Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 78 (июнь 2011)» Поэзия» Звёздочки в глубине (подборка стихов)

Звёздочки в глубине (подборка стихов)

Овсепьян Василий 

ЗВЁЗДОЧКИ В ГЛУБИНЕ

 

 

Сосед

 

Трудно, трудно спать

спокойно,

если в доме, за стеной,

третий день лежит

покойник –

человек немолодой.

Сыновьями позабытый,

не дождавшийся весны

и ничем не знаменитый

в населении страны.

Жил он просто и обычно –

сосны звонкие валил.

А накушавшись «Столичной»,

про Европу говорил.

У него медаль и орден,

два ранения в груди.

У него Десна и Одер

остаются позади.

 

 

Шаги

 

Я думаю о судьбах тех,

кто много лет идет с войны.

Их миллионы человек,

на вечный путь обречены.

Колонны-миражи встают

на фоне ледяной пурги.

Мне спать ночами не дают

шаги, тяжелые шаги.

 

 

Накануне

 

Еще стоит над миром тишина.

Искрится Буг в ночи полоской света.

Еще бедой не дышит это лето,

начавшее лихие времена.

 

Осталось три минуты или семь,

когда земля вздохнет от первой боли,

и врежутся, как клинья, в лес и в поле

снаряды всех орудий и систем.

 

Еще пока не стала крепость Брест

живой и удивительной легендой.

Еще четыре года до Победы,

вознесшей наше знамя до небес.

 

 

Масленица

 

Моей памяти кино –

солнышко весеннее.

Это было так давно,

может, в воскресение.

Мама царские блины

выпекает весело.

Восемь лет, как нет войны,

а пропавших без вести

ждут в поселке заводском

и еще надеются,

что они придут пешком

по тайге и прямиком,

никуда не денутся.

Бабья доля – солонец,

а душа – заплатины.

Заиграл вконец малец

все медали батины.

И по кружкам самогон,

бойко разливается.

И столыпинский вагон

реже вспоминается.

Разговоры про фронты,

про высотки с дотами,

где и звезды, и кресты

выстроились ротами.

Моей памяти кино –

кадры, как проталины.

Если выглянешь в окно,

там портреты Сталина…

 

 

Баба Таня

 

Сыновья сгорели в танке

В сорок третьем во году.

Их маманя, баба Таня,

Жизнь ведет, как борозду,

По привычке. И не просит

Никого и ни о чем.

Дни ее скрипят, как оси,

И с горы, и на подъем.

А в избе четыре фото,

Как иконы, на стене.

И одна у ней забота –

Свечи ставить по весне.

 

 

В День Победы

 

В память об убиенных

в этой святой войне –

хватит ли у вселенной

звездочек в глубине?

В память об отстоявших

ясность и радость дней –

хватит ли в храмах наших

ладана и свечей?

 

 

* * *

 

Такая судьба у страны –

живем от войны до войны…

 

 

Прощание

 

Я. Кляйну

 

Шумит вокзал.

И нет покоя.

Судьба –

коварный лабиринт.

тебя увозит

скорый поезд

«Москва – Берлин»,

«Москва – Берлин».

Давай без всякого

кокетства

хотя б на несколько

минут

вернемся в Лялю –

в наше детство,

где немцы ссыльные

живут.

Там нынче –

старое кладбище

и ощущенье пустоты.

там на таежных

костровищах

сгорели

смелые мечты.

там до сих пор

колючий ветер

стучится в штабель,

рвется вдаль.

Там понимаешь,

что на свете

неволя хуже,

чем печаль.

 

 

* * *

 

Булату Окуджаве

 

Сырые осенние ночи

с ударом капели по жести.

И что мы друг другу пророчим,

когда собираемся вместе?

И бег ото сна в бесконечность,

откуда не будет возврата.

И горечь утраты, и вечность,

и голос, зовущий куда-то.

 

 

* * *

 

В. Попову

 

Стоят сосновые боры

в таежном мареве Урая.

