внимание судьи на неспортивное поведение противника, и даже бессмысленные глаза немного прояснились.

Вот только добиваться справедливости от данной аудитории было несколько поздновато: не беспокоясь за появление новых синяков и ссадин на отчуждённо-угрюмом лице, Виктор влупил от души третий и последний раз, после чего тот слёг серьёзно. Скоротечный бой без секундантов и рефери был окончен так же молниеносно, как начался.

Магницкий успел не торопясь сходить за пивком, вернуться, а классик всё лежал в устойчивой позе, обнимая землю крепкими руками.

Пришлось полить разбитые губы пивком. Борец зачмокал, задвигался, сел.

– Пива хочешь?

– Ага.

Получив стакан, он с жадностью втянул в себя содержимое. После чего поднял оловянные глаза и спросил отчётливо:

– Это ты меня бил?

– Нет, – отринул подозрение хозяин участка, не желая повторять пройденный материал, – что ты, как можно?

– Их было много, – вспомнил борец, почёсывая окровавленный лоб.

– Пойдём, умоешься.

Классик самостоятельно доплёлся до ближней бочки, поплескал на физиономию воды. И снова подозрительно вылупился на Виктора. Праздник тем временем пел и танцевал, хотя воздух наполнился приближающейся грозой, никто не удивился, что хозяин обнажился по пояс. Подошёл Котомкин с двумя порциями коньяка.

– Давай, брат, выпьем. А это кто?

Вместо ответа Магницкий спросил борца:

– Коньяк будешь?

Подозрительность мигом исчезла с расквашенной физиономии. Классик выпил залпом и покачнулся.

– Один близкий знакомый, – пояснил Котомкину, – подхватил борца под руку, повёл к выходу, улыбаясь многочисленным гостям.

Калитка была нараспашку.

Лапа борца, лежавшая на оголённом плече, оживилась, почувствовав знакомую фактуру, схватила за шею, и Виктор вновь увидел перед собой мутные догадливые глаза:

– Это ты меня бил!

 – Конечно, – согласился без всякого энтузиазма, краснея не от стыда, а от удушья, – знаешь, надоел ты мне сегодня хуже горькой редьки, – и врезал коленом в пах.

Со свистом всосав воздух, тот мигом оставил в покое чужую шею и принялся бойко нянчить промежность.

Магницкий с разбега выпихнул греко-римлянина  на городской тротуар, и последний свой путь по чужой территории тому пришлось пройти, перебирая ногами, словно циркулем.

Закрыл калитку. Ну, народ! Ни секунды покоя.

Где же белая бабочка?

 

Туча закрыла три четверти неба. Солнце продолжало калиться с запада.

Он посмотрел на часы – сорок минут, отведённых Жарковым небесной канцелярии, уже истекли. Дождя не было. Первая капля озорно щёлкнула его по носу, когда жестами показывал экспериментатору, как позорно тот прокололся.

Опорожнив канистры с пивом и ящик коньяка, демонстранты потянулись сквозь лаз в заборе на сопредельную территорию. Каждый хотел обняться с хозяином лично, желая долгой и праведной, как сегодня, жизни.

Виктор с Тамарой зашли в дом, где Иринка в одиночестве управлялась по хозяйству, перемывая одноразовую посуду.

– Брось ерундой заниматься. Вынеси в контейнер.

– Ещё чего не хватало. Пригодится, небось, чего деньги тратить?

Тамара согласилась:

– И то, сгодится, мало что одноразовая, где один, там и два стерпит. Чего разбрасываться?

Джинка объелась, но рычала из кладовки на каждого проходившего мимо. Молчание было противно её природе.

Обругав качество китайского ширпотреба и размокшую беседку в том числе, Жарков вызвал такси по телефону и уехал. Тамара ушла ещё раньше. Только дождь не думал прекращаться: лил и лил, как из ведра. Виктор открыл слуховое окно на чердаке, принялся выплёскивать через него воду из быстро наполняющихся тазиков и плошек. Бегал-бегал, пока не выдохся окончательно, тогда плюнул на всё, пошёл спать.

Иринка уже прикорнула на диванчике в столовой. Он не стал её выгонять.

Под утро хмельному разуму приснился сон с одной-единственной белой бабочкой, которую ловил огромным, как парашют, сачком. Ловил долго, заинтересованно, однако поймать так и не сумел.

 

33.

 

 

– Пусти, замёрз! Я здесь прописан!

С лестницей наперевес в половине седьмого утра Пьер Савраскин пошёл на штурм собственных окон.

Магницкий только что выплеснул дождевую воду из тазиков на чердаке и спустился в сад, который с трудом приходил в себя после вчерашнего пикника и последовавшего за ним ливня. Воздух был пропитан ароматом зелени и благоухал райскими кущами, несмотря на разбросанные повсюду пластиковые стаканы.

– Смерть предателям! – Савраскина шваброй оттолкнула лестницу, вцепившийся в перекладину Пьер поехал в сторону сарая.

Раздался грохот, сменившийся тишиной. Предатель не издал ни звука, что было на него не похоже. Судя по воинственному виду кандидата в депутаты, торжественно сложившей худые руки на плоской груди, слабо прикрытой розовой комбинацией, враг был поражён и низвергнут окончательно и бесповоротно.

Даже старуха Савраскина не подала голоса в защиту собственного дитя. То ли отравившись с непривычки молдавским коньяком, слишком крепко спала, то ли осознала бесперспективность борьбы с будущим представителем государственной власти в лице невестки. Зато протяжно и с чувством затрубила ослица Берта в зооуголке Марьиной рощи. День начался вполне обыкновенно.

 

На работе его встретила весёлая и оптимистически настроенная Дальская.

– Рада тебя видеть в добром здравии. Голова не болит? У меня есть адрес однокомнатной квартиры, в которой проживают два весьма пожилых человека: ей девяносто пять лет, профессор мединститута Голубкина, ему восемьдесят девять, тоже врач, доцент. Общих детей нет, у Голубкиной имеется сын от прежнего брака. Сыну сейчас семьдесят с хвостиком, живёт в Академгородке, и вынужден каждую неделю мотаться сюда. Но теперь уговорил их продать квартиру и переехать жить к нему. Однокомнатная хрущёвка на первом этаже в очень плохом состоянии, ужасно запущенная, просят всего тридцать пять миллионов.

 – Погоди, погоди, что за ересь: она профессор, он доцент, и живут в однокомнатной квартире на первом этаже?

– Имеет место быть старая как мир история. У неё по молодости лет был муж, у него жена. Эта история длилась достаточно долго, несколько лет, пока они не разорвали прежние браки и не соединились в этой квартирке, не такой уж, впрочем, и маленькой: с милым рай в шалаше. В то время квартиру просто так нельзя было купить, даже кооперативную, надо было, чтобы тебя сначала поставили на очередь, и необходимо было при этом иметь соответствующий моральный облик семьянина.

– Не рассказывай, знаю, – Виктор зевнул, прикрыв рот ладонью, – бедные любовники.

Ольга подправляла пилкой ногти:

 – Вот именно. А теперь просто дети, милые забавные дети в пожилом возрасте.

– Первый этаж – неликвидное предприятие. А самое главное – где возьмёшь недостающие миллионы?

– Не твои проблемы, займу. Едем срочно к ним, у нас осмотр квартиры назначен через двадцать минут.

– Едем так едем.

Квартира действительно оказалась запущенной, под высоким потолком причудливо извивались длинные нити паутины, стоял запах помойки гораздо более насыщенный, чем даже в его домике поначалу.

Но сами старички выглядели весьма опрятно, очевидно, благодаря еженедельным наездам сына, оба белы как луни и ласковы как дети в самом милом возрасте.

Их пожилой сын-джентльмен с благородной осанкой, напротив, смотрелся озабоченным, если не сказать печальным. На предложение Ольги отдать квартиру за тридцать миллионов он даже не стал спорить, лишь покачал отрицательно головой, не поднимая глаз от закипающей кастрюльки, в которой варился суп из пакетика. Печь была газовая, бачок унитаза верхнего расположения, санузел совмещён с ванной. Балкона, естественно, нет.

Ольга быстро познакомилась с профессоршей, которая носила огромные очки с толстыми линзами, делавшими глаза очень большими и удивлёнными, казалось, она постоянно до чрезвычайности удивляется всему тому, что нынче её окружает. Но голос звучал громко, с ярко выраженными академическими интонациями лектора старой закалки. Она была чертовски уверена в себе и вертела своей небольшой семейкой, как младенец розовой погремушкой.

– Пить чай, будем пить чай с нашими гостями, – захлопала в ладоши профессор Голубкина.

– Мама, – поморщился старичок из Академгородка, у которого суп периодически убегал из маленькой синей кастрюльки и шипел, сгорая в газовом пламени, – скажите, пожалуйста, с чего вдруг такая спешка? Скоро будем обедать супчиком, тогда и чай попьём за одним.

– Да что ты понимаешь, Алёша, мама права, – подхватил задорным тенорком доцент Голубкин, – настало время пить чай с земляничным печеньем. Поверь, братец, твоё харчо от нас никуда не денется, а вот про печенье я так не скажу. У... – он погрозил насмешливо пальчиком в сторону жены. – Я голосую за чай, итак, считаем: два за, один против, всё, братцы-кролики, пьём чай с печеньем. Немедленно!

– За тридцать в Новосибирске даже гостинку не купишь, – мысля вслух, проговорился сын, зажигая вторую конфорку и ставя чайник.

 – Я понимаю. Но здесь первый этаж, без балкона, к тому же потребуется очень большой ремонт, – Ольга задумалась. Старички смотрели на неё, как дети на воспитательницу, и ждали. – Ну, хорошо, ещё два миллиона под проценты смогу занять, итого получается тридцать два миллиона, и это предел, больше – только душу закладывать, а кому она нужна по нынешним временам?

– Мы будем иметь вас в виду, дорогая, – сказала профессор Голубкина. – Лёша, прояви, пожалуйста, дружок, активность, накрой стол на пять персон. Кстати, у нас здесь в квартире есть ход в погреб – ещё целая комната в подвале. Дополнительные двадцать квадратных метров.

– Милая, я тебя поправлю, это раньше был погреб, а теперь мы пользуем его под помоечку, – перебил весёлый доцент Голубкин, ухватив из вазочки сразу два печенья, – до бака мне трудновато добираться, и вот, пожалуйста, получите рацпредложение: выбрасывать мусор в подвал через люк, очень, очень удобно. И лет несколько уже пользуем, из квартиры можно не выходить. Нет, конечно, тараканы – это факт, они бич современной цивилизации.

– Кеша, не надо перед чаем.

– Умолкаю, но весьма большое удобство, согласитесь.

 Через десять минут все пили индийский чай с земляничным печеньем, которое старички таскали наперегонки, макали в чашки, уплетая за милую душу. Ольга достала из сумочки шоколадку, за что доцент Голубкин прошествовал вокруг стола и торжественно поцеловал её в темя.

– Вы супруги? – спросила Голубкина, довольно равнодушно реагируя на действия мужа.

Не успел Виктор отрицательно помахать головой, как произошло удивительное действо. Левой рукой Ольга сжала его запястье так, что он прикусил язык от невероятности происходящего волшебства, а правой отправилась путешествовать. Просунула ладонь ему подмышку, за ней, тесно прилегая к его руке и боку, заскользила вся её теплая, гладкая, голая рука, возбуждающе извиваясь, и она сама вся приблизилась, будто собираясь последовать следом за своей рукой, ладонь проплыла до бедра, подняв в нём температуру градусов на пять, а в конце пути более чем уютно и согревающе замерла на колене, как на своём исконно-законном месте, полностью парализуя левую конечность и одновременно открыв в мужской кровеносной системе скоротечную горячку, родственную малярийной.

– Э, нет... видите ли, дело в том, что... мы вместе работаем, и давно... если говорить откровенно... любим друг друга. Но у меня муж и сын, одним словом, семья, а у него …

– … жена и дочь, – подсказал Магницкий.

– Дети ни в коем случае не должны страдать, – грозно произнесла профессор Голубкина. – Алексей, ты знаешь что, дружочек, иди-ка, голубчик мой, в ванную да постирай там пока, а мы тут ещё поговорим немного.

Джентльмен встал из-за стола и беспрекословно проследовал в ванную комнату, затворив за собой дверь.

– Конечно, – взволнованно продолжила Ольга, – само собой разумеется, мы не имеем права травмировать детей вплоть до... определённого возраста, когда они смогут уже понять... но и с собой ничего не в состоянии сделать. Понимаете, Галина Михайловна, это так горько, так унизительно – скитаться по чужим дачам...

Она посмотрела на Виктора укоризненно. Тот виновато заморгал ресничками, высвободил свою руку, приобнял директора за спину, даже немного ладошкой достал то место, где начинала вздыматься грудь, и погладил очень нежно. Потом ещё раз, как бы успокаивая бедняжку.

– Я вас отлично понимаю, – сказал ему лично доцент Голубкин.

– Приходится прятаться по разным углам, – продолжала нашёптывать профессорше Ольга, вытянув к ней шею.

Малярийный человек не смог отказать своему чувству и ласково поцеловал эту протянувшуюся мимо его носа шейку.

Ольга гневно взглянула.

– А он просто негодник, – директор фирмы с ненавистью ущипнула сотрудника за ногу, вдобавок изо всех сил стукнула кулаком, – он всегда всё путает, в мае было так холодно, а этот человек повёз меня на дачу одного своего знакомого, мы зашли уже на территорию, потом в дом, дверь оказалась открытой, и он стал срывать с меня платье, и тут появились люди. Представляете, оказалось, этот идиот перепутал номер дачи.

– О! – воскликнул доцент Голубкин. – Это ещё что, вот я однажды перепутал этажи...

– Помолчи, Иннокентий, дай человеку высказать наболевшее, – с любопытством разглядывая гостей, произнесла профессорша. Её будто посыпанные белой мукой щёки приобрели розовый оттенок. Очки увеличили размер глаз до размера линз.

– Вы понимаете, – ещё более вытянув шею к ней, ещё приглушённей заговорила Ольга, – главное, окружающим известно, кроме, конечно, моего мужа и его вот жены, поэтому мы и хотели приобрести маленький уютный уголок, где могли бы любить друг друга, не опасаясь, что кто-то войдёт, кто-то увидит, где было бы уютно, тепло в конце концов, нам очень нужно это сейчас уже, ведь мы не слишком молодые люди.

– Знают, люди всё знают, – захихикал старичок, – а на партсобраниях вас не пропесочивали?

– Окстись, Иннокентий, какие нынче партсобрания, вечно ты всё путаешь. Не мешай. Рассказывайте, милочка, рассказывайте. Со мною вы можете быть абсолютно откровенны, мы с Иннокентием двадцать лет были в вашем положении, никто не поймёт вас лучше, чем я, поверьте старухе.

– Рассказывать можно до бесконечности. Вы думаете, что произошло после того, как нас застали люди в чужой даче?

– Да, да, очень интересно знать, как вывернулись? – залился мелким хохотком доцент Иннокентий.

– Никак не вывернулись, этот болван вытащил меня полуголую из дома за руку, мимо ошалевшей публики, только за оградой на дорожке смогла вырваться и натянуть платье, которое болталось на шее. И это ещё не всё! Когда вышли из садоводства в лес через калитку, потребовал немедленной сатисфакции. Снег только сошёл, подо мхом матёрый лёд. Из-за тебя простудилась, паразит, – и она неожиданно ловко заехала Виктору кулаком в ухо. – А стоя у тебя не получается, знаешь, почему?

– Почему?

– Так-так, очень интересно...

– Ростом не вышел.

Магницкий окоченел на стуле, будто на матёром льду. Значит, она держит у себя в голове, что он ниже её! И для неё это столь же существенно, как и для него. Вздохнул, отодвинулся в сторону вместе со стулом. В сущности, рост не важен, не такой уж и пигмей, если на то пошло, за этим другое скрывается, и он теперь знает, что именно. Где-то внутри элитной женщины давным-давно сформировано определение Магницкого как чего-то неподходящего, несоответствующего. Весьма горько и неприятно делать такие открытия после небольшого малярийного волшебства.

– Совершенно невоздержанный тип. Может, за это и люблю, – Дальская погладила коллегу по голове, – ишь, как взъерошился, значит, что-то опять не по нём. – На днях ездили на речку, я загорала, плавая на надувном матраце, так он, представляете, напал на самом глубоком месте, где ямы и воронки, стащил с матраца...

Профессорша засопела в нос сифоном:

– И чем кончилось дело?

– А чем такие дела могут вообще кончаться: овладел, конечно, уже на мелководье, только успела дна ногами коснуться, тут как тут, пока своего не добился – не успокоился. При многочисленных недостатках – очень настойчивый мужчина. А вода в реке ужас какая холодная, до сих пор поясницу колет.

– Молодец, – похвалил доцент Голубкин, – я сам такой был. А здоровье, братцы, надо беречь, чтобы надолго хватило.

– Мы двадцать чудных лет были любовниками, – проникновенным голосом поделилась Голубкина, – это самые прекрасные годы моей и его жизни, это я могу сказать даже сейчас, в весьма преклонном возрасте. Они дали мне такой заряд жизненной энергии, что я теперь живу, живу и не могу остановиться. Иннокентий, надеюсь, ты понимаешь, как этим людям необходима наша квартира? Алексей, поди сюда, я объявлю своё решение, слава богу, в семье Голубкиных есть кому взять на себя бремя ответственности.

В комнату, вытирая пенные руки полотенцем, зашёл джентльмен в фартуке.

– Я продаю квартиру этим людям и только им за тридцать два миллиона рублей. Решение окончательное, обжалованию не подлежит. Документы оформляем немедленно. Зимой будем жить у вас дома, хватит нам одной маленькой комнаты, а сейчас до сентября на твоей даче на Обском море. Деньги переводим в доллары, они будут храниться у меня, после смерти разделишь меж внучками пополам.

– Мама, нам предлагали сорок миллионов!

– Что? Продать чучмекам с рынка? Чтобы они таскались здесь каждый день со своими гнилыми ящиками и грязными мешками, а соседи, с которыми я прожила бок о бок сорок лет, проклинали меня каждый раз, а мне потом там на твоём взморье икалось? Ни в коем случае. Здесь будут жить эти милые люди. Сначала появляться изредка, а потом, даст бог, съедутся навсегда. Бог велит нам любить друг друга, любовь – это главное в жизни, но, к сожалению, не для всех.

Ольга бросилась ковать железо, пока горячо, тут же вручила задаток пять миллионов, профессор Голубкина написала расписку в получении и, напоследок поцеловав его спутницу, сказала, что давно не видывала таких приятных и милых людей, как они.

– Что такой задумчивый? – спросила Ольга после продолжительного молчания, когда уже ехали на машине в паспортный стол с домовой книгой выписывать клиентов. (Хлопоты по оформлению те препоручили им.)

– Ничего. Просто думаю, отдали бы они квартиру за двадцать пять миллионов, если бы мы совершили половой акт прямо перед ними на столе, или не отдали?

– Глупости. Мы делали своё дело, ты мне неплохо подыграл. Если всё пройдёт нормально, срочно переводим хрущёвку в нежилое помещение и продаём под магазин за пятьдесят – пятьдесят пять миллионов рублей. Никакого евроремонта делать не будем, просто наймём бомжей вычистить подвал, помоем, сами наклеим обои, покрасим и продадим. Сами, с тобой, вдвоём. Продадим за пятьдесят – получишь миллион, за пятьдесят пять – два миллиона. Вот и все дела. Поэтому придётся играть пока театр двух актёров, это не самое неприятное в жизни занятие, но если тебе совсем не по душе, уходи, я найду кого-нибудь другого. Мне отступать некуда, бороться за существование надо. И вот ещё что, всё-таки интересует один вопрос: тогда на речке ты с какой целью нападал? Хотя нет, скажи другое: ты планировал нападение, или действовал под сиюминутным порывом?

– Сиюминутным, сиюминутным...

– Ясно. Надеешься на случай: повезёт – отлично, не повёзет – ничего страшного? Так дело не пойдёт. В нашем положении нужно изначально планировать, на что будем ставить. Ладно, сейчас едем проверять чистоту квартиры по прописке в паспортном столе, не дай бог, там какой-нибудь внучатый племянник числится несовершеннолетний, затем мчимся в БТИ, заказываем справку на продажу. Пусть оформляют за три часа, я достаю недостающую сумму, курирую старичков, боюсь, у обоих старческий склероз и к завтрашнему утру всё позабудут про нас с тобой, придётся рассказывать им новые истории про Витю и Олю.

– Очень не увлекайся, а то переволнуются да помрут, прости господи.

– Не беспокойся, хочешь хорошую новость? Клиенты-покупатели на квартиру у меня уже есть, даже двое, сведу их вместе, устрою как бы случайный аукцион, пусть состязаются между собой.

 

34.

 

Через два дня квартира опустела. Через неделю, когда в саду Магницкого по-настоящему созрела черёмуха, чёрные кисти которой призывно смотрелись по утрам на солнечном зелёном фоне, Ольга перевела купленную квартиру в нежилое помещение, и продала под магазин за пятьдесят пять миллионов. «Хорошо, но мало», – сказала она, выдавая из сейфа обещанную зарплату. Лично ему мало не показалось.

– Есть заказ на большую трёхкомнатную квартиру на первом этаже в бойком месте, лучше в шумном центре, на каком-нибудь проспекте, – поставила директор очередную задачу.

– Это минимум восемьдесят миллионов, скорее даже, восемьдесят пять, причём самая простенькая «хрущёвка».

– Покупать будем сразу на деньги клиента, по доверенности. Поэтому ищи, ищи и ещё раз ищи, на работе можешь не показываться, пока не найдёшь. Естественно, окна должны выходить на улицу, потому что это будет мини-супермаркет.

Воодушевлённый размером полученной заработной платы, Магницкий энергично устремился на поиски. Дела его не просто поправились, они резко пошли в гору. Главное, удалось достать шифера, нанять двух рабочих, перекрывших крышу под бдительным надзором Иринки. Кроме того, он купил бежевый летний костюм, вроде того, что имел приятный молодой человек с ямочками, пару рубашек, а также модные светлые туфли на толстой подошве, в которых рост увеличивается сразу на два сантиметра.

Тем самым окончательно приобрёл вид респектабельного сотрудника солидной риэлтерской фирмы «Информ-Бюро»: коммуникабельного, доброжелательного человека, в доме которого не протекает крыша, и потому не надо в каждый паршивый дождик нервничать, бросать все дела да мчаться сломя голову на чердак к своим ржавым тазикам.

Однако против Стефана, взявшего за правило являться к ним на работу почти ежедневно, будто тоже устроился сотрудником, эти очевидные достоинства оказались не аргументом. Новозеландец приходил в потёртых джинсах, прежней своей клетчатой рубахе, несмотря на жару, с маленьким рюкзачком на спине.

Зато уверенность в себе имеет феноменальную: мог часами без перерыва рассказывать о Новой Зеландии, не давая никому рта раскрыть, при этом про работу свою не слишком распространялся, утверждая, что, как и Альберт Эйнштейн, он всего-навсего мелкий клерк патентного бюро.

Ольга попросила его помочь оформить Сане Деревянкину изобретение, но Стефан отказался, пояснив, что в информационных науках не профессионал, если бы дело касалось физики, как в случае с Жарковым, тогда бы конечно помог, без проблем.

Виктор замечал, что с приходом Стефана у Ольги менялась походка. Как и в случае с Солнышком. Но Солнышко – можно сказать, гений, светлый человек, к тому же очень высокого роста. К нему ревновать неловко, потому что сам он ни с кем не заигрывает, реверансов не делает. Просто, когда рассекает пространство, смотрит вперёд с таким воодушевлением, будто видит со своей двухметровой высоты вдали некую потрясающе интересную картину. Тут любая женщина инстинктивно начинает перебирать ногами в том же направлении. Обаяние большой личности, ничего не попишешь.

Вот про Стефана не скажешь, что перед вами большая личность. Наоборот: неприметен, обыкновенен до заурядности, улыбчив, как деревенский дурачок. И, тем не менее, каждый раз при его появлении Ольга делается такая оживлённая за столом, такая оживлённая, что поневоле, даже при всём викторовом к ней расположении, всё-таки становится противно видеть её и слышать.

Жаль, очень жаль. Более того, горько и обидно.

Виктор перестал являться на работу даже в обеденный перерыв. Во-первых, у него есть круглосуточное спецзадание поиска квартиры, во-вторых, не пора ли отойти в тень: всё, что мог сделать воспитанный и приличный мужчина его лет, он уже совершил. Тем более, что воспитан мужчина не где-нибудь, а в детском доме имени Н. К. Крупской. Очень мало выдержки, так и хочется заехать в глаз будущему коллеге Стефану, хотя ничего плохого тот вроде бы не делает, улыбается да шутит, веселя Ольгу Дальскую. А Новая Зеландия в качестве территории местопроживания становилась день ото дня всё менее привлекательной, если населена она такими вот весёлыми, разговорчивыми парнями вроде Стефана.

