Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 78 (июнь 2011)» Наш некрополь» Колокольчик (памяти Наташи Гайденко)

Колокольчик (памяти Наташи Гайденко)

Чернышков Дмитрий 

КОЛОКОЛЬЧИК

 

Ну а тогда все мы были живы, и, как я сказал уже, стоял в зените долгий-долгий день, один из тех летних дней, которые, когда мы вспоминаем о них через годы, кажутся нам бесконечными.

Ю. Казаков. Во сне ты горько плакал…

 

На моей ладони лежит ракушка. Обыкновенная веерообразная морская ракушка, лёгкая, прохладная, мелкоребристая: полез на верхнюю полку за книгой и наткнулся на это непритязательное создание природы. Повертев в руках, смотрю внутрь раковины – там чёрная бисерная надпись: «На память от Гайденко Наты. Лето 2003 г. 30.09.03». Подпись… Она привезла её с юга, кажется с Кубани, где работала вожатым в школьном лагере недалеко от Сочи. Когда начался осенний семестр, Наталья дарила нам такие сувениры. На память. Никто не думал, что – на вечную.

 

«Мне вот вчера сказали, что девушка погибла из Новосиба, что втроём ехали, похоже, как раз эта авария. Там мне сказали, лобовое с камазом…»

«Трое погибло, врезались в фуру. Я не поверил, думал, это розыгрыш… Так до сих пор и не верится… Это просто ужасно!»

 

Маленькая ветка маленького интернет-форума. Май 2008 года. Призывы прийти попрощаться, вынос во столько-то.

Я узнал о том, что её не стало, только через несколько недель. Случайно.

Говорят, на похоронах был кто-то из наших.

Никто не позвонил, не сказал.

 

…Её назначил старостой деканат. В группе не возражали: никто друг друга не знал, да и таскать с собой на занятия журнал посещаемости, ходить на оргсобрания и делать кучу всяких других мелких вещей от имени институтского начальства не хотел. В России, приобретая даже малейшую власть, ты невольно оказываешься в изоляции и начинаешь на личном опыте убеждаться в дивном сплаве трусости и фронды своей «паствы», постоянно сталкиваясь с саботажем и лёгким презрением с её стороны.

Наташа Гайденко ничего этого не боялась. Маленькая, близорукая, в очках, полноватая, некрасивая девушка. Самое красивое в ней было – голос, её заливистый смех, за который её прозвали Колокольчик. Она почти всегда улыбалась, хотя умела быть жёсткой: «Э, народ!..» – и мудро манкировала своими обязанностями, стараясь никому не досаждать административным азартом. На пары Наталья заглядывала нечасто, поэтому списки присутствующих для «преподов», матерясь про себя, обычно приходилось составлять другим, – свои организаторские способности она предпочитала реализовывать на стороне.

Ещё на первом курсе она ударилась в партийное строительство: вступила в путинский комсомол, когда он ещё назывался «Идущие вместе» и туда брали всех желающих, и не подозревавших об открывающихся перспективах; потом, перед выборами, таскала партийные растяжки на режимное предприятие, куда мы ездили учиться, – её ловили на проходной, таскали к начальнику по режиму, с которым она боролась за свои гражданские права… Попутно работала в деловом журнале, была где-то «мерчандайзером» (чтобы написать это слово правильно, пришлось заглянуть в словарь), – по очереди или всё вместе, уже не помню, – и т. д. и т. п. Мы любили шутить по поводу её социальной гиперактивности: дескать, с такой энергией рано или поздно она обязательно станет президентом России. «Ладно, Димка, я когда стану президентом, ты будешь у меня председателем правительства…»

Я хорошо к ней относился, хотя и немного свысока. Жизненного опыта у Натальи было куда больше, но она с интересом слушала мои мрачные сентенции, вставляя короткие реплики и смеясь звонко, звонко… Оказалось, мы с ней встречались ещё на каких-то подготовительных курсах, куда она ходила недолго, а я – долго. Как она рассказывала, даже сидели рядом, но я совершенно этого не помню: периферийное зрение выхватывало что-то ядовито-зелёное справа, однако я почему-то так ни разу и не взглянул на неё. Да если бы и взглянул, вряд ли бы запомнил.