Стоят от края и до края,

а в них – брусничные ковры.

 

И воздух свеж. И жаждешь жить.

И веришь – горе не случится.

И птиц осенних вереница

летит, вытягиваясь в нить.

 

И всюду белые грибы,

как бы дворяне столбовые.

И кочек шапки моховые.

И ни избушки, ни трубы.

 

Но вдруг трудяга-лесовоз

взревет, в мякине увязая.

И задрожит листва берез,

печальная и золотая.

 

 

* * *

 

Памяти протоиерея Троицкой

церкви Андрея Николаева     

                                                           

Сегодня выпал снег.

Он выпал, выпал, выпал

на серые поля, на мерзлые холмы.

И коли это так, то надо, надо выпить

за свет, за белизну, за сказочность зимы.

Мечтая, ждали мы веселого движенья,

Прекрасного, как взмах лебяжьего крыла.

И падали на лед, и каждое крушенье

дарило синяки, особенно с утра.

И длилось это все, похоже, четверть века.

И было тяжело и горько потому,

что дворник, потеряв обличье человека,

кого-то материл и греб лопатой тьму.

И то, что прожито, казалось неглубоким,

а то, что еще нет, маячило вдали.

И я куда-то шел больным и одиноким

и думал о любви. И рядом тоже шли.

И кто-то говорил о ценах, о погоде,

о камне, что грозит из космоса Земле,

о том, что много зла случилось в этом годе,

раз батюшку сожгли в заброшенном селе…

 

 

* * *

Брату Дмитрию

 

Года послевоенные.

Барачный неуют.

Хлебы благословенные

по карточкам дают.

 

И детство полуголое

стоит в очередях.

И память невеселая

стучит на костылях.

 

Мой брат в фуфайке старенькой

до косточек промерз.

Он очень, очень маленький,

но не покажет слез.

 

 

* * *

 

Мой батя умер в октябре,

Когда в Крыму тепло и сухо,

Когда по крыше глухо-глухо

Стучали груши на заре.

Когда ромашки и полынь,

И даже частик засыхали,

Когда медовый запах дынь

Бродил по ящикам в подвале.

Мой батя умер в октябре –

Не подлецом, не арестантом,

А тем, кто рвался на заре

Под Феодосию с десантом.

И приняла его земля

Омытой волнами Тавриды,

Прощая горечь и обиды.

И безутешно плакал я.

 

 

* * *

 

Остался где-то в прошлом Черный Яр.

Я там ребят учил добру и солнцу,

я там в диктантах ставил запятые,

надеясь, что они поймут ошибки

и все напишут правильно потом.

А дети подрастали, уходили,

куда-то уезжали по дороге.

Их жизнь ждала в солдатской гимнастерке –

уже Афган маячил впереди.

Так продолжалось несколько веков

моей судьбы, а после вслед за ними

я тоже укатил в железный город

и узнавал порой о разном счастье

своих почти родных выпускников.

Одни из них в Германии осели,

поняв, что перестройка – это игры

младенца и гиганта Голиафа.

Другие – просто-напросто спились.

А третьи, возмужав, остепенились,

женившись и потомство наплодив.

Оно, наверно, все-таки полюбит

беспутный, сумасбродный Черный Яр.

В нем было все – работа по-советски,

и драки с поножовщиной и криком,

и зэки, что срока свои тянули

на химии, безбожно матерясь.

В нем даже был каратель, что когда-то

громил дома французов под Парижем,

да, видимо, вконец не догромил.

Ах, Черный Яр, он потому и черный,

что света мало в нем, а больше горя.

Но я его люблю и вспоминаю

за чистоту озер и горных рек

и за добро, которым согревали

меня в пургу друзья-аборигены,

такие как Володя Аранович.

Мне этого вовеки не забыть.

 

 

* * *

 

Когда-то Хамы

громили храмы.

А нынче Хамы

возводят храмы.

 

И то, и это

по сути – грех,

который делят

у нас на всех.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.