 

 

35.

 

 

Что за жёлтое пятно нависло над его маленьким домиком?

Здоровенный экскаватор встал на отдых прямо на газоне, подмяв под себя кустики калины, сирени, черёмухи, которые Виктор высадил по весне. Бегал поливать их утрами,  заботился, лелеял, чтобы  принялись, не засохли. Зелёные веточки жалобно-прощально выглядывали из-под огромных гусеничных траков.

Кулаки сжались: кругом детдом! Каждый божий день кто-нибудь да наезжает, каждый день давят, каждый день надо драться, чтобы выжить. Он думал: тут-то, в собственном уголке, заживёт жизнью спокойной, размеренной, мещанской, с газетой и телевизором. Как бы не так! И здесь продолжается бой, и сердце забилось в груди, и Ленин такой молодой… Всё. Убью гада подколодного. Решено. Заколебали, сволочи!

Чуть не въехав от ярости в столб собственных ворот, прихватил монтировку и в самом решительном настроении кинулся к экскаватору.

Картина предстала на редкость идиллическая: развесив портянки на раскалённых скобах своей громыхалки, в огромной жёлтой кабине дремал махонький мужичонка.

Магницкий взлетел на гусеницу, увидел красное щетинистое лицо, белую незагорелую шею с грязными потными морщинами, и подумал вдруг: «Отоварить гада прямо сейчас? Улица пустынная, никто даже не заметит…». Однако возле тополя стояла девочка Анжелика, застенчиво поглядывавшая в его сторону.

Чего смотрит? Ах да, обещал купить ей конфет и забыл, бессовестный человек.

Тем не менее, праведный  порыв возмездия надо было куда-то расходовать. Изо всех сил трахнул по кабине монтировкой, распахнул дверцу, заорал что есть мочи прямо в ухо:

– За рулём спишь, зараза? Аварию устроил!

Мужичонка уставился снизу вверх, протирая испуганные глаза: «Чего? Какая авария?».

– Детей задавил, подлец! Под суд пойдёшь.  Вызываю милицию.

– Не надо милиции. Постой... я же того... на месте стою.

– Не на месте, на клумбе ты стоишь, подонок, на кустах, мною посаженных.

 – А, ты про это? – сразу как-то успокоился и даже зевнул экскаваторщик. – Не расстраивайся, плановый ремонт теплотрассы начался. И тротуар снесём, и старую теплотрассу с трубой и лотками заодно, и газон. Посмотри, какая ширина ковша. Всё равно этих кустов сегодня уже не будет.

 – За каким чёртом такого бронтозавра посылать на ремонт, если можно «Беларусем» обойтись?

– Какая техника есть в наличии, такую и ставят. «Беларусем» долго ковыряться, а мой змей как начнёт долбить – никому мало не покажется. Зря ты меня разбудил. Я сон не досмотрел.

– Нет, зачем надо всё рушить? Газон уничтожать? Под ним нет теплотрассы. Что за идиотизм?

 – Слушай, мне сказали начинать с этого места, здесь сгрузили, я здесь и начну, а ты, если интересуешься, звони в мэрию. – Мужичонка снял порты, начал их наматывать под сапоги. – Чего народ расстраивается? Не понимаю. Сначала письма пишут – теплотрасса прохудилась, бежит. Ладно, деньги нашли, ремонт начали – опять плохо. Заелись людишки вконец, не знают, что им надо.

– Да уж чего хорошего, когда таким танком рядом с домом теплотрассу рушить начнёшь. Пойдём, Анжелика, отсюда, у меня для тебя что-то есть.

– Вкусное?

– Интересное.

– А что?

– Секретик. Подожди, машину заведу во двор.

Он открыл ворота, сел в машину.

– Слышишь, мужик, – крикнул из кабины экскаваторщик, – ты учти, я сегодня здесь пророю траншею, уже больше не сможешь выехать.

– Надолго?

– Что?

– Надолго твоя траншея?

– К зиме зароют.

Совершенно напрасно не прибил гада. Пришлось ставить автомобиль на другой стороне дороги, достал с чердака игрушечную мебель: диванчики, столы, шкаф, трюмо с настоящим зеркалом, стульчики и прочие изумительные вещи, которые давно привлекали взгляд, но по-настоящему смог восхититься ими только теперь, глазами Анжелики.

–Ах! – воскликнула она, увидев содержимое корзины. – Ну ни фига себе!

 – Возьми тряпку, пыль вытрешь. Не вздумай мочить, мебель из фанеры делают, от воды она портится, поняла?

– Поняла.

– Если хочешь, можешь забрать домой.

Анжелика отрицательно качнула головой:

 – Стыбзят.

– Ладно, играй здесь, или в саду, когда захочешь.

 При виде счастливого ребёнка Виктор замурлыкал себе под нос песенку из школьного детства, которую два года подряд разучивали на уроках пения: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля».

– Анжелика, знаешь, как будет по-немецки «спасибо»?

– Нет.

– Данке шён.

– Данке шён.

– Зачем привёл сюда грязнулю? Вечно насобирает каких-нибудь... всяких и приводит, – Иринка вышла на крыльцо.

– Помолчи. Сейчас занимаюсь с Анжеликой, потом оформлю отношения с тобой.

– Что? – глаза Иринки округлились. – Мы оформим отношения? Сегодня?

– Сегодня, сегодня. Никуда не уходи.

– Да уж не уйду, само собой.

– И запомни: её зовут Анжелика.

– Её? Машка её зовут. Маша-замараша, – высунула Машке язык. Та ответила.

– Это в миру она Машка. А здесь Анжелика – маркиза ангелов.

– О, господи исусе, да пусть хоть графиней зовется, мне какая разница?

Анжелика вытирала пыль с игрушечных стульчиков, аккуратно расставляла на крыльце. Не поднимая глаз и сидя к нему спиной, вдруг сказала:

– Иринка – шалашовка, ты на ней не женись.

...просыпается с рассветом вся красавица-Москва, – спел от неожиданности вслух. – Будешь пшённую кашу?

– Иркину не буду.

– Других нет. Данке шён?

– Данке шён. Ты мне сюда вынеси, на крылечко.

– На крыльце каша для Джинки всегда стынет. Она выть начнёт от горя, подумает, что ты её кашу трескаешь. Пойдём за стол кушать. Людям надо за столом есть, правило такое.

Иринка молча поставила на стол третью тарелку, и благородное семейство в полном составе приступило к ужину.

Как раз в это время, приставив ладонь ко лбу, некая физиономия с улицы пыталась разглядеть сквозь древнюю зелень стекла, кто есть в доме. Завидев семейку за ужином, экскаваторщик вежливо постучал.

Отражения в зеркале буфета и в его зрачках были одинаково почтенны, Они являли вполне достойного отца семейства с образцово-показательной молоденькой женой и славным белокурым ангелочком в грязноватом стареньком платьице.

Картинка сентиментальная и торжественная  одновременно, что всегда нравилось Виктору. Магницкий неторопливо встал, сделал несколько шагов к окну, раскрыл створки.

– В чём дело?

– Сейчас начну долбиться. Мне только что позвонили, – в доказательство достал из замасленной робы сотовый телефон.

– Начинай, если у тебя приказ мэрии работать после окончания рабочего дня, нам-то что.

– Так это... Желательно вам того… покинуть помещение, дом старый, как бы чего не вышло, как бы крыша не поехала. Хотя бы в начале работы…

– Никуда мы не уйдём, это первое, а второе – если хоть что-нибудь случится, я тебя уничтожу вот этими руками, можешь даже не пробовать убегать, – и закрыл окно.

Возможно, экскаваторщик пытался быть осторожным в меру своей квалификации, но от первого удара ковша по асфальту дом подскочил, как игрушечный.

Виктор мигом понял, что был не прав.

– Девушки, перенесём ужин в сад.

– Даже не подумаю, – отозвалась  Иринка, – была бы граната, я бы этого фашиста подорвала.

– Не болтай при детях ерунды, мэрия проводит плановый ремонт теплотрассы.

– А у меня завтра день рождения, – поделилась Анжелика.

– Сколько лет тебе будет?

Она показала четыре пальца.

– Совсем взрослая девушка. Дай-ка мы тебя померяем, какая ты большая. – Виктор взял портновский метр, смерил рост, ширину плеч. Дом сотрясался от рёва техники, но все продолжали делать вид, будто ничего не слышат.

Подав чай с булочками, Иринка напомнила:

– Когда будем оформлять отношения?

– Можно прямо сейчас, – он переложил в левую руку ложку, в правую взял авторучку,  написал на  листе: «Договор», под этим заголовком другой, в скобках: «Трудовое соглашение».

 – С сегодняшнего дня беру тебя в... экономки. За проживание в доме должна будешь оказывать следующие услуги, как-то: варить Джинке еду и кормить её, кроме того, покупать ей кости на рынке, а нам мяса. Мне варить не обязана, но можешь, если захочешь, а также, если захочешь, будешь выполнять разовые поручения, которые назовём общественными. Заметь, я всё это записываю. Разовые поручения, например, вызов мастера для починки холодильника. Я вызову на завтра, ты сможешь подождать?

– Смогу.

– Вот и отлично. Деньги оставлю, пусть выпишет квитанцию.

– Тоже мне отношения, – процедила Иринка презрительно.

– Вполне нормальные, на взаимно выгодных условиях. Они уже существуют, а теперь мы их упорядочили. Да, совсем забыл, можешь со мной вместе питаться, но если приходят гости – попрошу в компанию не лезть, и особенно – не обнажаться. Это я тоже записываю. Так, и называть меня отныне будешь Виктор Фёдорович. Вот, пожалуй, и всё. Подпиши.

– Не подпишу.

– Ладно, оставим договорённость на устном уровне.

– Согласна?

– Согласна.

– А с Анжеликой вашей тоже будете договор оформлять? Может, вы её, Виктор Фёдорович, удочерить собрались? Так у неё бабка имеется. И мамаша где-то блукает.

– На этот счёт не твоя печаль.

– Жена вам нужна, Виктор Фёдорович, чего вы меня в экономки записали? Возьмите лучше в жёны!

– Так, ещё один пункт дополнительный записываю: экономка не должна препираться с хозяином в делах, не касающихся  служебных обязанностей.

– Посуду мыть тогда сами будете. Я лично не собираюсь тут за всякими мыть их грязные тарелки и чашки, мыла, как дура, после пикника, хватит!

– Отлично, но уборка квартиры, как-то: вытирание пыли и мытьё полов остаётся на тебе. К книгам не лезь!

– Ни черта себе, а сам что делать будешь?

– Что все уважающие себя мужчины делают по вечерам? Включу телевизор, лягу с газетой и буду культурно отдыхать.

– Хоть бы на вас бревно какое рухнуло, что ли.... не зря Савраскина зовёт эксплуататором трудового народа.

Зазвонил телефон, и сквозь рёв землечерпательной техники расслышал знакомый голос:

– Не надумал продавать домишко? Уже разрыли кругом? Ай-яй-яй, какая жалость. Значит, цена упала. Почему? Потому, что отопление теперь не скоро сделают, вот почему. Не раньше декабря, там трубы  ветхими окажутся, а с трубами нынче в городе большая заминка,  нет труб такого диаметра. С финансированием тоже закавыка случится: не платит народ коммунальные платежи, хоть тресни, разболтались окончательно. У нас ведь как? Раскопают и бросят. Кто же купит домик без отопления? Остаётся заготовлять дрова прямо на огороде. Кстати, выяснилось, что отопление к дому было  подведено незаконно, без согласования с инстанциями. Значит теперь, чтобы подключили, надо всё снова согласовывать. Упал в цене домик неимоверно, но я человек жалостливый, миллионов за двадцать, пожалуй, куплю, если поспешишь. Такая хорошая цена исключительно из-за новой крыши. Но и крыша может испортиться в один прекрасный день. Думай быстрее, пока я добрый.

– Ж-жж-ж-жжжж!!!

– Что это?

– Пчела летит, слышите? Цапнет в язык, и взятки гладки – смерть от удушья. Кому тогда ваши магазины достанутся? Думали на эту тему? Нет? Пишите срочно завещание.

– Заколебали, – сказала Иринка, – копают и копают, роют и роют, весь город разрыли, пройти человеку негде.

 

  36.

 

 

Никакого полнолуния за окном не наблюдалось, вообще не было луны на небе, и, стало быть, голубого сияния, известным образом действующего на излишне восприимчивых людей.

Шёл холодный проливной дождь.

Однако же тело само, лунатически выскользнуло из постели и заходило в кромешной тьме комнаты быстрым нервным шагом. Толстенные крепкие половицы прогибались, будто Магницкий стал этой ночью весить килограммов на пятьдесят больше обычного, да, и еще ему казалось, что вместо крови по венам носится кипящая ртуть – такова нынче внутренняя температура организма. Сил ощущается под стать весу: впору раскорчевать сад от старых черёмух или, смеха ради, разнести собственный дом по брёвнышкам.

В одну секунду слетел пушинкой с рояля телевизор. Поднят, поставлен на бок и прислонён к бревенчатой стене рояль, задрал три ноги, поблёскивают в черноте медными колёсиками. Раскатать, что ли, взаправду дом по брёвнышкам?

Тихонько, чтобы не разбудить Иринку, спавшую в столовой на маленьком диванчике, на цыпочках двинулся к выходу, как вдруг прямо в мозг ударила молния.

Вот же она, рядом, не надо никуда ходить, разыскивать того, не знаю кого!

Рванул одеяло, и не столько увидел, сколько догадался о контурах свернувшегося калачиком тела – коленки поджаты к самому подбородку.

 Диванчик мал даже Иринке.

Желание существовало само по себе, отдельно, Иринка отдельно, Магницкий ждал, когда они сольются воедино, однако этого не произошло: еле уловимый запах пелёночного детства, запах скисшего и сгоревшего молока щекотали ноздри, запах детского… детского дома оттолкнул его прочь.

Там всегда пахло то скисшим, то подгоревшим молоком, всё до основания им пропитано: столовая, спальни, зал, классы, подушка. Запах детства. Противнейший из всех известных запахов. Он с ненавистью бросил одеяло  и выбежал из дома.

 

Открыв калитку, совершил прыжок во тьму, целясь угодить на середину толстенной доски, переброшенной через траншею. Доска не выдержала, кратко треснув под весом, разломилась, он оказался на дне ямы с водой, взревев:

– Я убью тебя, лодочник!!!

Выбраться на уличную сторону невозможно из-за гор раскисшей под дождём глины, наваленных вплотную к канаве. Пришлось возвращаться. Продрался через сад, перескочил соседский забор, ринулся сквозь темноту и дождь на улицу.

Как всегда ночью входная дверь общежития на запоре. Через окно первого этажа видна пустующая вахта:  колотиться бесполезно, можно получить с верхних этажей бутылкой по голове.

Обежал здание, в темноте легко заскочил на хрупкий бетонный козырёк над запасным входом, собрал все силы и, выбросив руки вверх, прыгнул туда, где еле виднелась пожарная лестница, уцепился за последнюю ступеньку и подтянулся.

В такие минуты сам себе напоминал рыбу, с неукротимой энергией идущую на нерест. Ничто не сможет остановить или сбить с пути, ни высокие перекаты, ни сети, ни толпы людей с острогами, которые тоже хотят кушать, ни медвежьи лапы. Главное – добраться до верховья ручья,  дабы исполнить в срок наиглавнейшую жизненную миссию.

После чего, не откладывая в долгий ящик, скромненько, по-быстрому скончаться на родной отмели в расцвете лет, с сознанием честно исполненного долга, не требуя ни наград, ни пенсии по старости, ни благодарности потомков.

Дальше совсем легко. По краю крыши до слухового окна, стёклышко в нём отсутствует, не он один такой умный, отвёл защелку, створки распахнулись. Скользнул в пыльную теплоту чердака, с удовольствием ощущая, что неплохо видит в кромешной тьме. Открыл люк на площадку верхнего этажа, лесенка здесь не предусмотрена, спланировал мягко, как на крыльях.

Дымится забытая кем-то сигарета.

Выждав пару минут в напряжённой тишине, ощущая, как стекает на пол вода, тихо пробрался на пятый этаж.

Она стояла у двери с книгой, читая в свете неоновой лампы, моргающей прямо над головой.

Размокшие от воды и грязи кроссовки предательски чавкнули. Последние метры двигался мелкими па, словно худосочная балерина из кордебалета, скользя по стеночке, чтобы не выдать себя ни тенью, ни шорохом.

 Нина вздохнула, перевернув страницу. Магницкий замер в полутора метрах за её спиной. Настал решительный момент.

Прыжок, взметнул, легко бросил на плечо. Книжка ударяется о стену, летит на пол хорошо закрученным мячом затрёпанный библиотечный роман, и страницы рассыпаются веером с тихим шелестом, устилая пол. На каждой нежный шёпот, лобзания, трели соловья.

Нинка колотит по спине кулаками, взбрыкивает, визжит так, что местные жители натягивают одеяла на уши, переворачиваются на другой бок, незлобиво чертыхаясь.

Поздно. Похититель уже мчится вниз по лестнице, прижимая напрягшиеся коленки к груди, как дар небес, единственное в мире средство от ночного помутнения разума. В его мощных лапах находится живое, самое действенное и бесценное лекарство, какое только существует в стенах общежитской аптеки.

На середине пути Нинель утихла: то ли не хочет, чтобы кто-то вычислил траекторию их грехопадения в подвальные тартарары, то ли просто боится прищемить язык, потому что каждый лестничный пролёт преодолевается затяжным обезьяньим прыжком, в конце которого её голова  крепко стукается о его позвоночник.

 Лестница заканчивается небольшой подвальной комнаткой перед дверью в камеру хранения. Сюда сносят со всего общежития поломанные стулья, спинки от кроватей, ножки столов, прочую негодную рухлядь.

Здесь нет свободного места и нечем дышать. В маленькой кубической комнатке с низким потолком вдруг завертелась  бешеная кутерьма, изломанные вещи взмыли в воздух, начали летать вокруг них, носиться, ударяясь в стены, с треском разламываясь при столкновении друг с другом. Глаза видят в фиолетово-синем мраке фосфоресцирующие траектории их движения. Визг, стенания, вопли о помощи и рычание – всё смешалось в звуках авангардистской какофонии.

Празднуя освобождение от заклятия госпожи природы, вновь оказался в густом, непроницаемом, будто переваренное варенье, мраке, ничего не видя вокруг, с головой в сломанном табурете, отброшен к грязной стене, валяется среди мусора и окурков.

– Ты меня чуть не задушил, – пискнула Нина откуда-то из гуталиновой черноты, ища и находя его руку, – мы, наверное, всех разбудили сегодня. Как бы милицию не вызвали.

В ушах продолжают взрываться китайские петарды, приходится открыть рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки, и так валяться зевакой-карасём, ничего ей не отвечая.

– Не могу встать, – констатирует Нина скорее удивлённо, чем жалобно.

Девятый вал накатывал, накатывал, накатывал и через мгновение ударил. Его подняло высоко, выкинуло ничтожным обломком кораблекрушения на ступеньки лестницы. В левом полушарии удовлетворённо мерцали большие новогодние звёзды, в правом шаркали чьи-то шлёпанцы.

 – Комендант идёт, надо сматываться…

В отличие от лосося, которому позволительно с чувством исполненного долга поваляться при смерти, ему в данную минуту необходимо найти возможность доставить подругу обратно на пятый этаж, такое случается иногда.

Взвалив груз на спину, согнувшись в три погибели, Магницкий забухал по ступеням пьяным матросом.

 На обратном пути груз не производил впечатления бесценного дара небес, как прежде, при падении. Своей свинцовой тяжестью лишь повествуя о существовании некого жизненного бремени, ежедневно и незаметно давящего на плечи ответственных граждан десятикилометровым столбом атмосферного воздуха: семья, дети, дом, работа, и вдобавок мичуринский по выходным.

И это называется жизнь?

 

 

 

 

37.

 

Единственной компенсацией всем тяготам реального жизненного бремени является предсмертный сон золотой.

Даже не сон – безмятежный полёт в пространстве, без времени и боли. Плаванье в облачном тумане, исполненном дневного, яркого света, с открытыми глазами. Месторасположение солнца остаётся никому не известным, и это никого здесь не смущает, так как любая точка вокруг буквально сочится млечным светом, на который приятно смотреть, вселенная истекает им, и ничего больше нет, кроме ярко-белого тумана, вселяющего в душу радость, восхищение, безмолвный восторг. И ничего больше не надо.

Внизу зеленоватая, ласковая речная гладь.

Он скользил над её поверхностью, свесив правую ногу, чувствуя пяткой водную прохладу и даже брызги. Полёт продолжается: плавный, ровный, бесконечный во времени. Звуки отсутствуют; только радость, нескончаемый свет и движение, что может быть лучше?

До некоторого мгновения видел далеко внизу свою тоненькую, жизнерадостно болтающуюся ножонку, будто в перевёрнутый бинокль, потом вдруг перестал замечать, и с этим исчезновением сделалось легче. «Как здорово! Надо освобождаться от всего», – пошевелил пальцами другой, уже невидимой ноги, предчувствуя, что сейчас и её не станет.

Отчего приятнейшая невесомость тела возрастёт, он поднимется выше, зелёная прохладная гладь перестанет мелькать бликами, станет еле видной где-то далеко-далеко внизу, лишь изредка появляясь фоном за разорванными простынями светящегося тумана. Так и случилось. Далее без колебаний произошло прекрасное освобождение от рук, которые не нужны здесь. Со слезами на глазах он радовался своему освобождённому полёту в лучезарном пространстве.

 Вдруг тишина окончилась. Зазвучала долгожданная, громкая, прощальная музыка, никогда раньше в жизни не слышанная, но ставшая необходимой именно сейчас. «Вот, вот наконец-то настоящее!», – подумал восхищённо, понимая, что всегда хотел слышать только её, а в прежнем мире звучало непременно что-то другое, немного, чуть-чуть отличное.

Как хорошо, что она звучит именно теперь, такая от неё новая невесомая лёгкость, несущая уже беспредельное наивысшее счастье!

– Этот здесь откуда? – дисгармонией прекрасному по-хозяйски загрохотал  Жарков, вызвав в Магницком или том немногом, что от него осталось, испуг и смятение. – Гнать взашей, кобеля паршивого!

– Какой дурак радио на всю катушку включает, когда люди спят? –  возмутилась, кажется, прямо над ухом почему-то Иринка.

Сквозь веки проникал свет, сообщавший, что на дворе если не полдень, то никак не ночь, но, чтобы убедиться в том окончательно, надо раскрыть глаза, а вот на это как раз и не хватало сил. Прямо с небес он рухнул на доски, в полной мере ощущая разбитое тело со всеми его недостатками, пребывая в состоянии безмерной слабости.

«Вот народ! Вот черти завистливые, и почему всем страшно не нравится, когда человеку хорошо?»

Послышалось шлёпанье босых ног по полу, Иринка вбежала в комнату, выключив на подоконнике внезапно оживший радиоприёмник. Небесная музыка умерла. Он хотел зло выругаться, но издал жалобный стон не умершего животного, с которое горе-охотники содрали шкуру. Глаза открылись сами собой.

Иринка, в чём  её мать родила, запрыгнула на него сверху, упёршись руками в грудь:

– Где по ночам шастаешь, когда рядом есть молодая и красивая? – начала прогуливаться остренькими коленками и кулачками, пытаясь потрясать грудками, подобно тому, как делают народные артистки цыганского театра «Ромэн» на концерте в День милиции.

Однако самец горбуши, уже проделавший последний путь и завершивший жизненный цикл в верховьях родного ручья, смотрел на происходящее рыбьим взором постороннего существа, не пригодного к межвидовому скрещиванию. Сил хватило отвернуться, перевалив голову на подушке, но и тут взору предстало укоряющее зрелище – возле стены задрал копыта вверх перевёрнутый рояль.

Виктор испустил дух:

– Ох... грехи наши тяжкие.

Ирину мировой скорбью не проймёшь.

– Зачем одеяло сдёргивал, евнух мерзкий? К чему девушку зря испугал, я тебя спрашиваю, импотент несчастный?

«Тридцать два плюс двадцать имеем пятьдесят два, ни больше ни меньше, плюс радикулит, остеохондроз и боли в сердце. Девятнадцать плюс двадцать – только тридцать девять – самый пик женских потребностей в простом человеческом счастье, если он правильно понимает данное словосочетание. Вот как, значит, выглядит утро лет этак через двадцать, если иметь глупость на ней жениться: жаро-воспалительный танец острых коленок на аденоме простаты».

– А ну-ка, посмотрим, – резко сдёрнула одеяло. – Тебя что, медведь подрал? Ни фига себе, девочки, это как называется? – перевернула на бок сильным рывком, будто мешок с отрубями, и тут же кинула обратно. – Обалдеть, натуральное гестапо, с тебя специально кожу снимали? Мазохист, что ли? Так сказал бы…

– Уйди с глаз моих.