Жила она очень быстро и социально, – быть может, потому, что личная жизнь не очень складывалась, или ещё почему… «Хочешь, я буду твоей девушкой?» – весело спрашивала она во время перерыва, садясь ко мне вдруг на колени. Я не хотел. И было стыдно, что ко мне садятся на колени. Я как-то отшучивался, все вокруг смеялись… У всех вокруг уже кто-то был, у меня нет – и я знал, что это правильно, что так и должно быть, что так будет всегда. Я считал себя не очень пригодным к тем отношениям с женщинами, которых они, даже не сознавая того, от тебя ждут. В дальнейшем мне предстояло убедиться в своей правоте…

 

Как они погибли? Было ли это вечером или днём? Врезались в грузовик, обгоняя кого-то ещё, или водитель «КамАЗа» не справился с управлением и выехал на встречную полосу? Был он трезв или пьян? Тряслись ли у него руки, когда он вышел из кабины и увидел искорёженный кусок металла, впаянный в его заглохшую фуру? Умерла она сразу или ещё была некоторое время жива? И успела ли в момент удара испугаться, подумать о чём-то? А если успела, то о чём? И пошёл бы я на похороны, если бы узнал о них? Постыдно, но я не могу, у меня нет и никогда не было сил видеть мёртвых, – всё сжимается внутри комком тошноты и муки… Я не боюсь смерти – я боюсь чужой смерти.

 

Мы возвращались с учёбы, болтая в трамвае о чём-то ни о чём. Я рассказал ей какой-то свой сон. «Ты скоро далеко поедешь!» – сказала она. Я только хмыкнул: я никогда никуда не выезжал за пределы края. Тем временем мы проезжали мимо двух старых, обшарпанных двухэтажных домов, на одном из которых, словно в насмешку, зеленела новенькая памятная табличка, гласящая, что в этом доме родился и жил солдатик, сложивший голову не то выполняя интернациональный долг, не то принимая участие в контртеррористической операции. «Вот ты активистка, – с раздражением бросил я, указывая на дом, – займись этим. Ведь это же стыдно – рассыпающийся дом героя! От него скоро одна табличка останется. Ты думаешь, это один только дом такой? Это вся Россия такая». Она внимательно посмотрела и замолчала… Мы все обращались друг с другом так, будто с нами не могло ничего случиться, – так, как может позволить себе только молодость.

В декабре того же года я впервые полетел на самолёте, и впервые – в «столицу нашей Родины», в тот маленький «большой мир», где до невероятия много пилось, елось, допоздна говорилось о литературе и судьбах любезнаго Отечества, перемывалось неисчислимое количество костей, а также беззастенчиво вралось в широко раскрытые глаза осчастливленных провинциальных дурачков с рудиментарным чувством собственного достоинства… Я заворожённо глядел в иллюминатор на белый кучистый покров под самолётом – и задал стюардессе, наверное, самый глупый вопрос в своей жизни: «Скажите, под нами – это снег или облака?..»

 

Она попросила меня написать статью для своего делового журнала – что-то о современной семье: нужен был сторонний взгляд, почему-то именно мой. Я написал коротко, честно и довольно категорично про то, что семья в нынешнем её понимании и виде доживает последние дни. Она смеялась потом, цитируя моего риторического юношу, который риторически обращался к своей риторической девушке, наивно рассчитывающей на штамп в паспорте: «Зачем, если и так хорошо? Чего тебе не хватает?» Статья так и не вышла, и мой литературный дебют, к счастью, состоялся намного позднее…

 

1 июня 2008 года – запись в дневнике:

«11 вечера. Встал, чтобы записать это.

Идёт дождь, я не могу заснуть, слушаю его.

Не выходит из головы мысль о Наташе Гайденко.

Смерть несправедлива.

Не думал, что это произведёт на меня такое впечатление.

Душа моя скорбит о ней».

 

Эти слова так мелки, так пафосны и гадки в своей тривиальности. Но известие о том, что её больше нет, я воспринял неожиданно для себя тяжело: смерть впервые упала так близко… Долго носил его в себе, никак не мог переварить. Я отсиживал с восьми до пяти на мучительно неинтересной работе, доведшей меня в конце концов до тяжёлого невроза и отнявшей два года жизни, но даже это монотонное мучение не могло сравниться с впечатлением от Натальиного небытия. Это казалось невозможным, это не умещалось во мне. Я страдал – и это было странно: я никогда не был эмпатом, считая себя эгоистом и стоиком.

Именно тогда я, абсолютно деморализованный, пришёл к знакомой девушке в её химическую лабораторию. Она, едва взглянув, спросила, что со мной стряслось, и я не выдержал, расплакался от приступа острой душевной боли. Милая Аня, у которой к двадцати четырём годам умерли уже два мужа и которая осталась с ребёнком на руках, гладила меня, у которого всё было хорошо, по голове и успокаивала как могла, хотя утешить меня тогда не могло ничто…

 

В последний раз мы виделись тем летом, когда защищали дипломы. Студенты сидели по домам и дописывали работы, мне моя уже осточертела, я не мог на неё глядеть. Собранный материал не желал складываться в стройное целое, я невероятно устал от всего, с научным руководителем, оказавшимся редкостным самодуром, разругался, – в общем, всё было плохо. Мне даже казалось порой, что диплома мне не дадут.