Иринка перестала скакать по нему, спрыгнула с кровати, бросив: «Скотина полосатая», удалилась.

Закрыв веки, попытался продолжить плаванье в тёплом море на надувном матрасике под лучами нежного бархатного солнца. Приятная истома наполняла тело, в котором не осталось ничего, кроме умиротворённого понимания радости земного притяжения. Именно так сладко умирает лосось, а несчастный человек доживает зачем-то до глубокой старости, долго мучаясь от собственного маразма и рака кишечника.

Всё утро Виктор провалялся, почти не воспринимая реальности, в которой стоически существовала Иринка. Она бегала по саду за собакой, загоняя «дуру» в кладовку, ругала кого-то, гремела кастрюлями. Потом притащила тарелку пшённой каши, в которой плавал жёлтый кусочек масла и, усевшись на край кровати, демонстративно запахнув халат, объявила, что пришла его кормить:

– Не будешь есть, вывалю прямо в постель. Рот открой.

Магницкий открыл.

-         Ух ты, бедненький, какие синяки под глазами, нос заострился, как у покойника, и щетина вылезла, в гроб краше кладут. Кушай. Вот так. У, какие мы умненькие мальчики. Ни фига себе она тебя затрахала, ластами шевельнуть не может. Ратуйте, люди, есть ещё тётеньки в русских селеньях. А на вид серьёзная-пресерьёзная, умная, спокойная, ни дать ни взять училка начальных классов, и не подумаешь даже. Обычно такие только лежать и умеют. А тут разделала мужика, как на мясокомбинате, просто завидки берут. Ешь, да быстрее сил набирайся, ты мне живой нужен, воды-то в доме нет. Посуду мыть надо, варить обед, так что постирать и вообще, я воду таскать не нанималась. Эти сволочи всё  кругом раскопали, в калитку теперь ни зайти, ни выйти, придётся через мамкину дырку в заборе воду носить. Вот уж я повеселюсь сейчас, когда вёдра потащишь. Вкусная каша, правда? Джинке полную миску наложила, остывает на крыльце. А знаешь, я сегодня ночью, пока ты бегал по бабам, нашла завещание и дом теперь мой. Его дядя Генрик завещал мне. Понял?

– Серьёзно? С чего вдруг?

– Значит, так надо. Мне лет пять было, а он лыжи подарил и учил кататься в Марьиной роще с горки. На саночках иногда возил на прогулку, всегда со мной гулял, и зимой, и летом. Мамаше вечно некогда было, всё по свиданкам носилась сломя голову, коза энергичная. А он вечером из садика заберёт, погуляем, потом накормят они меня, ещё поиграем, и ночевать домой отведёт, когда мамаша заявится. А бабка, между прочим, не очень жаловала. Так всё вежливо: «Ирочка, деточка, Ирочка, деточка», а губы какие-то надутые, и глядит мимо. Дядя Генрик – другое дело, всегда со всей душой. А потом заболел, и в последний раз, я уже в первом классе училась, сказал мне, как взрослой, что завещание на меня напишет. А потом вскорости помер.

Бабка меня после за стол уже не приглашала, да ей и самой не особо что есть было, если честно сказать. Пенсия маленькая, а с водопроводом каждый год морока, то труба перемёрзнет, полгода воды нет, то, как сейчас, какой-нибудь гад яму копает и трубу порушит.

Я ей помогала иногда, ну, воды принесу, за лекарством сбегаю. А всё равно нос воротит, племянниками хвастается. Врать не буду, приезжали к ней иногда: черёмухи поедят, позагорают в саду и уедут. Последний раз полтора года воды не было, а я не напрашивалась таскать, думаю, ах ты так, племянники у тебя в Новосибирске, да? Тогда и здесь дураков нема надсажаться, вот попроси по-человечески, скажи, так, мол, и так, помоги, Ира, – пожалуйста, разве я откажу когда? Я же не откажу. Но нет, ни разу не попросила. Из батарей отопительных техническую воду на чай и на суп наливала. На кухне краник есть на батарее, вот оттуда и брала. Ещё и хвастается: вот, мол, какая сообразительная, и вода горячая, без чая не останусь. А потом от кишок и померла, а я скажу – от гордости. Кто же из батарей воду пить будет и долго проживёт? Тут и водопроводная насквозь фенолом отравлена, а уж в отоплении что течёт – страшно подумать. Так-то, родственник. Завещание дядя Генрик оставил среди книг, как обещал. Я  долго искала, думала, не найду, но знала, что дядя Генрик врать не станет. Вот копию сделаю, дам почитать, мне не жалко, там весь дом мне отписан после смерти Регины, понял?

– Не спиши, дело в любом случае по суду пойдёт, а если дом был приобретён ими в браке, то половина, независимо от завещания, принадлежит Регине, то бишь мне. И чтобы друг другу нервы не портить, до выяснения всех обстоятельств разделимся: ты живи в той комнате, я в этой, ты больше не экономка, но Джинку кормить всё равно твоя обязанность, а выгуливать – моя. Кстати, каша её давно остыла, так что иди отдай, я полежу здесь, подумаю, как на свете жить одинокому.

 Магницкий уселся на краю кровати, натянул на себя простынь и уставился взглядом в пол, подобно тому, как по выходе из парилки этак сядешь на лавочку, и час целый просидишь, будто заново родился.

На полу возле вскинувшего ножки кверху рояля валялась складная вешалка.

Тоненькая старинная вещица, которая легко трансформируется в две модификации: при одном положении можно вешать сорочки, в другом, с более пологими плечами, пиджак или плащ. Надпись: «М. Гороховь. Москва. Петровка». Дореволюционная штучка.

Давным-давно появление этой вешалки в маленьком личном хозяйстве Виктора Магницкого стало для него началом совсем иной жизни. Подарил её учитель Докторов. Не подарил даже, а просто вытащил у себя дома из шкафа и отдал без лишних слов.

О Докторове говорили, как о лучшем в городе преподавателе математики, но в их школе он не учительствовал, лишь иногда приходил на урок, и класс мгновенно утихал, если он усаживался на задней парте послушать, как они, заикаясь от страха, отвечают у доски, а в итоге приглашал кого-нибудь к себе домой, но не в гости, а на тренировочное занятие, чтобы потом участвовать в олимпиадах по математике. Этот шанс Магницкому не светил никогда.

По математике он успевал весьма посредственно, из всех уроков предпочитая географию с её глобусом, картами, дальними городами и странами, куда можно уехать или, в конце концов, убежать.

У них в детдоме все любили географию, относясь к ней как к полезному для выживания прикладному уроку, любовь эта необыкновенно возрастала весной, когда в классе разгорались научно-практические споры, что лучше: Сочи или Анапа.

Нинка тоже часто собиралась бежать, ходила с таинственным видом, крутила школьный глобус, тыкала в него пальцем, мечтательно закрыв глаза, но в конце седьмого класса ее перевели в другой детдом. Витька не очень расстроился. У Нинки была дурная привычка рвать чужое пальто с вешалки, если разозлилась. Прямо на глазах: подойдет, дёрнет и бросит на пол. Его тесемку она рвала чаще других. И до того дело дошло, что уж не к чему пришивать стало.

Тесёмка без того слабенькая, подклад гнилой, чуть потяни – и в клочья, поди пришей попробуй. Проблем из-за этого возникало масса, потому что в школьный гардероб одежду без вешалки не принимали и приходилось таскаться с ним на руках из кабинета в кабинет, что не по правилам, и такого быть не должно – учителя ругались на его непонятливость, находя в том некую демонстрацию и природную склонность к разгильдяйству, мешочничеству, а он ещё больше ненавидел своё пальто, из-за которого по жизни одни неприятности.

Так случилось и в тот раз. Как только гардеробщица повесила пальто на крючок, оно рухнуло на пол. Его перекинули обратно:

– Пришивай.

– Осторожней надо обращаться с вещами, – огрызнулся он, сел на подоконник, достал иголку с ниткой из-за лацкана пиджака и начал в который раз мастрячить петлю к изношенному подкладу.

В это время по коридору шёл Докторов. Витька поднял голову, посмотрел, но здороваться не стал – «уж больно ты грозен, как я посмотрю», – к тому же не их школьный учитель, так, можно считать, пляжный прохожий: шляются тут всякие, а потом плавки теряются.

Докторов кинул в его сторону пудовый взгляд, который не произвёл на подрастающее детдомовское поколение ни малейшего впечатления.

У каждого человека собственные проблемы. Но вдруг чужой математик дал задний ход, развернулся, подошёл, остановился, стал смотреть, что и как он пришивает. «Точно человеку делать нечего», – решил Витька, рассерженно втыкая иголку в палец.

– Приходи в воскресенье к одиннадцати, – сказал вдруг Докторов, порывшись в кармане, и протянул белую метку.

Так в школе называли визитки, означавшие приглашение, на ней указан адрес, телефон, имя, отчество и фамилия: Константин Ильич Докторов. Визиток тогда никто не имел, но у Докторова они были, напечатанные на твёрдой бумаге.

Получив белую метку, Виктор мгновенно сообразил, что сегодня на его долю выпала необыкновенная удача, отказываться от которой, конечно же, не стоит. Хотя ясно, как белый день, что математик его с кем-то спутал. Вежливо кивнул в ответ.

 Вырваться на воскресенье из детдома – заветная мечта любого нормального человека. Воскресенье – день стычек и выяснения отношений по всем проблемам, накопившимся за неделю.

До поры до времени их четвёрке не слишком доставалось, они жили в одной комнате, учились в одном классе и всюду, особенно в туалет, ходили вместе, будто спаянные одной цепью. Это была и дружба, и жизненная необходимость, ведь вчетвером они выстаивали против любых двух старшеклассников, несмотря на свой седьмой класс, а их девятый-десятый.

Если старшие хотели побить их без проблем, им требовалось собраться по крайней мере втроём. Но, как на грех, Сашку с его вьющейся чёлочкой недавно забрали в семью. Кто же откажется? Без Сашки стало туго, и, потеряв два зуба, испортившись на этом морально, шестёркой подался к старшим Колян – стоять на фасоре, и так подсевать по мелочам, где скажут.

Вдвоём с Юркой они сделались лёгкой добычей для всех подряд, и налегли как следует на географию: по весне решили делать ноги в Ростов-на-Дону, только до весны надо было ещё дотянуть, точнее говоря, дотерпеть, и тут вдруг такой нежданный  - негаданный подарок от Константина Ильича! Конечно, если Юрик останется на воскресенье без поддержки, в два раза больше его лупить не будут, как и если бы Витёк остался на выходной, им бы вдвое меньше не досталось.

Он пришёл к Докторову немного раньше времени, прямо с порога возвратив белую метку. У того уже сидели четыре человека – лохматые очкастые математики. Учитель сказал раздеваться и проходить, спросил фамилию, глянул в какой-то листочек, где, по всей видимости, фамилии Магницкого не значилось, удивлённо воззрился сначала на гостя, потом на его пальто, которое тот быстренько снял, но не решался повесить, держа  в руках, и вспомнил: «А, я тебе вешалку хочу дать», – после чего достал из шкафа вешалку «М.Горохов. Москва. Петровка».

Витёк взял вешалку без разговоров, поблагодарил, надрючил на неё пальто, пристроил в шкафу прихожей. Уходить просто так он не собирался. Докторов гмыкнул, но выдал отдельный листочек с задачами, сказав, что через два часа будет чай. Из рассказа одного счастливца, прошедшего подобное испытание, Виктор знал, что в варианте надо решить хотя бы одну задачку, иначе дорога к Докторову, а стало быть, возможность вырываться из детдома по воскресеньям, будет заказана навсегда.

– Надо быть полнейшим  идиотом, чтобы  ничего не решить  за два часа, – сказал тогда счастливчик.

Через два часа Виктор понял, что это было сказано про него.

Задачи только на вид простые,  чуть подумаешь, открываются большие сложности. Никогда в жизни он не хотел решить задачку с такой силой, как на этот раз, будто понимая, что здесь и сейчас решается судьба. Вспотел, волосы тоже взлохматились, как у очкастых математиков, башка дымилась от перенапряжения, но, несмотря на все усилия, ни одной задачи он решить так и не смог.

Через два часа жена Докторова, полная тётенька с накрашенными губами, принесла поднос с бутербродами, пряниками и чашками какао. Пережив только что ужасное потрясение и даже, можно сказать, трагедию, Витёк набросился на пряники с необычайным аппетитом и съел в три раза больше, чем каждый из математиков, которые толком не могли оторваться от своих бумажек. Помирать – так с музыкой.

А после перерыва они засели ещё на два часа, оказалось, это репетиция четырёхчасовой олимпиады. Так долго он думать не привык, мозги решительно отказались соображать, просто сидел, перебирал свои записи, пока на одном из листочков не увидел почти правильное решение, которое осталось немного подправить. С умным видом попросил у Константина Ильича бумаги и красиво оформил эту единственную задачу. Ничего больше сообразить оказался не в состоянии. Сидел да поглядывал за окно, чувствуя, как желудок с чувством, толком, расстановкой переваривает мятные пряники. Потом они сдали листы, прошли в другую комнатку, где Докторов собственноручно объяснил решения  у доски.

Магницкому выдал белую метку на следующее воскресенье, а в придачу книжку и домашнее задание.

К середине учебного года Виктор решал по воскресеньям не меньше двух задач правильно, к концу же года Константин Ильич выправил ему путёвку в физико-математический лагерь под Новосибирским Академгородком на Обском море сразу на три сезона. А в августе, когда с замиранием сердца уже представлялось возвращение в детдом, ему вдруг предложили ехать учиться в физико-математический интернат при Новосибирском университете.

Университетский интернат оказался чем-то вроде рая по сравнению с настоящим детдомом. Уже там Виктор узнал, что случилось с Юркой, последним из их четвёрки, который не пристал ни к какой группе и не сдался старшим, существовал одиночкой, заимев металлическую вилку из нержавейки, с которой не расставался ни на минуту, как прежде они не расставались друг с другом. Вилкой отбивался от всех подряд; раз отбился, другой, а на третий старшие послали вперёд бывшего другана Коляна, который и получил свои дырки в шее.

Ударивший фонтан крови всех перепугал, и больше всех Юрку, который забаррикадировался в спальне кроватями, отчаянно крича, что панфиловцы умирают, но не сдаются. Вызвали милицию.

 Когда милиционеры вынесли дверь, Юрка в чужой крови и своих слезах накинулся на них с вилкой, стал гонять участкового по спальне, пока не заработал рукояткой пистолета по черепу. Его отвезли в психушку, где он застрял основательно и надолго.

Магницкий навещал бывшего приятеля лет пять назад, тот его не узнал, или сделал вид, что не узнал. А ведь соображал в математике, и особенно физике много лучше Виктора. Каждый раз, когда приходится вспоминать об этом, делается нестерпимо стыдно, что тогда, в первый раз, не взял друга с собой. В юркиных глазах стояла просьба и одновременно недоумение, ведь контрольные по математике Витёк решал хуже,  а пригласили почему-то только Магницкого. Это казалось несправедливым. Конечно, их двоих бы не выпустили из детдома по одному пропуску, но можно было просто сбежать в то воскресенье, а Докторов бы пустил, по крайней мере, первый раз.

 Судьбоносная вешалка Горохова с Петровки могла спасти сразу двух человек.

Много лет спустя, когда уже работал в институте, а жил по-прежнему в университетском общежитии, повстречал незнакомую женщину среднего роста и самой заурядной внешности, которая шла навстречу по общежитскому коридору, улыбаясь при этом, будто родственнику.

Лицо самое обычное, круглое, глаза серые, в домашнем халате, откуда он её знает? Причём тоже как дальнюю, редко видимую родственницу: троюродную сестру или деревенскую тётку, которых на самом деле в помине нет, никогда не было, и теперь уже точно не будет.

Остаётся пять шагов до встречи.

Нос небольшой, ровный, без курносинки, волосы русые, прямой пробор, самое обычное лицо, взгляду зацепиться не за что, в такую не влюбишься с первого взгляда на улице, следовательно, случайное знакомство отметаем с порога. Улыбается. А если он не признает и не назовёт сейчас по имени, что-то неуловимо изменится возле губ, проляжет огорчённая складка, и всё – печаль навеки. Да, именно для таких лиц характерен быстрый переход от радости к печали и наоборот.

Остаётся три шага.

Виктор тоже весело смотрит прямо в глаза, сейчас воскликнет: «О, привет! Сколько лет, сколько зим!». Кто же это? Вместе работали? Нет, никогда. Учились на параллельных курсах? Нет. С другого факультета? Нет. Ходили на танцы? Ни в коем случае. Но знакомы, факт. Он помнит этот быстрый взгляд-полуулыбку, что возникает словно исподтишка. Скользнула и ушла. Ждёт от него, чтобы непременно назвал по имени, иначе не простит, обида будет на всю оставшуюся жизнь.

Два шага. Магницкий открыл рот для восклицания. Лежали в одной больнице? Нет. Отдыхали в профилактории? Нет. Сидели рядом на конференции? Учёных дам под пистолетом не заставишь в таких тапочках ходить. Стоп. Тапочки – это ближе, теплее. Тапочки, вещи, одеяла, простыни, нет, шмутки, узлы, платья, пальто. Боже мой, конечно, пальто! Его ужасное, изорванное пальто – чёрная метка в жизни!

Раскрыл руки для объятий, громко воскликнул:

– Нинка! Какими судьбами?

– Обыкновенными.

Оказывается, она окончила исторический факультет пединститута в соседней области, недавно вернулась в город и устроилась работать в университет лаборантом на кафедру.

 

 

38.

 

 

На утро были назначены грандиозные планы по осмотру пяти квартир, но пламенная ночь требовала сократить программу. Трёх хватит. Даже двух.

Он остановился на самом перспективном варианте: трёхкомнатная квартира в том же доме, где расположен магазин «Хронос».

Совсем бы не встал с постели, да за окнами заработал экскаватор, раздался грохот выворачиваемых из земли труб и бетонных перекрытий. Лежать и слушать это – извините, уж лучше потрудиться на благо фирмы.

Железную дверь отворила седая женщина. Едва взглянув на него, спросила: «Вы от фирмы пришли смотреть?».

– Некоторым образом, да, – Магницкий последовал за хозяйкой объясняясь на ходу, – по объявлению фирмы в газете. Адрес дома указан, первый этаж, трёхкомнатная, обзвонил две квартиры, они не продавались, затем нашёл вашу. Там в газете цена стоит восемьдесят пять миллионов, это верно?

– Да. То есть два миллиона возьмут посредники, нам восемьдесят три останется. Мы через фирму продаём по простой причине: если покупатель есть, они звонят предварительно, говорят, когда придут, и какая-нибудь девочка- агент приводит покупателя, и всё показывает. Но видно, что вы человек приличный, не шалопай какой-нибудь, проходите, смотрите сами.

По сравнению с квартирой профессоров Голубкиных здесь абсолютные порядок и чистота.

Быстренько окинув намётанным взором ванную комнату – испанским кафелем выложены пол и стены, трубы в порядке, сантехника импортная – проследовал на кухню, маленькую, как во всех хрущёвках, но ухоженную, с кафелем над электроплитой. Две комнаты светлые, чистые. Конечно, даже сквозь двойные стекла доносится гул машин.

 Склонил голову набок, слегка нахмурился, чтобы сбить цену, и хозяйка квартиры заметила это, после чего направился в последнюю комнату с зашторенными окнами. На разобранном диване в полутьме сидела маленькая, странным образом скрюченная старушка, напоминавшая паучка, которая тотчас поворотила в его сторону голову, а тело её осталось недвижно согнутым на диване, и спросила, выворачивая шею снизу вверх:

– Катя, кого ты опять привела?

– Это покупатель, Поля, квартиру смотрит.

– Какой может быть покупатель, Катя, когда мы с тобой раз и навсегда договорились, что квартиру больше не продаём, какая же ты всё-таки, Катя...

– Здравствуйте вам, а кто вчера вечером последний раз сказал «продавай»?

– Значит, вчера вечером довела ты меня, Катя. Нет, ни в коем случае, ни в коем случае, боже упаси продавать, на кого я оставлю здесь Павлика с Шуриком? Зря только людей беспокоишь. Вот молодой человек ходит, ноги бьёт совершенно впустую, уж вы нас извините, молодой человек, старух непутёвых, у нас семь пятниц на неделе. Не продаём мы квартиру.

– Ничего, мне большого труда не составило.

 – И объявление своё, Катенька, сними, пожалуйста, из фирмы, чтобы люди зря не ходили.

– Сниму, сниму, боже ты мой.

Оставалось попрощаться и скорым шагом покинуть квартиру.

Следом заторопилась хозяйка, с тем выражением лица, при котором человеку не терпится поделиться сокровенным.

– Молодой человек...

– Ничего не поделаешь, не продаёте, значит, не продаёте.

– Да вот в том-то и дело, что, то продаём-продаём, а как покупатель приходит, сразу пугаемся и не продаём. Вы не представляете, как я измучилась.

– Это ваша сестра?

– Да. И квартира её. Пять лет тому назад умер Полин сын, три года назад – муж, я приехала за ней из Крыма, там остались мои дети и внуки. Вот ухаживаю, теперь и бросить нельзя, и ехать не хочет, я ей говорю: куплю тебе за те же деньги в Феодосии отдельную квартиру поблизости и буду по-прежнему ухаживать, всё равно не хочет. Говорит, как я от могил уеду? А сама уже и на кладбище не может съездить.

– Конечно, Крым – не Сибирь, – согласился Магницкий после минутного раздумья, – там бы всем вам было лучше.

– А вы попробуйте ей втолковать. Иногда вроде бы согласится: а... продавай, едем! Только чуть покупатель придёт – сразу в слёзы: не могу без своих жить, как я их здесь одних оставлю? Вот так и существуем.

 – Глубоко вам сочувствую.

– А что поделаешь? Кто-то должен ухаживать, правда? Три года внуков не вижу, без меня вырастут, скоро и позабудут свою бабушку. Оставьте свой телефон на всякий случай, если что, я вам позвоню. Вы женаты?

– Женат, двое детей, мальчик и девочка. У нас однокомнатная квартира, но в ней с двумя детьми жить совсем невозможно, поэтому сейчас поменялись с моей мамой: она перешла к нам, а мы в её двухкомнатный частный домик. Нужна трёхкомнатная квартира, дети-то разнополые, конечно, хотелось бы второй-третий этаж, но там цены вообще запредельные. Вот мой домашний и рабочий телефоны, по любому можете звонить, если Полина Васильевна всё-таки надумает продавать.

– Эх, надумала бы.

– Я бы помог с погрузкой контейнера и, если нужно, свозить на кладбище попрощаться, тоже можно. Машина – вот она. В принципе, могу и так свозить, сколько нужно подожду и обратно привезу, не такси ведь, можно не торопиться.

– Спасибо. Это мероприятие вряд ли она осилит, но я передам ей ваши слова. Мы бы отдали недорого, за восемьдесят пять, даже за восемьдесят три, если оплатите оформление у нотариуса, вы мне очень симпатичны, сразу видно приличного человека.

«Опять ничего», – думал, садясь в машину, Магницкий.

Съездил по второму адресу, где за худшую по месторасположению трёхкомнатную хрущёвку просили уже девяносто миллионов, а самое неприятное – запах канализации в подъезде.

Заехал в магазин детской одежды, слёзно упросил продавщицу показать детские платья, отвечающие размерам Анжелики.

Продавщица удивилась папаше, однако минуту спустя с растроганным видом принялась показывать платьица, на его вкус слишком простенькие.

– Нет, нет, – сказал он, – всё не то.

– Как не то, вы же сказали – летнее!

– Да, летнее, но главное, чтобы праздничное было, насыщенного цвета, с белым воротничком, не простым, а с вышивкой, что ли... каким-нибудь этаким, с рюшечками, – что такое рюшечки, Виктор не знал, но платье хотел  с ними, в таком платье, по его предвзятому мнению, должна была ходить девочка, похожая на Мальвину, звавшаяся Анжеликой. – Девушка, требуется праздничное платье, в котором невозможно лазить через заборы, рыться в пыли у дороги и шмякаться в грязь. Максимум – бегать по асфальтовым дорожкам в Марьиной роще, или сидеть и кушать мороженое в кафе. Понимаете?

Такое платье, как ни странно, в конце концов нашлось, и хоть было с пояском и несколько тепловатое для нынешней погоды, но не за горами август, и вообще жаркое лето в данной местности скорее исключение из правил.

Он купил его. Главное – цвета платье синего-синего, ультрамаринового, с роскошным воротничком, и по подолу шли... оборочки? Здесь же были приобретены роскошный белый бант и две пары белых гольфиков. Синие сандалеты нашлись в другом магазине, но прежде, чем оплатить в кассу, Магницкий выбил из продавщицы торжественную клятву заменить их, если не подойдут.

– Уж обувь-то покупать надо с ребёнком приходить, мужчина, – раздражённо повторила она три раза подряд прежде.

В ответ ей деловитый господин снисходительно улыбнулся с выражением человека, познавшего на днях смысл жизни.

Заехав на работу, рассказал Ольге про квартиру в доме с магазином «Хронос». Она заинтересовалась вариантом, даже взяла телефон перезвонить как-нибудь: вдруг старушки передумают.

 

 

 39.

.

 

Жёлтый экскаватор с грохотом вырывал из земли бетонные лотки теплотрассы и сами трубы, выворачивал и опрокидывал асфальтовые глыбы вдоль улицы. Вместо тротуара и газона следом за ним оставался глубокий котлован.

Перехода к дому по-прежнему не было. Дом забрызган маслянистой струёй через окна снизу доверху.

Машинист работал с упоением, сквозь стекло кабины было видно, что он широко раскрывает рот и потряхивает ритмично головой: поёт. Не считает себя виноватым, ведь ему приказывают, или просят по-товарищески. Он отличный исполнитель. Ему сказали начинать работу, когда обитатели придут с работы, и он начал, как приказано. А до того сидел и ждал. За работу в вечернее время доплачивают немного больше. А может, и не доплачивают, скорее всего, нет.

Работы нынче немного, за ту, что есть, платят небольшие деньги, но регулярно, это дорогого стоит. Заодно выполняет небольшие поручения: газоны сметёт подчистую, забор сломает, дом растрясёт как следует. Если шеф местными людишками совсем уж недоволен, может и фундамент разрушить у непокорных жителей, осмелившихся протестовать, не боги горшки обжигают, какой спрос с экскаваторщика? Простой же рабочий, наш человек. Вы посмотрите, как непредумышленно заезжает он на юные деревца, снимает сапоги и, невинно улыбаясь солнышку, развешивает портянки для просушки перед тем, как вздремнуть.

Почему не убил сразу?

Навстречу шла женщина. Интересно, догадается она по его глазам, что он мечтает прибить весёлого экскаваторщика? Женщина посмотрела прямо в глаза, задав извечный женский вопрос мужчине, и пошла дальше. Едва ли.

Три шага по дороге мимо экскаватора, затем быстро прыгнул сквозь молодые заросли тополей с дороги на ещё не раскопанный тротуар позади машины, прислонился к стволу тополя и выждал ровно две минуты. Анжелики не было. Никого вокруг.

Наверняка именно этот гад отрезал водопровод и в прошлый раз, заставив старушку пить воду из батареи. Убил старушку за двадцать копеек. Небось, шутки шутил промеж такими же приятелями: пять старушек – рубль! Кому-то оказался нужен дом с территорией под снос, и он сделал. Надо врезать как следует. Посажу один-единственный фингал под глаз. Один. Но большой. Здоровенный фонарь размером с плошку. Пора привыкать отвечать за свои чёрные делишки. Или лучше в ухо? Ой, точно, как я ему сейчас замочу в ухо за безвременно погибшую тётушку, просто симфония заиграет! За растоптанные кустики сирени, за полное обезвоживание, за портянки...

Ещё раз оглянувшись, Виктор взлетел в кабину, как на крыльях.

Его неожиданное появление работяга встретил меланхоличной улыбкой.

– Ты мне фасад забрызгал?

– Так это... того... шланг гидравлики порвался...

– Почему перехода нет у калитки? Я должен через твой ров летать теперь?

– Так это... другое подразделение делает. Вечно опаздывают.

– Другое, говоришь? Но у меня никого под руками нет, кроме тебя, а значит, отвечать будешь ты, скотина исполнительная.

Внутри полыхнул неимоверный гнев, одной левой прихватил экскаваторщика за рукава рубахи, придавил коленом, а правой добрался до горла и сжал с такой упоительной силой, что глаза несчастного мгновенно вылезли из орбит, лицо побагровело, шея стала вытягиваться, как резиновый шланг, загибаясь назад.

Водитель взбрыкнул телом, но Виктор упёрся в приборный щиток и навалился массой подобно тому, как сваливается на лётчика-космонавта десятикратная перегрузка взлёта. Наверное, в детстве он, дурачок, мечтал стать лётчиком, вот тебе как раз случай почувствовать, ощутить, каково крутить мёртвую петлю. Противник выгнулся, подёргался, но слабовато, с Нинкой не сравнить, и слишком быстро расслабленно затих. Стоп машина.

С трудом оторвал клешню от тряпичной шеи. Кажись, заклинило малость, слез с колен исполнителя, в животе того урчал воздух. Опять за трахею схватился, болван этакий, а надо было просто в челюсть, потом в глаз, в ухо и снова в челюсть, но другую. А не суши старушек, гад, что они тебе, бабочки-капустницы, что ли? Освобождённый от чрезмерных лётных перегрузок экскаваторщик завалился на бок.

Вдруг захрапел грудью и с сипеньем судорожно глотнул воздух. Потом ещё, зубами, будто решил откусить пару литров вонючего, застоявшегося в кабине воздуха.

– Раз дышишь, считай, повезло, – молвил Виктор с весёлым облегчением. – Чтобы к концу рабочего дня мостки у калитки были. Понял, киллер-тракторист? Война так война. Не сделаешь – до утра не доживёшь, придушу, как собаку, и не здесь, а на пороге твоего дома, понял? Охрана ведь тебе не положена? Где сотовый? – вырвал из кармана, бросил телефон на гусеницу, с удовольствием раздавил.

– Всё, связи с начальством лишаю. Считай последним предупреждением местных жителей. Действуй по-быстрому, если хочешь выжить в трудных климатических условиях. Сколачивай мостки. Сейчас всем трудно.

Похлопал экскаваторщика по плечу, перебросил пакет с подарками через забор, перелез сам и, никем не замеченный, оказался в своём саду.

«Когда-нибудь это плохо кончится».

 

 

Расставив по всему крыльцу игрушечную мебель, Анжелика играла в куклы.

– Привет, девушки, Иринка дома?

– Да уж, чего ей сделается? – задумчиво спросила Анжелика.

– Действительно, ничего не сделается. Для тебя есть маленький подарочек.

Анжелика крепко зажмурила глаза и открыла рот, высунув язык.

– Нет, не такой. Сейчас шёл-шёл через Марьину рощу, представь себе, встретил зайца. Пробегал мимо по своим делам.

– Зайца?

– Ага.

– Он с ума сошёл? Там же одни собаки с собачатниками носятся.

– Здоровый заяц попался, крепкий, и не трус. Прошлый раз мы с Джинкой гуляли, его тоже встречали, хороший наш знакомый. Так вот этот заяц просил передать тебе от него гостинец, и даже не гостинец, а подарок на день рождения.

– Какой?

– Из леса от портного-ежа. Платье и башмачки.

– Ты принёс?

– Само собой, но есть одна закавыка. Заяц сказал, что пока Анжелика хорошенько не отмоется, платья ей одевать нельзя.

– Да?

– Да. Вот я теперь и думаю: может, тебе лучше его не носить? Спрячем куда-нибудь подальше? Вырастешь, там видно будет.

– Нет, лучше я помоюсь.

– Хорошо. Тогда зови сестру-хозяйку Ирину, пусть греет воду.

Сестра-хозяйка уже стоит на крыльце с недовольным видом:

– Воды нет, сначала натаскай, потом нагрею.

– Четыре ведра хватит, Анжелика?

– Хватит, наверное.

Передав дела домохозяйке Ирине, Магницкий включил телевизор. Сплошные девальвации с инфляциями, смотреть абсолютно нечего. Решил немного подремать, благо экскаватор прекратил работу и дом больше не прыгает. Поспал всего ничего, явились девушки-красавицы показывать обновки.

В голубом платье, с пышными волосами, в белых гольфиках и чудесных башмачках Анжелика смотрелась необыкновенно, чисто ангелочек.

– Туфельки не жмут?

– Немного большие.

– Заяц обещал поменять, если что.

– Не надо.

– Тогда гуляй. В пыль не лезь. Стирать некому, Иринка едва ли будет.

– Да уж это точно, – подтвердила сестра-хозяйка, оглядывая преображённую Анжелику. Повертела выразительно пальцем у виска. – У тебя что, денег девать некуда? Дай мне. Я найду.

– Данке шён, – сказала Анжелика и слегка присела.

– Не стоит благодарностей. Ладно, можете быть свободны, девушки, я отдыхаю и смотрю телевизор.

– Ага, посмотришь тут, весь день этот бульдозерист об асфальт колотится. Заколебал. Я уже устала ждать, когда дом рухнет.

– У него наступил длительный перерыв для приёма лекарств, так что отдохнуть успею, если вы не возражаете.

– Размечтался. Вон опять кто-то у ворот колотится.

– Это не колотится, это в лесу раздаётся топор дровосека. Мостик нам делают персональный для перехода через канаву, поняли? Потому что у отца большая семья.

И тут в груди нехорошо ёкнуло. Независимо от Анжелики, от Иринки, даже помимо экскаваторщика. Просто увидел на экране телевизора знакомую руку, лежащую на полу в морге.

Большой палец искалечен тракторной сцепкой во время строительства завода. Ладонь показали, кадр дёрнулся в смущении, вдруг всё исчезло. Шёл сюжет местной телекомпании про рухнувшую позапрошлой ночью казарму военного училища. Десятый раз показывали одно и то же, как курсанты бегают с носилками у развалин, потом интервью с ранеными из больницы, погибших оказалось больше двух десятков.

В заключение диктор сообщил, что, несомненно, потери были бы много больше, если перекрытия казармы рухнули в какую-нибудь другую ночь, а не с субботы на воскресенье, когда большая часть курсантов находилась в самоволке. Пострадали те, кому некуда было уйти. По итогам печальных событий счастливо избежавших смерти дезертиров не будут подвергать наказанию, короче, амнистируют.

Магницкий набрал телефон Краузе, того не оказалось дома. Позвонил Горкину, трубку взял сын.

– Жарков... – начал неопределённо формулировать фразу, но сын спешил и оборвал на полуслове:

– Сегодня в три часа дня повезут из морга областной клиники на кладбище. Отец с матерью уже уехали туда.

– Жарков умер?

– А вы ещё не знаете? Нам тоже смутно передали: будто бы ночью приехал на завод пьяный, отпустил сторожа, тот вернулся потом к пяти утра и нашёл, что в ангаре на полу стоит метровый слой углекислоты – газ вышел из цистерны, а возле самой цистерны лежит уже мёртвый Жарков, который якобы хотел перекрыть утечку углекислоты, но, будучи нетрезвым, упал и, нахлебавшись паров, умер.

– Пищевая углекислота совершенно безвредна для человеческого организма.

 – Отец тоже так сказал.

 – А почему так быстро хоронят, без расследования?

 – Полный морг курсантов, говорят, некуда девать, мест нет, что ли.

Машина была на стоянке. Виктор поймал частника, пока доехал, уже без пяти минут три. В анатомке скопилась куча народа, и ни одного знакомого лица.

Все что-то требовали от регистраторши, бегали туда-сюда по коридору, женщины рыдали, стояла страшная сутолока. Взмыленные прапорщики лихо ускользали от крестьянского вида мужиков в мятых пиджаках и расстёгнутых на груди рубашках. Один такой комбайнёр прижал прапора к крашеной стене.

– Отдавай сына по-быстрому, наш поезд сейчас отходит.

– Не было команды генерала, – вертелся прапорщик, пытаясь выскользнуть угрём.

 – Наср… на твоего генерала, сам гроб отвезу домой хоронить без этих ваших воинских почестей, не на войне погиб, на кровати во сне зашибло.

Атмосфера в анатомическом зале накалялась с каждой минутой. Виктор не мог добиться от регистраторши, где находится Жарков. Она листала журнал туда-сюда три раза, при этом думала о другом, с опаской озираясь по сторонам.

– Как фамилия, говорите?

– Жарков.

– Чего вы мне голову морочите? Нет его у нас, увезли давно на кладбище.

Помчался к троллейбусной остановке, предчувствуя, что Жаркова больше не увидит ни живым, ни мёртвым. И, как назло, транспорта никакого, край города. Но вдруг рядом приостановились «Жигули», Магницкий открыл дверцу: «До кладбища подбросишь?»

– Доставим в лучшем виде, – рядом с водителем сидел Краузе. – Садись, едем. Мы тоже искали здесь, да он уже умчался в последний путь. Всегда спешил.

– Может быть, успеем.

Но не успели. На шоссе встретили машину Горкина, который возвращался с кладбища. Он вернулся показать место, где похоронен Жарков.

Глядя на маленький, аккуратный холмик с цветами и венками, Виктор почувствовал себя участником сюрреалистического театра абсурда, следуя которому необходимо принять за аксиому, что здесь закопан Жарков, и вести себя в соответствии с этой чушью. В это просто невозможно поверить, но возражения никем не принимались.

Возле могилы на корточках  медитировал физик Зотов, рядом на земле стояла японская магнитола.

Зотов открыл глаза:

– Что, недалеко уехал? Говорил тебе, обожди. Теперь кворум есть, давайте будем прощаться, объявляется минута молчания, – нажал кнопку магнитолы, и полилась та самая райская музыка, которая звучала ночью из сломанного радиоприёмника в его комнате.

 Поражённый совпадением, Магницкий замер. Представить Жаркова живым несравнимо проще, нежели мёртвым, тем более, что мёртвым он не счёл нужным показаться. Только кисть руки, лежащая на полу анатомки, и то по телевизору. Молиться Виктор не умел, закрыл глаза и представил живого приятеля.

Возник Жарков откуда-то слева, быстро вошёл в кадр, заняв свободное место рядом с Зотовым, оглядел всех по очереди с высоты своего роста, смешливо и снисходительно щурясь, и как бы говоря: «Что, братцы-кролики, собрал я вас опять?».

По всему было заметно, что он довольно равнодушно относится к феномену собственной смерти: привычно пнул ногой памятник, как в прежние времена бил по стойке ЭВМ, проверяя на прочность контактов платы памяти.

Удовлетворившись состоянием конструкции, с интересом рассмотрел выгравированную надпись, разворошил венки, читая траурные ленточки, подмигнул Виктору, кивнув на млеющего в трансе Зотова – вот, мол, опять шаманит наш студент в рабочее время. Зевнул (сколько можно дурью маяться?), похлопав по рту ладонью, махнув ею же на прощанье, быстро удалился, не раскрыв причину своей гибели, и не оставив даже малейшего намёка.

– Ну вот и все, –  Зотов отключил магнитолу.

– Что за музыка? – ещё не веря собственным ушам, спросил Магницкий.

– Композитор Свиридов написал, – охотно пояснил физик, – еле отыскал запись. Едем как-то в машине, давно дело было, в том году ещё, вдруг эту музыку по радио передавать стали. Жарков слушал-слушал и говорит ни к селу ни к городу: «Когда помру, её включите на моих похоронах, ясно?». Единственное завещание и оставил, грех не выполнить.

– А помните, он с нами на пикнике попрощался? – пролепетал Краузе. – Как чувствовал.

Горкин наклонился поправить венки:

– Да, уж любил почудить. Видел я его лицо сегодня, ну, знаете, – покрутил головой и поморщился...

– Что?

– Весь чёрный.

– От углекислоты?

– Ага, от неё. Если бы от пищевой углекислоты чернели, все наши фигуристы давно бы превратились в негров вместе со своими тренерами. Это же не отрава. А лицо у него, братцы, было, – Горкин снова неопределённо поёрзал глазами по сторонам – ...чёрт знает какое. Нечистое это дело, вот что я вам скажу.

– Разберёмся, будьте уверены, – пообещал Зотов, ни на кого не глядя.

От чрезмерной аккуратности и правильности могилы Виктору чудилось, что всё происходящее – кем-то затеянный аттракцион, возможно, даже самим Жарковым, ну не мог он лежать здесь, человек без рамок и условностей. Вот сейчас сзади хлопнет по плечу. Обернулся.

Охранники частного кладбища пристально разглядывали припозднившуюся компанию. Вернулись к машине. Горкин откупорил бутылку кагора. Выпили по рюмке за помин души.

Жена Горкина скомкала газету, зажгла один конец и заставила всех подержать над огнём руки.

– Неуёмный был человек Жарков, – сказала она, – баламут.

– Да, многонько дел натворил, – согласился Горкин, – очень много. Не один год будут головы ломать, каких он тут узлов навязал. Только вёл себя опрометчиво, при всей своей башковитости.

В столовой, где проводились поминки, Виктор разглядел среди присутствующих Котомкина и Ольгу.

Котомкин уже принял полстакана, печально вывернув брови, посасывал ус, намоченный в стакане водки.

 – Садись рядом, вмажем, как полагается, чтоб земля была пухом.

– А где Стефан? – спросил Магницкий Ольгу.

– Уехал.

– Так быстро?

– А что теперь ему здесь делать?

– Действительно, что же теперь будет с жарковскими открытиями и изобретениями?

– Это ты у меня спрашиваешь?

– Да нет, вслух мыслю.

Магницкий успел переброситься парой слов с женой Жаркова, которая сказала, что в сейфе нашли только долговые обязательства перед банком, завод оказался весь в долгах, его сейчас вообще опечатали, а в дальнейшем собираются банкротить. Никаких бумаг из области научных разработок нигде не оказалось. Но, может, что ещё и отыщется.

– Ни с чем приходим в этот мир, ни с чем уходим, – подвёл итоги Котомкин по выходе из столовой. – Как это грустно. Боже мой, и когда только кончится жара? Да, это, Виктор, передавай привет Джине. Скажи ей, что я её помню. Большевистская собаченция, между прочим, молчком хвать-хвать! И полруки как не бывало. Вот зараза, до сих пор болит.

 

 

 

 

 

 

 

 

40.

 

 

Он снова начал захаживать на работу в обеденное время, тем более, что деньги закончились, но обедами здесь больше не пахло.

Новозеландский дух тоже постепенно выветрился. Некоторое время они с Ольгой разговаривали не глядя друг на друга, потом жизнь взяла своё, взаимный холодок улетучился, и Ольга принялась даже покрикивать:

– Где прошлялся целое утро? Квартиру нашёл?

– Никак нет, ездил по двум адресам, ничего интересного, а цены безбожно задирают.

– Элементарно, народ разнюхал возможность продать первый этаж под магазины. Вся проблема заключается в том, что не так просто потом жилое помещение переделать в нежилое, требуется согласие соседей. Сегодня звонила Екатерина Васильевна. Они опять продают квартиру. Я представилась как твоя жена, это ничего?

– Да мы привычные. Кстати, где сейчас Стефан?

– В Москве.

Виктор полагал, что американец давно слинял в свою заграницу, а оказывается, патентовед поблизости топчется.

– И ты с ним общаешься по телефону?

– Почти каждый день.

– При случае поинтересуйся, куда девались жарковские разработки, по поводу которых он приезжал.

– А они были, эти бумаги?

– Думаю, да. Но Стефан должен знать точнее, раз собирался нам визу делать. В противном случае с чего бы ради стараться?

– Не знаю, мне лично он ничего на этот счёт не говорил.

– Рвал бы когти, пока не поздно, органы, небось, тоже заинтересуются.

– Мне визу оформляет.

– До Новой Зеландии?

– До неё. Рабочая виза.

– А, ну да, естественно. Не пропадать же добру. Наверное, едешь всё-таки по личным обстоятельствам?

– Какой ты дотошный, а по каким же ещё обстоятельствам наш человек уезжает в другую страну, если он не дипломат и не президент? Конечно, не по общественным. Давайте, товарищ Магницкий, договоримся так. Нам предстоит провести последнюю риэлтерскую операцию на высоком уровне взаимопонимания, к тому есть все условия, и заработать на этом немножко денежек. Понимаешь, я деловая женщина, которая поедет не к кому-то в гарем, а свободным человеком с определённой суммой в кармане, которой бы хватило на первое время, пока не освоюсь. Я не хочу зависеть ни от Стефана, ни от кого бы то ни было, кто бы и что бы себе ни воображал по этому поводу.

– Понятно.

– Деньги нужны как мне, так и тебе. В этом наши интересы совпадают, поэтому предлагаю  поднажать напоследок. Значит, так, для старушек мы муж и жена, у нас двое детей, хорошо, что ты придумал разнополых, придерживаемся этой версии и впредь. Своих денег на квартиру у нас нет. Их даёт мой отец, берёт в банке под достаточно высокий процент, но это его заботы, сам он армянин, живёт пока в Ереване, но переезжает сюда в нашу маленькую квартиру, а нам берёт трёхкомнатную. В свою очередь, банк выдаёт ссуду не более 50 процентов от покупки, поэтому в нотариальных бумагах нам необходимо указать сумму 130 миллионов для выполнения этой формальности. Госпошлину со всей суммы мы оплачиваем полностью, пусть старушки не беспокоятся.

– Зачем такие сложности?

– Наши армянские друзья готовы оплатить до 130 миллионов, плюс расходы на оформление, плюс небольшой гонорар нам. Вот мы и сделаем документы на сто тридцать миллионов. Старушки не должны контактировать с покупателями.

– Круто.

– Да, бабушкам говорим, что кредит будет выплачивать мой отец, поэтому и квартиру оформляем на него, таковы условия банка. Квартира является залогом. Как ты думаешь, похожа я на армянку?

– При условии, что мама белоруска.

– Хорошо, папу-покупателя зовут Гарик Аветисян, ты должен помнить имя тестя. А ну, повтори.

– Папа Гарик. Мама Гарик, Гарик тоже я. Семья Аветисян: семнадцать ребятишек и один горшок. Слушай, а давай наврём, что у нас в Баку ещё осталось трое маленьких детей, которых мы не смогли вывезти, так как они находятся у твоего прежнего мужа, азербайджанца.

– Не оскорбляй мои национальные чувства.

– Да здравствует гора Арарат – самая армянская гора в мире!

– Вот так-то лучше.

 

На этот раз Полина Васильевна не сопротивлялась продаже квартиры.

Если прежде она показалась похожей на хилого паучка, то нынче Виктор нашёл гораздо больше сходства с печальной черепахой: руки и ноги шевелились, тело согнуто, из-под него вывернута шея.

Она передвигалась по кровати, неотрывно глядя на них с Ольгой большими, когда-то красивыми глазами, из которых иногда выкатывалась крупная слеза. Екатерина Васильевна тут же промакивала платочком.

Ольга говорила без умолку. Когда обращала взор к Виктору за подтверждением своих слов, какой её папа чудесный человек, что даёт им деньги, а сам оказывается в долговой кабале перед банком, потому что платёжеспособен, а они нет, то, согласно сценарию, Магницкий начинал энергично кивать головой.

Старушек, похоже, мало интересовали подробности про армянского папу, во всяком случае, слушали довольно рассеянно.

– А у вас мама здесь? – неожиданно заинтересовалась Полина Васильевна, глядя на Виктора мокрыми глазами, пока Ольга переводила дух и набирала побольше воздуха перед очередным своим словоизвержением.

– Да,  у неё небольшой частный домик, где мы  обитаем на окраине, а она пока в нашей однокомнатной квартире.

– Очень тесно, всего две маленькие комнаты, ни развернуться, ни повернуться, – пожаловалась Ольга.

Но не нашла поддержки у Полины Васильевны.

– В родительском доме тесно не бывает.

Ольга  зашла с другого фланга:

– У нас удобства во дворе. Я из Армении приехала в Сибирь, и никак не могу привыкнуть раздеваться на сорокаградусном морозе.

– Это конечно, – согласилась Екатерина Васильевна, – конечно, само собой разумеется, вам нужна благоустроенная квартира, простыть да заболеть недолго, мучайся потом всю оставшуюся жизнь, – и посмотрела на сестру.

– Вы будете здесь жить все вместе? Маму тоже с собой возьмёте?

– Маму? – удивилась Ольга.

– Да, маму обязательно, – сказала Полина Васильевна, обращаясь к Виктору несколько просительно, – она, естественно, будет отказываться, если вы ей предложите, но не слушайте, перевозите её сюда и живите все вместе.

– Разумеется, – они с Ольгой переглянулись, будто только что им подсказали чудесную идею.

– Домик её тоже не продавайте. Летом мама будет там жить с внуками, на грядках копаться, а зимой здесь – где ужин приготовит, где с ребятишками уроки поделает.

– Мы так и думали вообще-то.

– Ваш папа ведь не против?

– Да нет, ну что вы, мой папа чудесный человек. Он только «за».

– Вот и хорошо, – задумчиво произнесла Полина Васильевна, глядя на молодое поколение снизу вверх мокрыми глазами. А мы скоро поедем. Я так и не побывала на кладбище, – с упрёком сказала она, обращаясь к платью Екатерины Васильевны.

– Но, Поля...

– Мы поможем, Виктор завтра же свозит вас на кладбище. Виктор, часов в двенадцать подъедешь сюда?