Наталья с двумя одногруппницами собирала деньги на послезащитную «поляну» для членов аттестационной госкомиссии. Я из принципа полез в бутылку: «Почему я должен скидываться? Я с этого стола есть-пить не буду, а кормить этих… не собираюсь». Поскольку я всегда был «особенный», от меня отвязались. Сразу после защиты своей дипломной я уехал домой: остальное меня не интересовало. На общей фотографии, где запечатлены усталые, в потных блузках и пиджаках студенты и экзаменаторы, меня нет, о чём не жалею: мне всегда нравились снимки, фиксирующие моё отсутствие, которое порой является наилучшей формой присутствия...

Когда я поступал на мою редкую специальность, в проспекте к ней писалось, что она «элитная», что для её освоения требуются глубокие знания в математике и физике. Это оказалось преувеличением: в группе была чуть не половина тех, кому высшее образование просто противопоказано, но кто, как и в школе, продолжал упорно получать его на подоконнике. Самой группы как целого тоже никогда не существовало – было несколько почти не пересекающихся кругов общения. И, как всегда и везде, я был самый младший.

Учился я добросовестно, занимаясь сложными и порой очень интересными вещами, – правда, Родине мои, да и не только мои знания не понадобились, о чём нам заявили ещё на третьем курсе: Родина больше не готовила себе научно-инженерные кадры – она осваивала бюджетные деньги… И, как ни силюсь припомнить что-то хорошее о вузовских временах, ничего не получается: особенностью студенческой жизни нашего института было полное её отсутствие, а убогие пивные тусовки меня никогда не интересовали. Даже на «посвящении в студенты» я не был… Самое яркое воспоминание об альма-мачехе – образцы современной наскальной живописи, выкорябанные ножом на столах в поточной лекционной аудитории:

 

Встану рано утром,

Выпью чашку ртути

И пойду подохну

В этом институте…

 

Я что-то нёс сдавать на кафедру по длинным пустым аллеям нашего суперрежимного предприятия, последние секреты с которого вынесли ещё лет пятнадцать назад, а навстречу шла она – в сиреневом с цветочками лёгком платье, тесно облегающем её полноту, которую она так легко носила. Мы остановились и как-то особенно хорошо поговорили. Она уезжала в другой город, где «выше зарплата и больше возможностей», звала тоже перебираться в «мегаполисы» – «с твоими-то способностями»… Наша последняя встреча. Июнь 2006 года.

Потом я вспоминал о ней время от времени, всегда с теплом. У меня был её телефонный номер – я всегда мог позвонить, если бы захотел. Но не делал этого, – мне было достаточно самой возможности, одного осознания того, что человек, который по каким-то причинам мне дорог, просто живёт на этом свете, что он где-то есть… Сколь малым я всегда довольствовался. Сколь многого вы от меня недополучили. Простите меня, я виноват перед вами…

 

«Всё прошло на высшем уровне. Простились и похоронили. Рад, что форумчане присутствовали. Наталья, я всегда любил тебя как сестру. У меня останется светлая память о тебе на долгие годы…»

«Наташа, мы тебя любим! И никогда не забудем. К сожалению, теперь ты с нами останешься только на фотографиях, такой молодой и задорной…»

«Натусик, я тя помню! Ты всегда будешь у нас в сердцах!»

 

Меня передёргивает от отвращения: люди, кажется, больше не умеют облекать чувства, даже самые искренние, во что-нибудь не пошлое… Смотрю на ракушку: может быть, всё же сходить к её родителям, отнести? Я знаю адрес. Интересно, что я им скажу? И как меня примут? Печаль или радость вызовет моё посещение? И эта нелепая, мелкая вещица, преисполнившаяся вдруг теперь такого странного значения.

Нет, этого не надо. Ведь тогда ничего не останется у меня от Натальиной жизни. Ничего, кроме эфемерной памяти, которая тоже исчезнет – и уже исчезает – вместе со мной…

 

«Жаль Наташку. Таких людей, как она, можно пересчитать по пальцам. Мои соболезнования родственникам».

 

В том-то и дело, что таких людей, как она, – много. И всегда остаётся много, когда кто-то один вдруг исчезает на том берегу Леты… Но кто вспомнит о них, кто расскажет? Я смотрю на рифлёную ракушечью скорлупку, на тонкую надпись, сделанную по эмалевой полости чёрной пастой, и никак не могу этого понять.

В сущности, мне ведь ничего неизвестно об её жизни: я не знаю, кого она любила и любила ли вообще; из-за чего страдала, если страдала; на что надеялась, если у неё были надежды; о чём думала, когда оставалась наедине с собой…

Спасибо, Таля. Председателем правительства мне уже никогда не стать.

 

2010

 

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.