– Конечно.

– Вот и хорошо, а я пока займусь документами, если позволите.

Когда сели в машину, Ольга распланировала последующие действия:

– Всё оформление беру на себя. Твоя задача – Полина Васильевна, она не должна передумать в эти три дня. Цветов обязательно нужно купить от нас, живых и искусственных. Замечательно скамеечку бы сделать, возьми доску и пару столбиков в багажник, лопату не забудь, молоток и гвозди, сможешь скамеечку смастерить?

– Попробую.

– Пообещай, что будешь ходить каждый год, что у тебя родственники недалеко похоронены. Если мероприятие хорошо пройдёт, отступать им будет некуда, а я сейчас начну крутиться по оформлению, как винчестер. Забрось меня к нотариусу, потом в бюро технической инвентаризации, потом в магазине краски купишь, и домой – делать скамеечку.

 

 

 

Экскаватор вёл раскопки теплотрассы возле соседнего дома.

Напротив калитки через яму перекинут мостик в три доски шириной, и даже с перильцами. Попрыгав для проверки на прочность, Магницкий приветствовал бывшего врага жестом немецких антифашистов: «Рот фронт!!!», заново восторгаясь энергичностью немецкой лингвистики и артикуляции, а заодно подавленной, но совершенно неистребимой оральной сексуальностью московских шоколадниц, введших словосочетание в русскоязычный обиход под видом торговой марки.

Распахнул калитку, вошёл в ограду, с удовольствием окунаясь в прохладную свежесть сада.

У крыльца загорала в малоформатном купальнике Иринка. Привязанная к перилам Джина отлёживалась в теньке под стеной дома, благодушно развалясь в свежевырытой яме и помахивая невероятно роскошным жёлто-белым хвостом. Девочки были в сборе, за исключением Анжелики. В ярко-зелёной травке прятался тазик с замоченным новым синим платьем. Виктор поморщился. Ну, это дела женские, вникать не будем.

– Девочки, добрый день!

– Немного опоздал, к нам гости приходили, радисты какие-то, что-то там, радио, что ли, на крыше ремонтировали, так долбились, что даже куски шифера вниз летели.

– Какие радисты? Зачем пустила?

– Так они книжечки показали. Потом лестницу взяли и залезли на крышу. Что я могла сделать?

На крыше его поразили результаты трудовой деятельности работников городского радиовещательного узла, заменивших железяку, к которой крепился радиопровод. Для этого им потребовалось расколотить два листа нового шифера, вскрыть крышу и прибить здоровенными костылями свой дрын к балке. После чего посчитали свою работу законченной и благополучно испарились, а жаль, что он не прихватил их на горяченьком, как друга-экскаваторщика. Объяснил бы мигом при помощи самых простых подручных средств, как нехорошо обижать маленьких людишек, живущих в своих гнилых частных домиках, заставил бы поработать ещё немного. Виктора охватила ярость.

Неужели снова происки Пасечника? Или таков общий стиль отношений всех крупных организаций без исключения с частным населением? Частное – ничто, общественное – всё. Они доведут его когда-нибудь до ручки, он им устроит красный террор в отдельно взятом городе!

Не помня себя от злости, Магницкий бросился к проводам, готовый перекусить голыми зубами, выдрать с корнем металлическую штангу. Чёрт, уничтожают даже минимальную возможность нормальной жизни! Прекрасно видели, пакостники, что новый шифер уложен, нет, пришли, нагадили и ушли!

Ах, если бы застать их здесь! Ничто бы не удержало, удавил бы всех по очереди: брал за глотку и душил, брал и душил, душил, душил, душил… Его руки скрючились, хватая воображаемые шеи всех работников радиотрансляционного узла, но рядом пребывали одни лишь обломки шифера, кусок которого Виктор метнул вослед врагам.

Вращаясь вертолётным пропеллером, кусок ушёл в сторону экскаватора, где с громким треском разлетелся, ударившись о выхлопную трубу. Экскаваторщик выскочил из кабины, как ошпаренный, воздел руки кверху, чем, мол, теперь провинился? Не к богу апеллировал, к Магницкому.

– Так ему и надо, подлецу! – крикнул, выскакивая из своего «окна» в одной простыне на красном разгорячённом теле отставной капитан Василий, которого тоже доконали шум и вибрация, плохо влияющие на все жизненные процессы без исключения. – Молодец, бомби их прямой наводкой к чёртовой матери! Копают и копают, роют и роют, к зиме всё везде разроют окончательно, подонки, ни тепла, ни воды не будет!

Как и Василия, метателя здорово трясло, он чувствовал, что вот-вот потеряет над собой контроль, вывернет радиоштангу вместе с балкой, потому, не соблюдая никакой техники безопасности, отмахиваясь от провисших проводов, бросился подальше от улицы к дворовому краю крыши, и завопил:

– Анжелика! Анжелика! Анжелика, где ты?

Маленькая дрянь вылезла из-за кустов смородины, на ней были только грязные трусы и голубые праздничные туфли, но сам вид этого ужасного создания природы сразу его успокоил, сердце перестало колотиться. Вытер пот со лба, уселся на край крыши, начал слегка побалтывать ногами. Господи, стоит ли беситься из-за ерунды? Да чихал на это дело с высокой колокольни!

Анжелика вдохновенно ковыряла в носу, позабыв о всякой субординации, как специально напрашивалась на суровый отеческий выговор. И, естественно, Виктор не смог его не произнести, с жуткой мукой в голосе.

– Анжелика... ты… запачкала платье?

– Запачкала – не то слово, она его увозюкала  как половую тряпку, да ещё вдобавок порвала, – как всегда, совершенно напрасно вторглась в разговор Иринка.

– А ты замочила моё синенькое платьице с оборочками в грязном тазу, да ещё в зелёной воде из бочки, в которой пьявки водятся.

 – В чём мне ещё замачивать, когда воды в доме нет? Ведь никто не сходит и не принесёт.

Магницкий элегантно спрыгнул с крыши.

– К нам можешь с ведром больше не бегать. Наталья Савраскина приказала не пускать тебя на кухню.

– Куда же идти?

– Куда дядя Генрик всегда ходил, туда и ты иди. Ближайшая водоколонка за кинотеатром. Мостик через яму есть. Так что ничего страшного.

– А поближе нет нигде?

– Дядя Генрик стариком был, но ходил и не жаловался. В субботу однажды три фляги подряд привёз, за картошкой ещё на базар поехал, рюкзак  притащил, и всё, к вечеру парализовало. В кладовке тележка имеется, на ней фляга молочная – бери и топай, небось не рассыплешься.

После троекратного путешествия с флягой его не парализовало. Иринка замочила платье в чистой воде, Анжелика залезла на чердак, где нашла новые игрушки, Джина дрыхла с храпом у крыльца под ставший привычным вой с каждым часом удаляющегося экскаватора. Слава богу, от ремонта остались листы шифера, есть чем залатать дыру.

– Когда меня дома нет, вы запирайте калитку на палку и никого не пускайте, – выговаривал Магницкий Иринке. – Понятно? Говорите: хозяина нет, когда будет, тогда и приходите, предварительно договорившись по телефону.

– Между прочим, я тоже хозяйка.

– Это будущее покажет, – Магницкий внимательно оглядел Иринку и снова удивился. – Послушай, возможно, не в своё дело лезу, но, мне кажется, у тебя лифчик стал на пару размеров меньше, чем прежде, это оптический обман? Или прекрасное содержание растёт как на дрожжах?

– Дурак.

– Извините.

– К тому говорю, что ты ничего не соображаешь, поэтому можешь не извиняться. Я беременна.

– Поздравляю. Вот оно что, ну тогда ясно. Вопросов больше не имею.

– И напрасно. Тебе бы следовало быть более любопытным и узнать, кто будущий отец.

– И кто же будущий отец?

– Ты.

– Как интересно. Подробнее, пожалуйста.

– Ничего интересного, сплошная проза жизни. Мы живём с тобой вместе? Живём. Ведём совместное хозяйство? Ведём. Весь квартал в свидетелях. Так что не отвертишься, дорогой папуля.

– Не собираюсь я вертеться. Такая красивая девушка оказывается моей женой, не вижу причин для страданий. А кто же настоящий отец?

 Иринка недоверчиво оглянулась.

– Чего придуряешься, сам знаешь, ты же его бил тогда, чуть не придушил мальчишку, как кутёнка.

– А, Серёга. Смотри-ка, значит, не случайно спасала милого, долбанув меня дубиной. А то я думаю, размышляю: с чего бы? Совет да любовь, неплохой парень, боевой, в армию пойдёт – танкистом будет. Зачем тогда я? Выходи за него замуж.

– За этого дурака? Офонарел? Лучше аборт сделать, чем с таким болваном жить!

– Но ведь я тоже дурак, по-твоему?

– Не полный.

– Спасибо. Значит, если правильно понимаю ситуацию, спать ты будешь с ним, а детей воспитывать мне поручишь?

– Можно и с тобой, если поженимся. А если нет, алименты платить придётся, уважаемый папулечка. Не отвертишься.

– На редкость добропорядочная девушка, а так ни-ни? Ни поцелуя без любви?

Иринка смотрела на Виктора с женской жалостью.

Так многодетные бабы смотрят на деревенского дурачка перед тем, как подать ему пирожок с картошкой на Троицу у кладбищенских ворот. Не хватало только белого платочка с узелком на подбородке и, естественно, какой-нибудь приличной одежды на это загорелое до восковой зрелости тело, например, сарафана.

– Кстати, дорогая моя, есть ведь и генетические способы проверки отцовства.

– В законе нет. Там про совместное ведение хозяйства, понял? И если отказываешься от воспитания ребёнка и совместного проживания в браке, изволь, дядя, плати алименты. Про алименты тоже есть закон. А про генетику нет.

Прогнать прямо сейчас? Восстановить статус-кво? Но вряд ли это разрешит создавшееся положение вещей, скорее, осложнит. Увы, по всей видимости, мадемуазель действительно на сносях.

Мило беседуя друг с другом, сожители вернулись к своим занятиям. Иринка принялась стирать платье Анжелики. Он привязывал к листам шифера верёвки, поднял на крышу,  Джина смотрела наверх, одобрительно помахивая хвостом. Все вместе действительно походили на маленькую дружную семейку, занятую совместным ведением хозяйства. Неужели и впрямь отцовство припаяют?

 

41.

 

 

Проснувшись около  трёх ночи, Магницкий включил свет, и от нечего делать принялся ходить по комнате, слегка поколачивая комаров, число которых несомненно уменьшилось по сравнению с июньским, но всё ещё оставалось вполне достаточным, чтобы досадить такому малокровному человеку, как он.

К чему-то вспомнил, как в осьмнадцатилетнем возрасте  возмечтал создать семью. Безликие образы Мамы и Папы давно поблёкли на заднем жизненном плане, перестали занимать мысли своим более чем вероятностным существованием. На смену предыдущему никак не проявившему себя поколению родственников приплыли иные образы.

Во-первых, тоненькая, стройная жена-девушка, с неопределёнными чертами лица, которое иногда приобретало совершенно отчётливый вид, например, соседки по сидению в трамвае, а большей частью находилось в состоянии романтичной расплывчатости.

Во-вторых, маленький ребёнок, неуверенно и быстро переставляющий ножки, когда ведёшь его за руку. Этот бесполый карапуз в белых трусах любил пошуметь в саду, да, к слову сказать, Магницкий изначально мечтал со своим семейством жить в тихом маленьком домике с садом.

 И вот, следуя замыслам, действительность приняла облик, схожий с мечтой, но с точностью до наоборот.

Когда надоело охотиться за комарами, вздумал среди ночи выгулять Джинку и сам немного развеяться.

Вырвавшись на свободу, собака рванула галопом под горочку, да ещё в темноте, да к тому же по дороге с открытыми канализационными люками. Не бег – игра в русскую рулетку.

Вдруг резко затормозила, и он, налетев на твёрдый копчик, сказал: «Ой!». Джина оглянулась с презрительным выражением: подумаешь, неженка выискался, и тут же посмотрела вправо, откуда струился зеленоватый туман и где её сильно интересовало нечто.

Луна находилась в сильном ущербе и облаках, туман вперемешку с дымом стелился по дороге и пешеходному тротуару. Было довольно холодно. Чувствовалось приближение скорых утренних заморозков, от которых быстро желтеют огуречные плети, и тогда старуха Савраскина спешит собрать все своих шесть огурцов, произраставших у стены сарая на  грядке, дабы не сгнили окончательно.

Среди тумана и невесть откуда взявшегося дыма, прямо на тротуаре, стоял диван. Сидящий на нём мужик в полушубке и почему-то пимах безмятежно курил папиросу, никуда не думая торопиться, будто  жил здесь всегда среди фотогеничных клубов с неведомых времён до сих пор, и будет ещё очень долго и счастливо существовать в прекрасном настроении.

В глубине двора дымились останки небольшого казённого двухэтажного домика.

– Никто не угорел? – поинтересовался Виктор у диванного мужика в нагольном полушубке.

– Не... все спаслись, слава богу, – отвечал тот, почти полностью исчезая в тумане, только на проезжую часть свешивалась нога в валенке, – оно ведь с чердака началось, или с крыши, пожарные говорят – короткое замыкание. Короче, проводка старая замкнула, и пошло и поехало, но, слава богу, все успели выйти, всех разбудили, и вещички вынесли, время было. Чёрт, одно плохо – валенки намокли, пожарные воды по колено кругом налили. Нормы-то не знают.

Из тумана выплыли ещё несколько сидящих на вещах людей. Они дремали, будто путешествуя не по своей воле  куда-то, неведомо куда.

– Сгорел клоповник, – пояснил мужик довольным тоном, – обещали к утру машину дать, перевезут нас в  общежитие.

– Ничего, потерпите год-другой, там, глядишь, и отдельные квартиры получите как погорельцы, только район не выберешь, куда-нибудь на окраину заселят.

– По закону обязаны дать. Посмотрим. Некоторые и пять лет ждут. Никуда не денешься. А я бы и на Черёмушки согласился с превеликим удовольствием. Ждать будем, а в этом сарае и ждать было нечего, разве когда бревном по голове приедет.

Магницкий с Джинкой устремились привычным путем в Марьину рощу. Когда возвращались, уже рассвело. Погорельцы всё ещё дремали на узлах. Никто не торопился перевозить их даже в общежитие, ситуация начинала приобретать трагические тона: а вдруг закон не работает по нынешним тяжёлым временам?

Человек в полушубке спал на своём диване поперёк тротуара, лицо его было мирным, как у фронтовика, вернувшегося домой, и таким же удовлетворённым. Огнеборцы потрудились на славу, превратив пожарище в чёрное угольное болото. С обугленных брёвен капала вода, ни одной струйки дыма не поднималось над развалинами.

На завтрак было подано новое блюдо: пшённая каша с тыквой и курагой. С удовольствием его поглощая, он внимательнейшим образом изучил Иринкин живот, но ничего предосудительного с точки зрения общественной морали пока заметно не было.

Если ситуацию рассматривать не предвзято, абстрактно, то внешне  очень даже хорошенькая девушка, к тому же каши готовит – пальчики оближешь, не говоря о жареной картошке на подсолнечном масле. Познакомься он с ней на общежитских танцульках, без сомнения, очень  бы ему понравилась, и чёрт знает, что могло впоследствии из всего этого выйти.

Однако ныне ситуация складывается несколько иначе, уж слишком хорошо Магницкий знает девицу-красавицу, чтобы жить с ней рядом, пусть даже в соседних комнатах. Следовательно, необходимо что-то срочно предпринять: либо выгнать вон с небольшим выходным пособием, либо уйти самому. И в том, и в другом случае следует признать полное собственное поражение, а меж тем совместное житьё становится невозможным.

– Чего выпялился на моё пузо? Боишься, да? – довольно засмеялась Иринка. – Если бы ты на мне женился, то никакого суда не надо, пусть дом остаётся твоим, мне он не нужен. Было бы очень здорово. Я очень хорошая любовница, ты многое теряешь, что от меня отказываешься.

Зазвонил телефон, Иринка сняла трубку.

– Профессор Голубкина тебя просит.

– Виктор Фёдорович? Это Галина Михайловна. Я звонила на квартиру, но там какие-то люди делают ремонт, и вот решила воспользоваться одним из тех дополнительных телефонов, которые вы мне давали, чтобы поблагодарить вас за все хлопоты.

– Не стоит благодарностей, Галина Михайловна. Как вы поживаете, как ваш муж?

– Нас прекрасно устроили. Сейчас на даче в сосновом бору, недалеко плещутся волны моря, если закрыть глаза, то возникает совершенно прелестное, незабываемое впечатление Рижского взморья. Вы были на Рижском взморье?

– Не довелось.

– А я два раза, и по какому-то совпадению оба раза без Иннокентия, просто ездила на конференции. Незабываемое время, знаете ли. Сейчас мы тоже без него. Иннокентий нас недавно оставил. Да, да, представьте себе, как это ни печально. Он, голубчик, затосковал, не нашёл себя на новом месте. На даче ему, знаете ли, не нравилось, сколько ни говорила закрыть глаза и просто сидеть и слушать плеск волн, не хотел этого делать.

– Глубоко сочувствую и соболезную.

– Не надо, голубчик, мне очень комфортно здесь живётся. Думаю дотянуть лет до ста, не менее.

Она положила трубку.

Виктор тотчас перезвонил Ольге, сообщил про звонок профессора Голубкиной и смерть её мужа тоном работника похоронного бюро.

– Царствие ему небесное, большой был повеса, – сказала Ольга. – Что теперь плакать, слава богу, пожил достаточно, нам бы столько.

– Ты не понимаешь...

– Да всё я прекрасно понимаю. Приезжай, и тебе объясню.

Садовые ромашки погибли во время пикника, пришлось остановиться на флоксах. Из них удалось подобрать букет, содержащий неправдоподобные расцветки. Засунул мимоходом в туфли две лишние стельки на всякий случай, если вдруг отправятся гулять по вечерним улицам пешком, обернул букет бумагой и положил на соседнее сиденье.

В салоне запахло, как в большой клумбе после вечерней поливки.

Интересно понять, есть ли в том, что он на целых два сантиметра ниже Ольги, божественное провидение, или нет, и вообще в чём именно есть божественное провидение в мире? Если есть и во всём, то, как ни крути, это провидение порядочная скотина.

– Это вам, – сказал Магницкий, вынимая флоксы из-за спины, как шулер карты, и протягивая их Ольгиной маме, когда она открыла дверь.

– Как мило с вашей стороны, мне лет тридцать уже никто не дарил флоксы и сирень. А между прочим, флоксы и сирень с детства мои любимые цветы.

– Виктор – главный садовник нашей фирмы.

Ольга решительным жестом направила гостя на кухню, мимо расставленных вдоль стен огромных пластиковых чемоданов.

Провидение продолжало пакостить на каждом шагу, у него имелась свобода выбора, и оно пользовалось ей совершенно бездарно.

Смерть доцента Голубкина оказалась не просто горькой пилюлей, скушав которую, Магницкий почувствовал недовольство своей новой профессией, даже если представить себе, что доцент мирно отдал богу душу у себя в постели, под неусыпным наблюдением лучших врачей местной поликлиники, тут не пилюлей пахнет, а кое-чем похуже. Старик умер через неделю после переезда, когда узнал, что в обители его любви организован продовольственный магазин. Значит, новость здорово потрясла, не зря затосковал.

Гнёздышко разрушено навсегда, сгорело, исчезло, испарилось с лица земли. А Виктор чувствует себя скверно, ибо к данной смерти имеет самое непосредственное отношение. Он получил деньги за то, чтобы старенький любовник побыстрее убрался из своей квартиры и умер. Помогая грузить вещи в контейнер, дабы поскорее свезти старичков на вокзал в последний путь, теша их пустой надеждой, что здесь разгорятся новые страсти, которые они передают, как эстафету, вместе с квадратными метрами. И такое фиаско!

Бабушка прижилась, потому что рядом сын с внуками да ещё шёпот Обского моря, так похожий на шелест далёкого Рижского взморья, где в женском прошлом явно имелось нечто бурное, под стать её неукротимому темпераменту. Неугасимое, с горячим эстонским парнем. Она ушла в иные воспоминания. У неё оказался запасной вариант, старик же потерялся, съехав с места, осенённого многолетним жизненным теплом, непосредственно в могилу.

Приблизительно в таком ключе Магницкий выразил своё мнение Ольге, оказавшись на кухне.

Он был усажен за стол к тарелке салата из кальмаров. Ольга молча слушала.

– Насколько я могу тебя понять, ты предлагаешь срочно прекратить нашу деятельность только из-за того, что некоторые пожилые люди могут умереть после переезда?

– Не потенциально могут умереть, а вполне конкретный человек умер через неделю. Полина Васильевна тоже дышит на ладан, а мы ей напоследок устраиваем путешествие за три моря. Я могу гарантировать, что не пройдёт и месяца после этого переселения, как она отдаст концы.

 – Все люди смертны. Ты человек, значит, тоже когда-нибудь умрёшь, не бери на себя слишком много. Они сами принимают решение: ехать им или оставаться. За шиворот мы никого не тянем, наша скромная задача – помочь людям продать, обменять или купить квартиру и проследить, чтобы всё было сделано в рамках закона. Получив при этом некоторую заработную плату, разумеется. Давай оставим эмоции в стороне.

– Но ты не можешь не согласиться с тем, что мы их разыгрываем. Без нашего мини-спектакля покойный доцент Голубкин не поднялся бы на крыло в свой последний полёт. И Полина Васильевна тоже.

– Дорогой мой, их сын желал переезда гораздо сильнее, чем мы. Да, помогли ему, но это было их совместное семейное желание переехать. И сестра Полины Васильевны разве не достойна жить рядом со своими детьми и внуками, а между тем уже три года ухаживает за лежачей больной, и заметь, делает это на восьмом десятке. Что будет, если она завтра умрёт, что тогда станет с Полиной Васильевной? Переезд в какой-нибудь областной дом престарелых, и кто даст честное благородное слово, что там она будет иметь такой же уход, как от родной сестры?

– Зачем тогда врём?

– Чтобы получить заказ, чтобы он не достался другому пронырливому дяде, понял?

Магницкий сказал: «Да».

 – Отлично. Мне только кажется, в будущем тебе лучше подыскать себе место на госслужбе. Небольшая ежемесячная зарплата, домик с садиком, молодая жена, что ещё надо человеку на старости лет?

– Немедленно соглашусь, если ты займёшь место молодой жены в домике с садиком.

– Нет, я по натуре слишком самостоятельная женщина с характером, чтобы составлять чьё-то счастье вообще, кроме своего собственного. Счастье – это иллюзия, за которой не стоит гоняться открыв рот, хотя и уклоняться от него нечего, если вдруг ненароком вздумает посетить.

– Но ведь Стефан не слишком честный человек, если все бумаги Жаркова исчезли.

 – Стефан – деловой человек, об этом можно судить по факту быстрого оформления визы. Ты видел эти бумаги? Может быть, их вовсе не существовало в природе?

– Стало быть, решение окончательное, уезжаешь?

– Ты как моя мама. Она задаёт этот вопрос каждые пятнадцать минут трагическим голосом. И каждый раз с неподдельным интересом заглядывает в глаза. Отвечаю: я уже купила билет, через десять дней меня здесь не будет, поэтому поговорим о делах, которые вступают в стадию завершения. Деньги из Армении пришли, нам надо в три дня всё провернуть, это трудно, но возможно, кстати, машина, на которой мы с тобой ездим, уже продана, скоро её заберут. Завтра в семь тридцать утра приезжай за мной, весь день будем мотаться на колёсах, поэтому заправься сегодня. Твоё настроение изменилось в лучшую сторону? – оценивает она. – Надеюсь, не обиделся? Нет? А я вся изнервничалась в последние дни, особенно из-за мамы. Потом, когда устроюсь, заберу её к себе.

– Естественно, не везти же пожилого человека на голое место.

– Хорошо, что хоть ты это понимаешь. Осталось несколько стульев, возьмёшь?

– Возьму, в хозяйстве пригодятся.

– Компьютер тоже бери. Слушай, а почему бы тебе не вернуться в НИИ, где работал прежде? Ты ещё не очень старый, защитишь кандидатскую диссертацию, докторскую, так, глядишь, со временем у меня будет знакомый профессор в России.

Ольга посмотрела вверх, на стену, где висели часы, потом за окно.

 

 Когда настроение портится, психологи советуют петь какую-нибудь мелодичную песню, утверждая, что это сглаживает внутренний дискомфорт. Виктор включил зажигание и запел во весь голос первое, что пришло в голову, – русскую народную песню: «Не уезжай ты, мой голубчик», посвящённую светлой памяти доцента Голубкина.

 

 42.

 

 

Следующие несколько дней Магницкий добирался домой только поздним вечером, в прочее время они с Ольгой, как горячий нож масло, пронзали десятки административных организаций, где добывали справки, разрешения, согласования.

Параллельно с оформлением купли-продажи квартиры занимались переводом её в нежилое помещение, а также ликвидацией фирмы, начав здесь с предварительной продажи имущества: от пяти коробок канцелярских скрепок и двадцати ящиков перфорированной бумаги до компьютерных запчастей.

Отправка контейнера с вещами и отъезд старушек на вокзал к поезду происходили почти одновременно. Для удобства Полины Васильевны Ольга заказала микроавтобус с широкой дверью-купе и большим диваном в салоне, не меньше их домашнего.

На скамеечке недалеко от подъезда остался сидеть папа-армянин, которому Ольга кинула ключи от квартиры, но старушкам, естественно, представлять не стала. Он встал и пошёл в пустую квартиру, которая числилась нынче как нежилое помещение, и которую завтра же бригада южан начнёт переделывать под магазин.

На вокзале Магницкий внёс Полину Васильевну в вагон на руках, другого способа транспортировки не было. Ольга купила им в подарок провизии на весь путь: минеральной воды, , сыра, буженины, фруктов, заставив весь небольшой столик между сидениями. Екатерина Васильевна в дорогу настряпала пирожков с капустой и картошкой, прощались, как самые близкие родственники.

Ольга вышла из купе первой, а Полина Васильевна продолжала строго-настрого наказывать Магницкому:

– Маму, маму не забудь возьми с собой жить, иначе рассержусь.

– Возьмём, конечно, возьмём, а как же иначе, сын я или не сын в конце концов? – отвечал тот без малейшего колебания, с неугасимой верой в своё сыновнее призвание.

А когда покинул купе, выйдя в коридор, там догнала Екатерина Васильевна.

– Ну, всё теперь в порядке?

– Надеюсь, доедете хорошо, на месте встретят ваши внуки, дочь и зять. Мы созвонились с ними по телефону утром.

Екатерина Васильевна пристально, без улыбки смотрела в глаза.

– Сейчас-то уже можешь и не обманывать, я ведь всё знаю. И что вы с Ольгой не муж с женой, а квартирные маклеры, и то, что квартиру Полину продали под магазин армянам приезжим.

– Откуда?

– Нетрудно догадаться, милый мой, из жизненного опыта, – Екатерина Васильевна обернулась на дверь купе, за которой оставалась сестра. – Полина не знает, ну иди, иди с богом. Какая нам разница-то, правда ведь? Да и мне уж очень сильно надоело здесь сидеть, что бог ни делает – всё к лучшему.

Ольга стояла на перроне перед окном вагона, устало улыбаясь, делая «пока-пока» пальчиками. Изнутри по стеклу ползала Полина Васильевна, тараща красивые молодые глаза сквозь покрытую копотью поверхность. Екатерина Васильевна поддерживала её сзади. Полина Васильевна открывала рот, что-то говорила им, вероятно, давая последние указания, в какой комнате поселить бедную маму.

– Дело завершено ко всеобщему удовольствию, – сказала Ольга, улыбнувшись ещё и Виктору. – Что, Екатерина Васильевна догадалась?

– Да.

– И мне дала понять. Очень деликатно, ведь и сама выиграла на этом деле трёхкомнатную квартиру для своих внуков. Ладно, с этим покончено, у меня куча дел впереди, надо бежать. Как думаешь, можно мне сейчас уйти, прежде, чем поезд тронется? Это ведь не будет проявлением душевной чёрствости?

– Конечно, иди, я дождусь отправления. Они поймут.

– Ладно, ещё встретимся.

Помахав обеими руками старушкам, Ольга резво взяла старт. Полина Васильевна больше не открывала рот, просто трогала ладонями стекло. Внутри купе казалось очень темно. И два лица, приклеившиеся изнутри к окну, напоминали не слишком отважных исследователей морских глубин, находящихся в батискафе перед погружением на рекордную глубину, откуда в обозримом будущем не предвидится их героического возвращения.

 

Дома не успел помыть руки и сесть за свой компьютер, что перекочевал из фирмы в комнату, Иринка заверещала благим матом.

Магницкий уже привык к её визгу по поводу отсутствия воды при необходимости помыть посуду, и даже не вздрогнул. Сначала.

– Сам говорил, что надо закрывать калитку, а сам не закрывает! Иди скорей, там мужик!

– Ну и что, мужик? Боже ты мой, мужика никогда не видела, что ли?

Раздосадованный поднялся из-за стола и двинулся на выход с голыми руками, не прихватив с собой даже самого маленького топорика.

В углу у калитки, где прибит почтовый ящик, действительно стоял мужик. Ничего особенного. Стоял к Виктору спиной, лицом обратясь к почтовому ящику в несколько странной позе.

Сначала хозяину показалось, что тот справляет малую нужду на угол дома, поэтому решил не рассусоливать, немедленно привести приговор в исполнение – пнуть хорошенько под зад, и вся недолга.

Рыжие кирзачи окажутся весьма кстати.

Вот ведь чудо, кусты рядом, можно сказать, в неограниченном количестве произрастают, сделай три шага, и это... ну что, жалко, что ли? Так нет, надо обязательно испоганить чужой дом, и не будет он сегодня сдерживать оскорблённые чувства – надоело: раз ты свиньёй ввалился, значит, будет произведён штрафной удар столь неимоверной силы, что камрад Франц Беккенбауэр зарыдает от зависти в далёком ФРГ.

В окошке мелькнуло белое Иринкино лицо с вытаращенными глазами, пальцем она указывала направление, в котором следует искать окаянного мужика.

Магницкий уже набирал разгон для исполнения штрафного, но успел заметить, что Иринка чрезмерно навалилась на цветок алоэ на подоконнике – как бы не опрокинула. Алоэ от своевременной поливки вымахал преогромный, а горшочек махонький, часто перекувыркиваться начал, надо побольше горшок купить, и тут только разглядел, что неизвестный гражданин занимается совсем другим делом.

Открыл крышку почтового ящика и пытается рассмотреть улицу через узкую щель в заборе, куда почтальон кидает газеты. Пытается запихнуть круглую башку в кепке с бритым затылком и жирными складками левой половиной вперёд – ему мешает левое ухо. Изгибает шею вправо и пихает дурную голову в ящик правой стороной, однако и правое ухо оказывается нисколько не меньше левого.

Виктор замедлил скользящий бег. Пробивать штрафной прямо у ворот за столь незначительное нарушение излишне. Вполне достаточно вынести предупреждение в устной форме, даже без жёлтой карточки.

– Эй, гражданин, чем это вы тут занимаетесь?

 Гражданин в кепке, потёртой кожаной курточке и светло-голубых линялых трико мгновенно развернулся, сунув правую руку за полу куртки.

Жест хозяину не понравился. Ещё меньше приглянулись водянистые, абсолютно пустые глаза, смотревшие сквозь Магницкого, с фокусировкой объектива шагах в двадцати за его спиной.

Приблудный ничего не отвечал, стоял прочно, не качаясь, но и не вынимал руку из-под куртки.

«Эх, всё же следовало выполнить штрафной удар! Теперь возись неизвестно с кем и непонятно по какому поводу, – как всегда с запаздыванием раскаялся Виктор в природной своей доброте, за которую в какой раз приходится нести наказание. – Что же там у него за пазухой может быть, кто подскажет?»

– Слушай, приятель, иди-ка ты со двора туда, откуда пришёл, ладненько? – начал без всякой угрозы, – иди домой и отдохни там.

На пустоглазого слова не произвели никакого впечатления, словно бы не слышал. Его беспокоило нечто другое, то, что находилось за спиной Магницкого.

Белое, как лист бумаги, лицо усеяно капельками пота. И не пьян, прекрасно сохраняет координацию. Наркоман? Многодетная семейка цыган, живущая в тамарином доме, как раз сменила профиль деятельности, перейдя с подпольной торговли водкой на наркотики после того, как спиртного в магазинах стало хоть залейся.

Вот задержись он на работе, а тут Анжелика играет в свои куклы, что такому бумбарашке может взбрести в голову, разве догадаешься?

– Приятель, считаю до десяти. При счёте десять спущу собаку. Если не успеешь за это время исчезнуть – пеняй на себя. Договорились?

Развернулся и промаршировал до угла дома, потом не слишком быстро направился к крыльцу. Собачка давно знала, что в ограде чужой, и едва только Магницкий успел надеть ошейник да ухватить поводок, огромными скачками, с хриплым рёвом, поволокла его к калитке.

Мускулатура льва перекатывалась под густой рыжей шубой. Не успел Виктор досчитать до десяти, как снова был возле угла дома, где дорожка поворачивает направо и открывается финишная прямая к калитке.

Плутавший неизвестно в каких мирах незнакомец в хэбэшных трико с  пузырями на коленях абсолютно всё перепутал: вместо того, чтобы вежливо удалиться, закрыв за собой калитку на щеколду, как делают некоторые приличные гости, мясистый викинг тоже вдруг очутился на повороте дорожки.

 Думать о технике безопасности управления кавказской овчаркой в данной ситуации оказалось поздновато. Ситуация разом вышла из-под контроля.

Рука наркомана по-прежнему пряталась за полой кожаной куртки, что собаке не понравилась. Она не стала кидаться грудью вперёд на нож, шалишь, дядечка. Буквально стелясь по земле, неуловимым движением стянула с бича его линялые штаны, раскроив хэбэ на ленточки, благодаря чему обнажились толстенькие, упитанные, белые ножки.

Это было даже не смешно.

На лицо незнакомца явилось долгожданное осмысленное выражение. Им оказалось недоумение, идиот попытался вернуть штаны обратно, но натянул себе на живот одну резинку.

Виктор заорал на дикую собаку, схватил за львиный загривок, не тут-то было!

Орудие возмездия вышло из-под контроля: так клацнуло зубами на хозяйском запястье, что тот взвыл уже от боли и возмущения, хотя его не укусили, а только прижали зубками для острастки.

Положение бесштанного викинга в следующую секунду вообще приняло катастрофический оборот: опять же от земли, снизу вверх кавказа застрочила белоснежную упитанную ножку кровавыми стежками, как швейная машинка фирмы «Зингер» – быстро и качественно.

Когда до детородного органа оставалось всего ничего, по малиновой искре, сверкнувшей в собачьих глазах в сторону данного объекта, Виктор понял, что он находится в пяти сантиметрах от статьи уголовного кодекса за членовредительство в полном смысле этого смешного слова, кстати, небезынтересно было бы уточнить формулировку: с конфискацией имущества или без оного?

 Оставив за неимением времени вопрос без ответа, хозяин набросился на свою собаку, схватил за гриву и поднял одной правой рукой как можно выше над головой, словно Геркулес льва в доисторическую эпоху.

Пятьдесят килограмм, не меньше, между прочим. Это вам не гиря с ручкой на соревнованиях – когтистая пружина в полцентнера весом, то вверх лапами махнёт, то вниз, так и ходит туда-сюда, так и играет, а целит, между прочим, в лоб горемыке-нарку, бесштанной команде. Эх, дурила, какого чёрта ручонку прятал за пазухой, замёрз, что ли?

– Мужик! Беги! Не удержу, – простонал Виктор, из последних сил изображая гордого пролетария в известной скульптурной группе «Рабочий и Колхозница», хотя стоял один, да и в руке держал не молот, а как бы вроде разъярённую Колхозницу за шкирку.

Идиот смотрел на них без малейшей искорки любопытства, с меланхолией, так граждане на трамвайной остановке от скуки глядят на трамвай, уходящий в противоположную сторону.

И дождался: извернулась чёртова собака, достала-таки когтистой лапой по кепке, отчего неизвестный соломенным мешком повалился мордой об асфальт. Ах, как нехорошо!

Быстренько вскочил, на весь лоб распахнулась алая звезда с острыми кровавыми лучами, а в глазах ужас, ужас, ужас, ну, наконец-то дошло. Мучительное напряжение возникло в пустых глазах пришельца, пробиваясь обратно через фантастику наркомиров, ужаснулся, что и в местной суровой реальности его положение не из лучших.

 Разглядел человека в позе уставшего атланта с поднятой рукой, держащей бешено крутившую башкой хрипящую овчарку, что роняла в разные стороны клочья пены, желая вывернуться из ошейника.

Развернулся и побежал к воротам. Как был, без штанов.

 Джинка долго ещё в приступе бешенства грызла перекладины калитки, которую Виктор успел захлопнуть, не позволяла увести себя на место.

– Мужика съели? – с надеждой в голосе спросила Иринка после того, как Магницкий вернулся. – А то он меня так напугал...

 – Съели.

– Так ему и надо. Бандит какой.

– Обычный наркоман. Укололся у ваших цыган да забрёл к нам на огонёк.

– А пусть не забредает. У нас тут, небось, дети во дворе. Слушай, сделай доброе дело, сходи за водой, ну без воды вообще ничего делать нельзя.

 

 

 43.

 

 

Осталось три дня до отъезда, Ольга носилась по городу, прощаясь со всеми многочисленными друзьями и родственниками.

Виктор остался опять безработным, но уже с компьютером не самой плохой марки да некоторым капиталом в кармане.

Судебное дело по дому началось. Его недвижимость попала под арест на проведение любых сделок.

В лучшем случае ему доставалась половина, только вот жить в этой половине ужасно не хотелось рядом с беременной учащейся железнодорожного техникума, внезапно полюбившей судопроизводство. Дом казался слишком мал для них двоих. Мира с Иринкой не получится, будет вечная коррида, сутяжничество, в общем, самая обычная коммунальная квартира.

А с другой стороны, он уже привык к своему собственному жилищу, скрипам половиц, почти жёлтым старым стёклам в больших рамах.

От нечего делать Магницкий слонялся по городу, забрёл в институт.

На проходной сидел незнакомый охранник с бдительными глазами. Беда с этими новоиспечёнными военными пенсионерами, оказавшимися в расцвете сил не у дел.

– Здравия желаю! Позвольте телефончиком местным воспользоваться? Благодарю.

Позвонил Черкизову. Тот вышел почти сразу, ещё более солидный, чем прежде, в тёмных очках и толстовке.

– Пойдём, сеньор, посидим на лавочке, – предложил Виктор, слегка шевельнув сумкой, где приятно звякнули бутылки с пивом.

Прошли в парк под заросли клёнов, расстелили на грязной скамейке свежую прессу, сели поверх, открыли по бутылочке.

– Неплохо, – сказал Черкизов, – ты вовремя пришёл, я как раз домой собирался на обед, теперь обойдусь жидким хлебом.

– Что удивительно, в самую жару везде его хоть залейся. Социализм вспоминается как дурной сон.

– Ничего удивительного. Число членов профсоюза резко сократилось, производство, напротив,  возросло. Что говорил товарищ Сталин в «Книге о вкусной и здоровой пище»? «Характерная особенность нашей революции состоит в том, что она дала народу не только свободу, но и материальные блага, но и возможность зажиточной и культурной жизни». Только вот купить не на что.

– Про тебя слышно –  заимел недвижимость на старости лет?

– Мечты превзошли все ожидания.

– А чего грустим?

– Удобства во дворе, холодной воды нет, про горячую даже не заикаюсь.

– Меж тем слышно было, что в центре и с садом каким-то совершенно необыкновенным.

– Это верно. Дом с садом достался, но в нагрузку  беременная девушка. Ну, а вы тут как? Есть что-нибудь интересное для ищущего и разумного человека? Или все темы закрыли окончательно и бесповоротно по причине всеобщего братания юэсэй-руссиш бхай-бхай?

– Неужто дезертира научного фронта потянуло обратно в окопы? Заметь, на Бульваре Молодых Дарований для вас мест больше нет, что же касается договоров, то здесь, напротив, полное разнообразие, граничащее с анархией.

– Платят как?

 – Вы опять про жалованье? Придётся поставить вопрос о рвачестве, – Черкизов прильнул к бутылке, после чего аккуратно поставил её, уже пустую, на асфальт возле скамейки.

Бродившая в кустах фигура мигом насторожилась, приблизилась нервными скачками, и тут же бутылка исчезла с асфальта, будто корова языком слизнула.

– Но не думай, что я не понимаю ближнего, как самого себя, – продолжил доктор наук задушевно, – финансовая пропасть самая глубокая из всех пропастей, в неё можно падать бесконечно, иногда всю жизнь. Лично я падаю семь долгих лет. Тем новых наоткрывали без всякого финансирования: трудись не хочу, но платят, гады, до неприличия мизерные деньги, а на руки выдают и того меньше: одну двенадцатую назначенной ставки.

– Меньше церковной подати в Древней Руси? Здорово.

– Здорово – это чрезмерно мягко сказано. Впрочем, наличествует и существенный плюс во всём этом разгильдяйстве, а именно: наихудшие представители отряда начальствующих разбежались кто куда. И среди них главный ударник Кисель – намылился в первопрестольную, в известном банке управляет олигархическими финансовыми потоками. Так что дышать стало много легче в связи с окончанием сезона монополии мародёрства. В науке воцарилась атмосфэра постной чистоты и прохладной благости. Блатные отпали, как клопы от мёртвого тела, перейдя в бизнес.

Они открыли ещё по бутылочке.

– Да, жить стало легче, жить стало веселее, – подмигнул Черкизов, – но учтите, Вольдемар, техника счётная напрочь устарела, фондов нет и не предвидится, зарплата грошовая, туалеты закрыли на ремонт с год тому назад, труба, видите ли, в подвале лопнула канализационная, а сантехника сократили по штату. Так что ходим во второй корпус, пользуясь поддельными пропусками. А куда деваться?

– Трудности всегда только подчёркивают пафос созидания. Можешь не продолжать. Даже отсутствие театра меня не напугает, я не инженер Талмудовский. Короче, считай, уговорил, бес плешивый, бери хоть мэ-нэ-эсом, хоть программистом. Я тебе пригожусь.

Черкизов почесал височную кость, вздохнул и умолк. Он немного обиделся, что не позволили дохныкать до конца. Стал думать и придумал.

– Давно валяется ставка программиста в лаборатории моделирования, только у них компьютера нет, придётся ходить просить и побираться: кто, где, когда пустит посидеть вечерком или в выходные. Насчет мэ-нэ-сов хуже, аспиранты молодые ставки расхватали, шустрый народ пошёл, успевают гранты долларовые получать. Если по науке нашей дурацкой соскучился – валяй, коли бизнес надоел. Тоже ведь, не всякому дано зеленёнькие стричь, – он вяло улыбнулся и тяжелейшим образом вздохнул.

– Компьютер у меня свой, как-нибудь притащу и поставлю, но чур, чтобы стол нормальный был, не качался.

– Так ты просто ценный кадр получаешься. Слышишь, брат по разуму, мне одну штуку надо посчитать срочно...

– Посчитаем, не обидим. А мне нужна комната в общежитии.

– Комната, то бишь койко-место?

– Когда я говорю «комната», как правило, это означает отдельную двухместную комнату для меня одного красивого такого лично.

– Да, если улечься троим на полу, то войдёт семеро и даже останется немного места, – вспомнил грехи молодости Черкизов. – За комнату платить сейчас ого-го сколько надо, не то что прежде. Твоей здешней реальной зарплаты не хватит, ручаюсь.

– Не ваша печаль.

– С общежитием решим, хотя, сам понимаешь, на это потребуется немного большее количество времени, чем на само трудоустройство. Часа через три позвони. Но запомните, Витя, если впоследствии начнёте опять жаловаться, что вас достала жизнь в общаге, лично придушу вот этими длинными интеллигентными пальцами.

– Руки коротки.

– Договорились.

 

Со стороны улицы его дом, да и квартал в целом, по-прежнему напоминают осаждённый город, с нерукотворным бездонным рвом и земельными валами в два человеческих роста высотой, из которых торчат искорёженные ржавые трубы бывшей теплотрассы, разломанные бетонные плиты лотков с торчащими во все стороны прутьями арматуры, вывороченные глыбы асфальта.

Эти редуты не вызывали, однако, чувства защищённости у местных жителей, у Виктора в частности.

Казалось, на данном участке городской территории произошла смертельная бойня, в результате которой гражданское население понесло большие потери.

Он, например, лишился части прав цивилизованного общества, утратив водопровод, и теперь совершенно не хочется идти домой из-за того только, что Иринка с порога закричит: «Пора делать доброе дело!!!», что означает: бери флягу с коляской и езжай к театральной водоколонке, на виду у множества культурно гуляющих знакомых.

Соседи, не могущие попасть к себе домой, сами настроили шатких мосточков, с которых лишённые чувства равновесия пенсионеры сыпались в ров, как кедровые орехи поздней осенью из перезрелых шишек.

Старуха Савраскина на этом вывихнула челюсть, и пока хирург не вставил её обратно, три дня не слышно было утренних молитв через форточку.

 Общественное мнение сильно возмущалось против экскаватора, однако с наступлением первых огуречных холодов страсти поутихли, в глаза экскаваторщика уже не ругали, большей частью за глаза, в ограде, за заборами, где, собственно, и полагалось выражать своё несогласие с властями в прежние времена.

 Лицо московской национальности первым узнало отчество работяги, и скоро к нему потянулись окрестные жители, вежливо интересуясь:

– А как вы считаете, Роберт Николаевич, успеют нам до морозов отопление подключить?

На что Роберт Николаевич или ничего не слышал, или отвечал: «Моё дело маленькое – траншею прокопать».

– Раньше 7-го ноября и не ждите, – говорили знающие люди.

– А чего теперь 7-е, теперь 7-е не праздник, а просто переворот. Его начальство не боится.

– Какой же там праздник тогда? Конституция, что ли? Замёрзнем, братцы, до Конституции.

– А если не успеют? По зиме-то, да по снегу свари их, трубы, в мёрзлой траншее, попробуй...

– Дальше Новый год только, а там Рождество.

– Нет, до Нового года все замёрзнем, подчистую. Надо письма писать в прокуратуру: так, мол, и так: ямы к зиме нарыли, снегом их заносит, а отопления нет и не предвидится. А лучше буржуйки покупать.

– Да ещё август на дворе.

– Пока раскачаются, пока отпуска отгуляют на Канарах, уже и снег выпадет, оглянуться не успеешь.

Наслушавшись рассуждений соседей о временах года, Магницкий подобрал небольшой обрезок арматуры и отправился на приём к Роберту Николаевичу.

Преобразователь местной окружающей среды копошился на своём жёлтом механизме в самом конце квартала, как рыжий болотный комар, то и дело погружая ненасытный хоботок в тело матушки-земли, которую так любил оберегать от всевозможных продаж для личного пользования товарищ Пасечник.

Пришлось дважды трахнуть прутком по кабине, чтобы весёлый тракторист заглушил свой ужасный агрегат.

Магницкий запросто прыгнул в кабину.

– Ты сломал мне водопровод. Даю четыре дня сроку провести воду от соседнего дома. Найдёшь водопроводчиков сам, так и быть, заплачу им в пределах государственных расценок. Всё ясно?

– Всё. Так… где ж..?

Обезвоженный житель без спроса бабахнул арматурой по кабине.

– Да когда ж..?

 Ещё разочек бабац!

– Учти, Робертино, третий раз стучу по крышке гроба. Разговор окончен.

Дома калитка распахнута, как в проходном дворе: заходи, бери кому чего не лень. Ну, Иринка, погоди, и до тебя очередь дойдёт. Джинка хрипло выла в кладовке, ни на секунду не умолкая, двери в дом нараспашку, то ли зашёл кто?

Он подробно обследовал кухню, обе комнатки, никого нигде не было.

Вот растрёпа!

Или загорает где-нибудь, или в малиннике ягоду ест. На плите допревали ароматные щи с капустой и приличной мясной косточкой, которую могли себе позволить в последнее время в этом доме.

Пахнет замечательно вкусно, налил тарелку, нарезал хлеба, сел за стол, покушал и лёг спать, сам себе ужасно завидуя. Кажись, только-только смежил веки, в окошко застучали. Эх, мама, мама!

 

 44.

 

 

Стучал  экскаваторщик – враг рода человеческого. Позади него у мостков торчали посторонние люди. Виктор развёл руками в изумлении, пошёл встречать дорогих гостей.

– Хозяин, трубы куда складывать будем? – два мужичка в робах с покорным видом туркестанских ишаков приволокли длинную, прогнувшуюся связку новеньких водопроводных труб.

Экскаваторщик пояснил:

– Вот ребята согласились водопровод провести. Прямо сегодня и начнут копать.

– Только вручную в саду, никаких грейдеров и экскаваторов, у меня охранная ландшафтная зона.

Ребята переглянулись.

– Да разве мы не понимаем?

– Они понимают, – заверил экскаваторщик, – в лучшем виде соорудят. Там двух ям хватит от соседского колодца вести. Миллион рублей стоить будет, между прочим – оптовая цена. Трубы нынче сильно вздорожали.

– Заносите, ребята, – Виктор уступил дорогу, и ребята опасливо потянули свой груз через канаву.

Промасленные заводские спецовки и общее направление движения указывало, что пришли они быстреньким шагом со стороны гвоздильного завода, куда по утрам с голодухи ему иногда хотелось устроиться контролёром ОТК.

Прикинув сметную стоимость работ с учётом ворованных труб, Виктор назвал свою цену:

– Пятьсот тысяч.

Ребята встали как вкопанные.

Он постучал по трубам:

– Ну, нет, так нет, а денег на ветер нынче никто бросать не собирается. Откуда этот металлолом? – спросит меня сегодня же вечером наш участковый милиционер. Что отвечу? Ладно, сердешные, за отвагу вам пятьсот тысяч плюс пара бутылок водки «Белое озеро».

Мужики попытались переглянуться, но с грузом на спине, да ещё на узком мостике через котлован, делать это крайне неудобно, хозяин подтолкнул трубы в калитку, и рабочие пошли, ибо отступать и поздно, и некуда.

– Согласные они, – озвучил ситуацию экскаваторщик.

Но ребята оказались с норовом.

Сбросив трубы, возвратились на капитанский мостик и дружно принялись отскребать сапоги от глины. Поскребя со всех сторон, тот, что выше, подал голос:

– Хозяин, оно, конечно, дело ясное, переосмыслений не потребуется ни под каким видом, только вот нам бы лучше «Кузнечный взвоз». И это, того, по паре бутылок на нос.

Магницкий восхищённо хлопнул меньшего по плечу:

– И пятьсот тыщ на два носа.

– Это само собой, – довольно равнодушно подтвердили они.

– Замётано.

– Сделаем.

Он ещё раз хлопнул рабочих, стряхивая с мостика.

– Завтра с утречка начнём.

Экскаваторщик отправился к своему землеройному змею, рабочие – трудиться на завод, а из кустов малины вылезла роскошная женщина – Иринка.

– А что тут за трубы лежат?

– Водопровод делаем, не видишь, что ли?

– Ах ты моя умничка, Витенька, ну дай я тебя, умничку, поцелую.

– Упаси нас боже.

 Вечером он позвонил Ольге.

– Привет, на завтра планы не изменились? И как там с чемоданами, мне подойти пораньше?

– Автобус отходит в 11 утра. Относительно багажа не беспокойся, у меня всё спланировано – грузовое такси доставит вещи прямо на автовокзал. Приходи, если хочешь, туда. Доступ к телу с 10.55 до 10.57. Только без цветов, венков и прощальных слёз. Меня уже достали и ближние, и дальние своими причитаниями.

– Что, совсем нельзя будет даже немножечко поныть: «Ну на кого ты нас, глупеньких, покидаешь»?

– Именно этого нельзя ни в коем случае.

 

 

45.

 

 

Виктор перемещался по самому длинному маршруту в направлении вокзала, позволял обгонять себя всем кому не лень, однако же прибыл туда несколько ранее указанного Ольгой времени.

Возле искомой платформы организовалось прощальное общество, даже небольшая очередь на совершение последнего поцелуя в щёчку.

 Он укрылся за столбом и некоторое время выжидал, подглядывая за прохождением церемонии правым глазом, выставив его из-за столба, как перископ. Теплилась призрачная надежда, что когда стрелки часов достигнут нужных минут, а его не будет, Ольга проявит волнение, ладно, пусть не волнение, так, вздёрнет вопросительно брови, посмотрит по сторонам, или покачает головой, или хоть что-то. Однако ничего такого для него замечательного не произошло. В 10.56 пришлось покинуть укрытие и дисциплинированно встать в очередь.

Тем временем автобус развернулся у платформы, завоняв округу едкой гарью, открыл двери, провозгласив устами кондукторши посадку. Пришлось выкинуть из головы даже пятиминутную прощальную речь.

 В три секунды посадка завершилась, автобус лихо отвалил от защёлканной семечками платформы, увозя немного встревоженный резким поворотом судьбы взгляд.

До странности спокойным человеком шёл он по улице и очень удивился, когда рядом остановился почти пустой трамвай, приветливо раскрыв двери.

Боже мой, оказывается, трамваи ещё ходят в этом опустевшем городе, где жизнь не то чтобы приостановилась, а просто закончилась. Никто не вышел и никто не вошёл – предпоследняя остановка. Трамвай стоял  перед ним и  ждал. Было бы постыдно обмануть его искреннее предложение, Магницкий поднялся в салон, где честно прокомпостировал талон.

Пассажиры неприветливо заоглядывались, ибо  в общественном транспорте  давно стало негласным законом ездить бесплатно. Кондукторов убрали во времена социализма, а редкие контролёры не беспричинно опасались расплодившихся на воле и не знающих никакого страха, вконец обнаглевших зайцев, чаще всего пьяных.

 

 На конечной остановке из вагона пришлось выйти.

Углубившись в собственное миросозерцание, он двинулся куда глаза глядят, уходя всё дальше и дальше в пригородный лес, обгоняя редких гуляющих. Спортсмены группами и поодиночке то и дело проносились мимо, обдавая тёплыми волнами разгорячённых тел.

Ни о чём особенном не думалось. Магницкий шёл просто так, хотя немного быстрее и сосредоточеннее обычного прогулочного шага, как ходят утром на работу. Внутри не было ни малейших чувств, кроме общей замороженности, будто бы под местной анестезией у него нечто удалили, и до поры до времени непонятно, что именно. Ватная послеоперационная пустота. Сосновая аллея сменилась светло-берёзовой, потом снова настало хвойное затемнение, далеко внизу уже блеснула ртутью река.

Вот здесь он ставил машину. Следов шин не заметно.

Возможно, их и не было. Почва достаточно твёрдая. Постояв пару минут в восходящих потоках свежего речного воздуха, человек распахнул руки и ринулся вниз, не притормаживая на виражах крутой тропы.

Где-то на половине пути подвернулась нога, после чего путник и его туфель на толстой подошве  расстались, продолжив полёт в отдельности друг от друга.

Погоня продолжалась до самого подножия обрыва, где Виктору пришлось резко тормозить из-за лохматого худого грибника, ковылявшего с сухой палкой и полиэтиленовым мешочком, на донышке которого виднелся небогатый урожай. Глиняные комья, летевшие следом, атаковали старика, но тот неожиданно ловко отскочил, выставив палку прирождённым фехтовальщиком.

Несмотря на клочкастую, скомканную наподобие плохо выделанной медвежьей шкуры бороду, прожжённую фетровую шляпу и дырявую блузу, штаны того же неопределённо-серого цвета, грибнику не более сорока лет. Пахло от него, как всё от той же плохо выделанной шкуры.

– Купаться торопишься? – спросил грибник-бомж, – так ить, это, после Ильина дня нельзя, разом бронхит схватишь с крупозным воспалением в придачу. Илья-пророк воду испортил, хана купанию.

– Нет, я так просто гуляю здесь, – изловив присмиревшую на ровном месте обувь, Виктор напялил туфель на ногу, не расшнуровывая.

Сочтя по виду, что с встречным стоит переговорить, грибник достал из кармана окурок и раскурил его.

– Выпить ничего не найдётся?

– Нет, не захватил с собой.

– Это напрасно. На природу идёшь, на пикник, можно сказать, надо чуток брать. Для настроения только, – распахнул походный плащ-халат, извлёк из необъятного рваного кармана пустую пластиковую бутылку, – а у меня уже кончилось. Зато  грибки есть. Маслят в этом году маловато. Белых три штуки нашёл, потом два подберёзовика, лисички. Сыроежки не беру, что с них толку? Я ведь не солю, жарю только с картошечкой. Живу там, – показал палкой наверх, – на мичуринском, караулю от шпаны и лето, и зиму. Летом лучше, сегодня картошку с грибами пожарю. Мичуринский почти заброшенный, хозяйке некогда с ним управляться, картошкой весь засаживает, и до осени я охраняю, а на питание можно картошку с августа уже копать. Завтра на рыбалку пойду, – он посмотрел на Виктора весёлыми глазами, зажмурился, – по ушице страсть как соскучился.

– А зимой не мёрзнешь?

– С чего мёрзнуть? Домишко маленький, но бревенчатый, печка есть. Уголь я летом запасаю, каждый день идёшь на станцию окурков пострелять, ведро с собой берёшь, на обратном пути проскочишь через линию, а там этого угля – кучи немереные рассыпаны, ну и натаскиваю так на всю зиму потихоньку между делом. Тепло, светло, за электричество хозяйка платит. Со жратвою плоховато, но для меня главное, чтобы глотнуть чего было, а жратва – ерунда. Хозяйка к себе звала на зиму жить, у неё квартира в городе двухкомнатная, живёт одна, баба справная, энергичная – жуть берёт, а мне оно уже без интереса, так зачем, спрашивается, в клетке куковать? Да и лучше на даче сторожить, воздух здесь лесной, речной, дыши – не хочу. А ты от кого бегаешь?

– Просто так гуляю.

– Гуляй, гуляй, пока дело молодое. А жизнь всё одно пройдёт одним днём: утро побрезжит, в полдень солнышко поманит, глянь, а уж и вечер, пора домой собираться.

Грибник настороженно пошевелил палкой траву возле пня, бросил туда потухший фильтр и ушёл не прощаясь.

 По тропинке, петляющей в кустах ивы, по мокрой тинистой земле Магницкий добрался до речки. Вода против прежнего сильно поднялась. На острове купающихся не было, только два рыбака стояли далеко в реке на отмелях в болотных сапогах со своими удочками. Они были страшно милы его сердцу.

 Не понимая, зачем он это делает, Виктор разделся, перешёл через протоку на остров, где дул сильный ветер, а острая галька резала ноги. Идея искупаться там, где плавали в прошлый раз, была желанной, но явно не своевременной. Не бархатный сезон в Сочи, да и Илья-пророк своё дело сделал. Но охота пуще неволи, поплыл к центру заливчика, где когда-то в ярких солнечных лучах вальсировал надувной матрасик, и там нырнул ко дну. Нырял и плавал, плавал и нырял до одури, пока окончательно не выбился из сил, после чего пришлось выбраться на каменистый продуваемый островок.

 Натянул рубашку, тотчас промокшую, и стоял, глядя на воду, вообще не понимая, какого чёрта надо было идти купаться по такой погоде?

 Вода рябила в глазах нескончаемо мутными волнами. Вон там, на матрасике плавала Ольга, а здесь она загорала.

Лет одиннадцати Виктор осознал, что той матери, которая его родила и не забрала с собой из роддома, у него никогда уже в будущем не будет, что он окончательно и бесповоротно отрезанный ломоть, а это означало, что как будто бы она в эту минуту вдруг умерла.

До вышеозначенного момента он представлял мать в виде большой голубоглазой актрисы Вии Артмане. И вот вдруг она стала недосягаемой навсегда. Произошло это настолько внезапно, что со всех ног кинулся прятаться за мусорные бачки на хозтерритории, где пахло хлоркой и гниющими отходами. Спрятавшись там, долго рыдал втихую, как не рыдал бы, наверное, на свежей могиле настоящей матери, если бы она его вырастила, воспитала, вывела в люди и скончалась затем в почтенном возрасте.

Неписаные правила детдома плакать прилюдно запрещали категорически, пустивший слезу автоматически опускался в низшую касту обиженных жизнью, дозволялось орать и материться, жрать землю, выть от боли, идти на врага более сильного в психическую, биться головой о забор, ломать стулья. Нельзя пускать слёз и предавать. Это расценивалось приблизительно одинаково.

Как ни странно, после той панихиды на задворках хоздвора его отношение к мусорным бачкам в корне изменилось. Будучи дежурным по кухне, частенько выносил вёдра с картофельными очистками и прочими отходами на мусорку, где, вываливая ведро в бак, испытывал ощущение, близкое тому, какое чувствует нормальный человек, принося искусственные цветы в родительский день к отчему памятнику на кладбище. В этом ощущении не было ни капли цинизма или уничижения. Просто у других памятник на кладбище, а его бачок всегда рядом, вот и вся разница.

Он смотрел на далёкий горизонт, чувствуя, что надо броситься на кого-нибудь в психическую атаку или на худой конец сломать стул размером с театральное кресло.

И Виктор его сломал. Взял свои туфли на толстой подошве, размахнулся и зашвырнул на середину реки, после чего двинулся в обратный путь.

 Жизнь, как учитель Докторов, знай подкидывает новые задачки. Кажется, он созрел для решения очередной, колебания отпали. Кто-то долго окликал его в спину.

Рыбак догнал, когда Магницкий уже выбрался на большую землю. Некоторое время шёл сзади, бухая болотниками, и говорил:

– Эй, послушай, да брось ты расстраиваться, брось, наплюй, верно тебе говорю, наплюй и разотри. Из-за всяких яких обувкой разбрасываться, вот придумал тоже, дурное дело – нехитрое, пригодятся ещё завтра на работу топать. – Бери, – бросил туфли вперёд Магницкого и отстал.

Туфли Виктор подобрал, но судьбу в виде рыбака благодарить не стал. Забирает она всегда много, а возвращает по мелочам. Вернула так вернула. Не велика была пропажа.

 

 46.

 

 

Через дорогу напротив дома сидел Серёга, лузгал семечки, непрерывно подбрасывая их в рот, как кочегар уголёк в топку.

Ноги его стояли на заплёванном сидении, сам взгромоздился на спинку скамьи. Рядом на сидении валялась дубинка – толстый корявый берёзовый сук, очищенный от коры. Заметив Магницкого, подхватил её, начал заниматься жонглированием.

Виктор подошёл почти вплотную, отчётливо произнёс:

– В восемь часов вечера приходи к нам ужинать. Вместе с Ириной обсудим одно важное для всех дело.

 Дубинка грохнулась на скамейку.

– Ага, надо было, да чихал я на тебя! – закричал Серёга, но время было утеряно. Повернувшись к нему спиной, Виктор неспешно уходил к своему дому.

– И не подумаю приходить!

«Не придёшь – тебе же хуже».

 Поставил флягу на тележку и, как был, в костюме с галстуком, мокрых туфлях, отправился на колонку, раскланиваясь по пути со знакомыми, которые гуляли на проспекте. Специально съездил два раза назло всем и особенно себе самому, как-никак предстоял торжественный ужин. Иринка просто обалдела.

Затем сходил на ближний базарчик, купил американских окорочков, что и стоили дешевле продукции пригородной птицефабрики, и не содержали в себе мёртвой, застывшей крови, дарившей местной продукции аристократически голубоватый вид. Взял копчёной красной рыбки, бутылку полусладкой «Изабеллы», фруктов, свежего зефира в шоколаде, который просто обожает Анжелика, кроме этого так по мелочи набрал всякой снеди, чтобы было чем закрыть скатерть на столе.

Совершив необходимые приготовления, занялся обработкой соседки по дому, для начала заинтриговав её будущим гостем, вследствие чего Иринка приняла самое деятельное участие в подготовке праздничного ужина с молодым интересным человеком – так Магницкий представил Серёгу, не называя имени.

Салат зимний, картофельное пюре и селёдка под шубой стали основными блюдами в дополнение к запечённым с майонезом и чесноком в духовке окорочкам, покрывшимся золотистой корочкой.

– Девушки, поддержите отечественного производителя, – уговаривал он Иринку, пробуя вилкой готовность бройлерных ножек.

– Чем? – расширила глаза Ирина.

– Не выходите замуж за иностранцев.

– Так где же их взять-то? – заинтригованная такими разговорами Иринка порхала ночным мотыльком вокруг лампочки, сервируя стол на три персоны, – а кто будет-то?

– Молодой, интересный человек.

– Младше тебя?

– Намного.

– А зачем?

– Свататься придёт.

– Ну уж прямо, – не верила Иринка, – а я его знаю?

– Ты давай работай, работай. Могу сказать только одно, – он тебя видел.

– Котомкин, что ли? – ломала голову студентка.

– Ты, Иринка, вообще всадница без головы, Котомкин старше меня, а я тебе русским языком говорю: интересный молодой человек.

– Интересный?

– Интересный.

Она смотрит по сторонам, мучительно размышляет:

– Русский?

– Скоро сама увидишь. Придёт ровно в восемь часов, можно часы проверять. Кстати, подруга дней моих суровых, а как ты мыслишь дальнейшую жизнь после рождения ребёнка?

Иринка мгновение глянула на свою талию, обеспокоенно проверяя её толщину в преддверии чудесного явления молодого интересного человека.

– Тебе что за дело?

– Интересно, где собираешься жить, как, с кем?

– Ты ему сказал, небось, что я беременная?

– Кому? А, нет. Но ведь его обязательно заинтересует данный вопрос, а как ты хотела?

– Здесь буду жить. Отсужу у тебя дом и буду в нём жить. Ясно?

– Более чем. Однако, согласитесь, насчёт дома бабушка ещё надвое сказала. Ребёнка одна собираешься растить?

– Ребёнка? – Иринка рассеянно глянула  кругом, словно подбирая место, куда можно было бы припрятать неизвестно откуда взявшегося ребёнка на время прихода интересного молодого человека. – Ты серьёзно спрашиваешь, или от нечего делать?

– Вполне серьёзно.

– В роддоме оставлю.

– Что, откажешься?

– Нет, отказываться не буду, пусть растёт пока в Доме ребёнка год- другой. Пока учусь, кто с ним нянчиться будет? Мамаше не до того, мне тоже некогда.

– Со мной судиться у неё есть время, а ребёнка своего воспитывать – нет.

Иринкин носик сморщился, круто взглянула исподлобья:

– Твоё какое собачье дело? Чего лезешь в душу? У меня, может, у самой голова болит от раздумий и сердце каждую минуточку разрывается: и так плохо, и сяк никуда не годно, а тут ещё всякие будут выговаривать. Что ты понимаешь-то? Раз жалко ребёнка, женись на мне – и все дела, прояви сочувствие и благородство, а нет, так в душу не лазь, козёл несчастный.

– Ладно, утихомирься. Пожалуй, до восьми чуток вздремну. Ты приоденься как-нибудь поприличнее тоже, макияж сделай, всё-таки смотрины предстоят.

– Балдеешь или правда? – не может поверить Иринка.

– Идите, девушка, к себе, я отдыхаю.

 

 

В восемь старенькие часы с тёмным ликом проскрипели два раза ржавым голосом. Иринка вздрогнула и посмотрела на Виктора. Тот поправил галстук, лихим движением вогнал штопор в пробку, привычно извлёк оную с приятным звуком, не проявляя ни малейших признаков сомнения. Иринка оправила взлетающий в воздух при малейшем телодвижении купол воздушного платья:

– Курицу из духовки вынимать?

Магницкий посмотрел в окно.

Серёга сидел на своём привычном месте в обнимку с дубинкой. Одет как и прежде, но на руке появились часы, на которые он тайком поглядывает. Это внушало надежду, что серёгины часы просто несколько отстают.

 – Успеешь, сначала на салаты навалимся, холодные закуски распробуем, о погоде можно поговорить, то-сё, сама понимаешь: дело предстоит тонкое. Ты, главное, веди себя скромно, вперёд батьки не выступай, в разговор сильно не лезь. Спросят – ответишь. Сегодня я в доме хозяин, поняла?

Серёга свалился со скамейки и поплёлся в направлении их ворот, волоча за собой дубинку.

В ту же минуту его заприметила Иринка. Несколько секунд выжидательно наблюдала за траекторией движения бой-френда, затем пробурчала:

– А этот-то куда прётся, дурачок?

– Сядь и не вякай, – осадил Магницкий, – или забыла, кто в доме хозяин?

– Ты. Только на один вечер, – через силу согласилась девушка на выданьи.

– Ну так вот, цыц у меня.

Он встал, пошёл к воротам встречать дорогого гостя.

Серёга смотрел бычком, когда перед ним распахнули калитку, с палкой в руке чувствовал себя не в своей тарелке.

– Оружие можешь оставить здесь. На переговорах гарантирую полную безопасность, как в Лиге Наций, – хозяин не оглядываясь направился к крыльцу, чувствуя шлёпанье дубинки куда-то в траву.

Иринке уже можно не объяснять, кто будет сегодняшним гостем. Лёгкое разочарование отразилось на красиво раскрашенном лице в виде слегка презрительной улыбки.

Девушкам всех возрастов без исключения свойственно ждать принца: высокого, красивого, молодого, безумно много зарабатывающего, галантного, обходительного, серьёзного, ироничного и влюблённого в них до состояния полного идиотизма, который приедет на белом коне. Но где же их столько взять, белых коней?

Поэтому, когда приводишь то, что есть, а именно молодую прыткую гориллу в штанах, предварительно отобрав на входе дубинку, естественно, в глазах является море разочарования. Но кто, спрашивается, бегал с данным животным то на чердак, то в подполье, то за сарайку траву мять, причём добровольно, с удовольствием и многократно?

Задавать вопросы сейчас по меньшей мере поздновато.

Виктор всплеснул руками и чуть ли не запел от восхищения, чтобы не дать молодым опомниться, изображая толстую беззубую сваху в кашемировом платке, от волнения почему-то с интонацией спортивного телекомментатора Бориса Майорова:

– А вот и хозяюшка молодая нас встречает, красоты неписаной, и зовёт всех к столу. Мы проходим быстренько кухню, откуда виден уже в прекрасной перспективе накрытый праздничный стол, где ждут нас яства заморские, дожидаются. Так-так-так, дружненько, помогая друг другу, обходим по правому краю, прошу прощения, немного не прибрано, вот так, хорошо, и здесь садимся, – подтолкнув Серёгу на его законное место, а Иринку на её, сам остался стоять над ними, продолжая вести репортаж. – Прошу любить и жаловать, – показав на Серёгу, сказал, обращаясь к Ирине, и разлил тёмно-красное вино по обкусанным фужерам хрущёвских времён.

Не злоупотребляя временем благодарных слушателей, сидящих за столом с блестящими глазами, сделал гроссмейстерский ход:

– За нас!

Серёгу упрашивать не надо. Сглотнув махом содержимое фужера, он тут же потерял во взгляде волчью настороженность, в одну секунду став своим среди своих.

Иринка лишь смочила блестящие от помады губки в вине, поморщилась и отставила фужер в сторону.

Однако тамада сердечно улыбнулся и подмигнул ей: бедняжке явно не хватало в детстве крепкой мужской руки, снаряжённой ремешком для домашнего пользования. В конце концов, у каждого свои недостатки, с ними нам жить и, как говорится, портить жизнь другим.

Решил не гнать лошадей со вторым тостом, открыть карты до него.

– Ирина, угощай дорогого гостя салатом, и вообще возьми шефство над его тарелкой. Между прочим, сама девушка всё наготовила к твоему, Сергей, приходу. Старалась изо всех сил, но и получилось, по-моему, в высшей степени замечательно. В наше время так мало кто умеет готовить. Я вот с ней живу уже скоро как месяц... в том смысле, что живём в одном доме, конечно, но каждый раз благодарю за обед. Это что-то. Ей-богу, говорю без капли преувеличения: такую пшённую кашу варит – одно объедение. В кулинарии – богиня, угощай Серёжу, Ира, угощай, а то он немного стесняется, как-никак впервые в доме.

Магницкий сделал вид, что не заметил поистине молниеносного взгляда, которым в сотую долю секунды обменялись молодые. Этот заговорщический взгляд их объединял и цементировал, что было ему на руку, и, представляя себя этаким добрым дядюшкой, страдающим подагрой вкупе со старческим недержанием речи, продолжил разглагольствовать: да, милые мои, у нас купец, у вас – показал на Иринку – товар.

 Иринка, перегнувшись через стол, как раз, следуя его указаниям, накладывала из хрустальной салатницы, коих не водилось на викторовой памяти в хозяйстве (приволокла из дома!) салат в тарелку гостя.

Товар, который она при этом демонстрировала из выреза своего платья, до глубины мужской души потрясал нежнейшей и спелейшей гладью грациозных форм. Даже подагрическому дядюшке пришлось прервать речь, дабы проглотить слюну умиления.

 Про Серёгу и говорить нечего, тот набросился на салат, ни на секунду не отрывая взгляда от декольте, воображая его содержимое деликатесом, до которого очередь дойдёт тоже сегодня  вечером, но ближе к ночи.

С Иринкой надо торопиться. Слишком роскошно расцвела  красавица в его бедном домике, и, ощутив это, он лишний раз утвердился в правильности принятого решения.

Крякнув, придвинул фужер, взял в руку, охлаждая пальцы, только что побывавшие в опасной близости от геенны огненной, и продолжил торжественное выступление:

– С другой стороны, у нас товар, у вас купец – указал на Серёгу, который тоже ухватил фужер и нетерпеливо ждал, когда его можно будет опрокинуть.

Моргнул повеселевшими глазами, благодарно кивнул и развалился на ветхом стуле, отведя в сторону руку с вином. Тарелка его была чиста.

– Парень не промах, – отметил Виктор немаловажное обстоятельство, – работника и мужа выбирай по аппетиту, положи-ка сердешному что-нибудь посерьёзнее, курятинки да картошечки побольше накладывай.

Иринка хмыкнула, упёрлась, коза рогатая, и принялась демонстрировать полнейшее безразличие к собственной судьбе. Да хоть бы и чёрт её побрал да уволок куда подальше, Магницкий ещё бы и спасибо тому чёрту сказал. Но его-то не сбить с панталыку, уж коли взялся за дело, он то дело будет тяпать до конца, пока со всех сторон  не обтяпает.

– Поэтому я сегодня выпью этот бокал за вас обоих, за молодых. Совет, как говорится, да любовь.

Испив до дна, Виктор сел на место, планируя дальнейшее развитие интриги. Серёга тоже выпил, а Иринка предпочла манерничать, тыкая вилкой салатик. Она не могла простить кровной обиды, что вместо ожидаемого принца ей доставили всего-навсего Серёгу, с которым и без того встречалась на дню по десять раз.

– Смотрю я на вас и думаю, – произнёс тем временем Магницкий, вцепляясь зубами в аппетитно подрумяненный окорочек. Далее последовала продолжительная пауза, во время которой он, зажмурившись, вкушал нежнейшее мясо, а ребятки, заинтересованные тем, что о них думают посторонние, с самым серьёзным видом следили за этим процессом. – ...Да, думаю, что вы такие молодые, красивые, и очень подходите друг другу.

В вас есть нечто общее, – уточнил дядюшка, бросив откровенный взор на иринкину талию, – и для меня вы, несомненно, идеальная пара. А ну, сядьте поближе друг к другу, не стесняйтесь, я посмотрю – да, несомненно, вот как на духу признаюсь, более подходящих друг другу людей в жизни не видывал. (Сегодня на его долю выпал трудный денёк, посему нетрудно понять, отчего всего после двух рюмок слабенького винца Виктор столь глубоко провалился в сентиментальное настроение).  У вас всё может получиться в жизни... а может и не получиться. Это, кстати сказать, зависит не только от вас двоих, но и от многих внешних обстоятельств, которые нельзя сбрасывать со счетов. Да, никак не сбросить, так-то вот, братцы мои разлюбезные.

Дядюшка посмотрел в тёмное окно, вспомнил зачем-то не к месту ветреный островок, и то, как ползал там по холодной гальке, вытер губы салфеткой, откашлялся и наконец перешёл к главному.

 – Это хорошо, что вы оба молоды, любите друг друга, казалось бы, почему вам не быть вместе? Что может помешать? – «Нет, ни к чёрту не годный сегодня день!», – вынул из кармана платочек, что, в конце концов, вполне допустимо для старого дядьки, промокнул левый слезящийся глаз, что по жизни оказался гораздо чувствительней правого. – Да, почему бы вам не быть вместе? Тем более, когда у вас намечается общий ребёнок?

Иринка сделала вид, что не расслышала последних слов, увлёкшись конфеткой, смакуя вино, закатила глаза. Нежные розовые губки при этом опять скривились. Здесь Виктор обязан признать её правоту: купленная в магазине «Изабелла» горчила более обыкновенного, и аромат резковат, скорее всего, напоролся на подделку.

– Что? – Серёга устремил встревоженный взгляд к подруге.

– Ничего особенного, дело молодое, в порядке вещей, – промурлыкал дядька, умиротворённо взирая на голубков.

– А ты как думал? – огрызнулась прелестница. – Тебе бы только через окошки по ночам лазить ко мне в постель, а как забеременела, так сразу: «Чиво? Каво?». Слов больше никаких не знаешь?

– Да почему, знаю, – озадачился Серёга, – а может, того… к врачам сходить?

– Это тебя надо было вовремя к врачам отправить! Перетянуть семенной канатик. А я буду рожать, никого не спрашивая.

– …было бы замечательно, когда бы вы могли жить вместе, то есть если у вас была бы своя жилплощадь, где можно свить уютное семейное гнёздышко. Эхма! Просыпаться вместе на одной подушке, когда солнце заглядывает в окно, ничего не боясь, а ещё лучше вместе укладываться в любое время. И, прошу прощения, не ветхий чердак трясти так, что на меня в комнате всякая дрянь с потолка сыплется, не за сараем пристраиваться, прости господи, и не лазать, действительно, через окно, а жить в своё удовольствие свободно, никого не боясь. Для этого всего только и надо, что жилплощадь иметь, каких-нибудь несколько десятков квадратных метров – вот оно, счастье, хоть ведром черпай.

Но… у вас этой жилплощади нет, а главное, в ближайшем будущем даже и не предвидится. Такие дела. У Ириной мамы Тамары личная жизнь в разгаре, негде приткнуться, Серёга дома живёт в одной комнате с братом. Снимать квартиру не по карману. Беспросветное, други мои, существование намечается.

Виктор осмотрел их погрустневшие физиономии и скомандовал Серёге:

– Наливай. Хочу дать вам шанс. Одним росчерком пера передаю весь дом с садом, мебелью, кухонной утварью, телефоном и даже раритетным бельём в полное ваше распоряжение. Это будет бесплатная аренда с постепенным выкупом в течение, скажем, десяти лет. За данный срок должны будете выплатить мне те три тысячи долларов, за которые я дом сей приобрёл. На самом деле, скажу как честный риэлтер, данная недвижимость стоит гораздо дороже.

– Я и так отсужу его у тебя.

– Не более половины. И что получится в результате? Частная коммуналка с вечной руганью и дракой? Нет, ты как хочешь, а я жить в таких условиях не собираюсь – напущу квартирантов-цыган и уйду, через неделю и ты сбежишь, как из родного дома сбежала. На моих условиях весь дом целиком отходит к вам с минимальной оплатой, всё по закону оформим через нотариуса, и живи не хочу.

Молодые люди притихли, пытаясь отыскать в предложении скрытый подвох.

– Итак, слушайте мои условия, на которых сделка будет заключена. Во-первых, вы должны будете зарегистрировать свой брак, как полагается по закону, чтобы у новорожденного были отец и мать. Далее: вы не можете расторгнуть брак, пока не выплатите полностью всю сумму за дом. И третье: Серёга должен немедленно устроиться на работу. Всё равно кем, хоть грузчиком, хоть менеджером, в результате чего я буду получать плату по исполнительному листу с переводом бухгалтерии на свой счёт ежемесячно, скажем, долларов двадцать. Ты парень здоровый, пора начинать зарабатывать на семью, нечего попусту груши околачивать.

– Меня скоро в армию берут.

– Не страшно. Время армии из срока оплаты изымем, в этом случае получается, что он будет двенадцать, а не десять лет. И последнее – Ирина забирает своё заявление из суда.

 – Ага! Вот с этого и надо было начинать! Ты понял, да? Он хочет, чтобы я забрала заявление и отказалась от своих прав, нашёл дураков! А вот кукишку видал? Умник выискался, посмотрите на него!

 – Это как желаете, господа, до хрипоты уговаривать никого не собираюсь. Кстати, в противном случае после ужина можешь более не обременять себя проживанием на данной жилплощади. Вплоть до решения суда весь дом находится в моей собственности, и я считаю, что Ирина может спокойно вернуться к маманьке.

Поднял фужер:

– Ну, Серёга, за что пьём?

– Пойдём отсюда, Серёжа, нам нечего здесь больше делать.

– Да подожди ты, выпьем и пойдём. – Ваше здоровье, – выпалил он торопливо, не поднимая глаз.

– Ваше благоразумие, – отвечал Виктор.

– Всё, мы немедленно уходим, – затопала ногами Иринка. – Уходим, уходим, уходим. Я ни на секунду не останусь там, где меня обманывают! – Вцепилась в своего бойфренда, поволокла  к дверям. Магницкий успел крикнуть вослед: «Совет да любовь!», и в одиночку допил бутылку. Угощение со стола досталось Джинке. Конечно, та не отказалась. В одной умной собаке, пожалуй, больше толку, чем в парочке беременных идиотов, по крайней мере, даже примитивное животное в состоянии понять, когда ему делают добро.

Включил телевизор, прилёг на постель. Джинка рухнула рядом с кроватью на пол, сытая, бодрая, довольная жизнью. Левую пятку утопил в её мохнатой гриве, чувствуя исходящее тепло. Вдруг она вскочила и, заголосив жутким басом, побежала к дверям, громко стуча когтями по доскам пола.

Магницкий направился следом.

– Это мы пришли, – раздался голос Серёги. – Мы согласные.

– У меня здесь собака. Подождите.

– Серёга её не боится, открывайте.

Виктор запустил парочку, Джинка посмотрела на Серёгу, шедшего впереди, сыто махнула хвостом, прошла в комнату, где опять рухнула с такой страшной силой на пол, что стены домика дрогнули.

– Мы согласные на договор, – повторил Серёга, в то время как Иринка, держась рядом и чуть сзади, не поднимая глаз смотрела на серёгин локоть.

– Отчего же только что были несогласные, а тут вдруг, спать пора, раз – и согласились, что за причина такая?

– Мамка сказала соглашаться, что дело доброе, ежели оформить по закону и через нотариуса.

– А твоя мамка что сказала? – спросил Ирину. – С Тамарой вы говорили?

– Ага, надо было мне её выспрашивать, у меня самой голова на плечах имеется. Без сопливых разберёмся.

– Хорошо, тогда завтра с утра милости прошу часикам к девяти сюда ко мне, вместе и пойдём в нотариальную контору заключать договор.

К двум часам ночи гости окончательно развеселились. Нежно глядя в глаза Иринке, Серёга уговаривал её родить двойню – тогда его в армию не заберут.

Иринка отвечала грубовато:

– А тройню не хочешь?

– Нет, сразу в многодетные лезть не будем, уж потом как-нибудь, со временем, вот двойню бы принесла, то здорово.

При этом он порывался сбегать за водкой: обмыть совместное предприятие, благо денег у него не было. Затем попросился, в честь помолвки, разумеется, и в виде исключения переночевать на маленьком диванчике вдвоём (они ничего делать не будут, шуметь тоже), но хозяин предложил убираться обоим на все четыре стороны до завтрашнего утра, на что Иринка удивлённо переспросила:

– И мне, что ли, уходить?

– Обязательно.

 

 

 47.

 

 

Ровно через восемь дней он покинул своё первое собственное гнездо, куда пришёл однажды с двумя чемоданами, а ныне уходил уже с тремя, унося вместе с вещами благоприобретённое генеалогическое древо вкупе с фотографическими альбомами, письмами и прочими документами.

Быстро войдя в роль заправской хозяйки, Иринка пыталась протестовать против такой кражи, но, как ни странно, выручил Серёга. Днём он работал на стройке подсобником, а вечером переодевался в стоптанные кирзовые сапоги, ковбойскую шляпу и, сунув в рот старинную трубку, уходил ковыряться в сад с лопатой.

 Серёга выразился благодушно: «Да пусть забирает эту макулатуру, меньше плесенью в доме вонять будет». Ему, как и Виктору в своё время, нравилось быть немногословным деловитым хозяином дома, волчий блеск в глазах сменился снисходительной усмешкой. Появилась привычка с надеждой поглядывать на округляющийся иринкин животик (а вдруг и правда двойня?).

С чемоданами и тяжёлым сердцем Магницкий ввалился к общежитскому коменданту тёте Глаше, имея на руках ордер проректора по АХЧ.

Тётя Глаша отлично его знала и не сопротивлялась вселению, как обычно она поступала с новичками. Не звонила в университет, не ругалась и не вздыхала зря, прекрасно зная, что за ним не заржавеет. Поэтому через пятнадцать минут он уже получил ключ от комнаты на втором, семейном, этаже, где не так шумно, как во всех прочих местах.

– Что, нажился в частном доме? – хмыкнула комендант, записывая в карточку матрац, колючее армейское одеяло и подушку.

– Нажился.

– О, то-то и оно. Хозяйство вести – не задом трясти. Это вам здесь – все удобства, да ещё постельное раз в декаду поменяют, а там надо печку топить, на колонку за водой бегать, и вообще держать круговую оборону. А ты её не удержал, значит?

– Не удержал. Большое превосходство у противника оказалось, тётя Глаша, в живой силе и технике.

– Отдыхай теперь, – по-матерински вздохнула комендант, которая всех жильцов поголовно считала своими детьми, и полагала, что дети обязаны оказывать матери почёт и уважение, преподнося небольшие презенты хотя бы при вселении.

Магницкий вручил тёте Глаше коробку шоколадных конфет, та смахнула её небрежно в ящик письменного стола.

– Ты же знаешь, сколько я получаю. Но комната очень светлая, – дала понять, что коробка ею уже сполна отработана. – Один будешь жить? Учти, если жениться надумаешь, удовольствие обойдётся в копеечку.

– За удовольствия нужно платить, – насмешливо согласился он, – жениться буду точно. Причём не откладывая в долгий ящик, прямо сегодня ночью.

– Ну, ты даёшь, Виктор, не успел въехать, сразу по девицам намылился.

– Что делать, соскучился после длительного воздержания. Хозяйство же вёл.

– А регистрация у вас есть?

– Ну, завтра, тётя Глаша, всё завтра. С поздравлением можно прямо с утра приходить. Пивка выпьем, сегодня мне, как новобрачному, нельзя.

– Ладно. А я её знаю? Хоть наша девка, местная?

– Завтра, тётя Глаша, увидите собственными глазами.

 Вселение начал с того, что вбил над кроватью кованый гвоздик и повесил фотографию дорогой прабабки Терезы. Комната сразу приобрела обжитой вид, и в благодарность он весело подмигнул приёмной родственнице.

Дамы несколько высокомерно оглядывали плохо белёные стены и серый потолок, будто сами жили где-нибудь во флорентийском дворце.

Застелив постель, неспешно развесил одежду во встроенном фанерном шкафу, после чего беспричинно вышел в коридор, гонимый предчувствием грядущей встречи. Нина тотчас явилась из холла и направилась к нему. Искать её никогда особенно не приходилось, а сегодня это вселяло определённые надежды.

– Снова вернулся? Не зря люди говорят, что собственность у детдомовцев плохо держится. Промотал всё?

– Нет. Продал.

– Значит, правда.

– Что правда?

– Что не держится, правда, и что в общежитие вернулся. Да ты не расстраивайся, я вот даже рада, представь себе.

– Вполне допускаю.

Внимательно посмотрел на неё, без труда найдя множество отличий по сравнению с тем состоянием, когда в мае уходил отсюда, думая, что навсегда.

По весне Нина не выглядела столь весёлой, хотя и особенно расстроенной её назвать было трудно, раньше глядела в пол, будто там невидимыми буквами написан смысл её жизни, а теперь прямо в глаза смотрит и смеётся.

Скучно и длинно зевнув, Магницкий небрежно толкнул ногой дверь:

– Заходи в гости.

– Зачем? – она не двинулась с места.

– Так просто, а что?

– А почему в свой дом не приглашал?

– Надеялся обойтись.

– И что же случилось?

– Как видишь, не обошёлся, – шагнув два шага, оказался в комнате, и взялся за ручку двери.

– Почему?

– Заходи, чего в коридоре стоять. Разговор есть.

– На какую тему?

– Мало ли тем, которые нам надо с тобой обсудить.

Посмотрел на часы. До бракосочетания в районной администрации оставалось полтора часа. Что-то ему будущее мероприятие начинало не нравиться. Если начнёт сейчас выпендриваться, вообще не узнает, что могла сегодня выйти замуж. Нет, узнает, обязательно узнает, но после.

Нина мило улыбнулась проходившему мимо парню.

– Извини, ничего не идёт в голову.

– Смеёшься?

– А что, нельзя?

Он закрыл дверь. Тут же открыл, лицо было растерянным, дёрнул за руку, Нинка долетела до середины комнаты, там остановилась, мгновенно раскрасневшись и блистая увлажнёнными глазами.

– И что теперь? Подлец, не подходи ко мне, закричу.

– Мёд есть в домашнем хозяйстве?

– Какой ещё мёд?

– Обычный, мёда хочу.

– Есть.

– Притащи маленько, попьём чаю с пряниками, а то нехорошо себя чувствую, искупался в Ильин день, представляешь? Теперь соплю носом, – Виктор назидательно посопел. – Кстати, пряников у меня целый килограмм. Мятные будешь?

Нина вышла из комнаты с высоко поднятой головой. Это могло означать что угодно. С фатальной решительностью препоручив дальнейшее развитие событий воле рока, направился с чайником на кухню. Когда вернулся, банка с мёдом уже стояла на столе, рядом лежал жёлтенький лимончик, а Нина рассматривала фотографию на стене.

– Кто это?

– Что с вуалькой – прабабка. Зовут Тереза, прошу любить и жаловать.

– Полька, что ли?

– Может, и полька, какая разница?

– И ты поляк?

– Разве по физиономии не видно? Могу доказать.

 С этими словами вытянул из-под кровати чемодан с родословным приданым и вывалил содержимое на кровать.

– Вот, полюбуйся.

Нина смерила Виктора взглядом портного с головы до ног.

Тот принял независимый вид.

– А знаешь, – полистав один альбомчик, небрежно вернула на место, – Шопенгауэр говорил, что национальная гордость – это самый дешёвый вид человеческой гордости.

 – Оно, конечно, вашему брату, лаборанту кафедры философии, виднее, что там говорил Шопенгауэр.

– Ты будешь жить здесь один, или ещё кого-нибудь подселят?

– Буду жить здесь с тобой.

Нина стеснительно усмехнулась, переспрашивать не стала.

 

 Магницкий успел сходить за чайником, налить в чашки, а она всё пребывала в задумчивости. Он съел ложку мёда, запил чаем, взглянул на часы.

– Пора собираться, в администрации ждут к четырём часам, чтобы зарегистрировать наш с тобой брак. Большая удача, что не пришлось разыскивать, будем считать это перстом судьбы.

– Допустим, и что дальше?

– А, собственно, всё. Сейчас приоденемся как следует, возьмёмся под ручку, пройдём триста метров до райисполкома и зарегистрируем наши отношения. В жизни очень мало порядка, поэтому испытываю потребность всё упорядочить, заключить в рамки, разложить по полочкам. Начнём прямо сегодня с регистрации отношений и печати в паспорте. Потом вечером перетащим твою постель в мою комнату, ткнём носом коменданта в документ и будем жить-поживать, добра наживать. Ты согласна?

– Ни за что. Хочу шикарную свадьбу, платье с фатой, чтобы на машинах воздушные шарики, куклы и ленты.

– Увы, на такой шахер-махер денег нет. Точнее, они чисто случайно есть, довольно большие, однако предназначены под более важное предприятие.

– Ну да, мы не бедные, мы скупые.

– Прижимистые, скажем так. Максимум – посидим вдвоём в кафе.

– А чего вдруг надумал жениться?

– Созрел. Староват стал по крышам лазить, боюсь невзначай сковырнуться.

Нина посмотрела твёрдым взглядом серых серьёзных глаз:

– Ты должен был давно сделать мне предложение.

 

Благополучно зарегистрировавшись, посидели в летнем кафе на свежем воздухе, пока не стало ощутимо холодно, после чего вернулись в общежитие.

– Надо завтра перетащить сюда холодильник. Подруга будет очень недовольна: у неё был телевизор, у меня холодильник, мы отлично дополняли друг друга. Теперь она осталась без холодильника, а я без телевизора, и всё из-за тебя.

– Да, её можно считать невинно пострадавшей.

– А что я выиграла?

– Не знаю, не мне судить. Тут вот ещё, кстати, какое дело, забыл тебя уведомить до того: есть одна маленькая девочка...

– За которую надо платить алименты?

– Нет, ребёнок соседский, но мы с ней чрезвычайно дружны, и вообще она очень много для меня сделала. Анжелика будет приходить к нам в гости.

– Интересно будет узнать, сколько ребёнку лет?

– Четыре или пять. Она мой личный психоаналитик.

– У тебя что, плохо с нервами?

– Неважно.

– Ладно, согласна.

– На что?

– Да на всё.

Супруги разделись и легли. Впервые без визга, криков и драки. За стенкой кто-то негромко, но внятно рассказывал, как ездил в деревню смотреть картошку: картошка, как на грех, неважная в этом году уродилась, и червяк-проволочник много подпортил, и вообще погода подкачала – в июле жара испепелила, в августе ранние холода и дожди. По коридору ходили люди. Сквозь хлипкую дверь оттуда просачивался свет, прерываемый чередой шатающихся совершенно без дела теней.

– Надо будет повесить занавеску.

– Да, и купить пару-тройку ковров на стены и на пол для звукоизоляции.

– Это не поможет.

– Поможет. Сейчас на рынке подержанные ковры стоят очень дёшево.

 

– Раньше активнее был, – пожурила молодая жена, – в подвальчике как-то лучше получалось. Тебе не кажется? Но ничего, в другой раз получится.

Она встала и начала одеваться.

– Ты куда?

– Пойду в коридор, почитаю немного, я всегда на сон грядущий люблю читать.

– Читай здесь.

– В коридоре освещение ярче.

– Что, будешь стоять у двери, подпирать косяк?

– А что ещё делать? Время раннее, не спать же, как старикам.

– Погоди, – он взял её за руку, – давай поговорим. У меня есть одна идея, хочу с тобой её обсудить. Давай построим дом? Не очень большой, но двухэтажный: большая гостиная, столовая, библиотека внизу, наверху спальни.

– Ты подпольный миллионер?

– Да. Был на днях, теперь немного обеднел – купил землю, участок четыреста квадратных метров под строительство дома в центре города, недалеко от того места, где жил. Там деревянный барак сгорел, вот на его месте и поставим. Сама земля пока не продаётся, а передаётся в пожизненное пользование, это стоит копейки, но, чтобы выхлопотать именно этот участок, пришлось дать взятку пять миллионов, уже нанял бригаду, они участок огородят деревянным забором. Завтра сходим, покажу. Весной выроем котлован, уложим фундамент из бетонных блоков и сверху плиты перекрытия – нулевой цикл готов. На это я заработаю зимой.

– Где? В своём институте, что ли?

– Институтской зарплаты хватит на оплату этой комнаты. Пристроился счётчиком зарплаты на железобетонный завод, где блоки и плиты перекрытия делают. На своём компьютере буду считать им зарплату, а свою зарплату бартером выбирать, бетонными блоками и плитами, клянусь, в мае уложу нулевой цикл.

– А дальше как?

– После этого думаю устроиться зарплату считать для кирпичного завода, у них нынче тоже не лучшие времена – денег нет, кирпич девать некуда, по дешёвке за бартер толкают, мне это на руку, вот так помаленьку-полегоньку и будем строиться.

Нина прилегла на кровать:

– Дом двухэтажный?

– Конечно.

– А подвал будет?

– Естественно, нулевой цикл – это и есть будущий подвал, пол забетонируем, устроим винный погребок… с баром.

– Я тебя очень люблю, – произнесла Нина с выражением, делая ударение на слове «очень», и глядя широко открытыми сияющими глазами вверх на потолок, – знаешь, что говорил Экзюпери? Что любить – это не значит смотреть друг на друга, это значит – смотреть в одном направлении.

Виктор тоже принялся смотреть на потолок, следуя заветам французского писателя, ведь у них только что появилась общая цель в жизни, а это, что ни говори, дорогого стоит.

По потолку еле-еле карабкался прозрачный от голода клоп. Он явно имел на супругов большие виды. Ему на подмогу по стенкам взбирались многочисленные сподвижники, тоже, наверное, горячие борцы за народное клопиное счастье, не желающие ждать милости от природы.

Ни о каких двадцати годах строительства и речи идти не могло, о десяти тоже. Пять, и то слишком долго, конечно же, на себя надо работать по- социалистически: пятилетку в три года!

При виде голодного клопа в голову сразу пришла замечательная идея. Дело двинется куда как быстрее, если раздобыть строительный вагончик, установить его на стройке и жить в нём, совмещая функции прораба, сторожа и снабженца, короче говоря, хозяина.

Магницкий вскочил, как боевой конь при звуках полковой трубы, и начал спешно натягивать штаны, бурча под нос, что под лежачий камень вода не течёт. Немедленно звонить Горкину – вдруг у того на примете имеется завалящий строительный вагончик?

– Ты куда?

– Дорогая, дела… Можешь читать книжку в коридоре, я абсолютно не против, с двенадцати до двух часов ночи у местных клопов намечается званый ужин. Сегодня мы на новеньких, по нам ужасно соскучились после месячной голодовки, но пусть оскоромятся в соседнем заведении.

Молодая отнеслась к идее с пониманием. Оделась, встала с книгой у дверей, навалившись на косяк полнеющим телом.

«Нет, это не жена, – думал он, с воодушевлением набирая скорость, прыгая через три ступеньки на четвёртую, – это чистое золото! Как представишь, что лежали бы сейчас обнявшись в этой тесной люльке, на потной простыне, вдвоём, в темноте, на казённом, истолканном многими поколениями матраце, и, как последние идиоты, кормили клопов – смешно делается, ей- богу!».

 

Окончание следует

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.