Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 78 (июнь 2011)» Проза» Времена года. Вариации (поэма)

Времена года. Вариации (поэма)

Чижова Лада 

ВРЕМЕНА ГОДА. ВАРИАЦИИ

(поэма)

 

1. Весна. Вариация первая.

 

          В этом мире слишком много вопросов. Так много, что ответов на все не хватит. Например, что делать, когда прерывается твое дыхание, в то время, когда это запрещено и, в общем-то, непонятно? Что делать, когда не спишь ночью? Что делать, когда ногами отталкиваешься слишком высоко от земли, гораздо выше, чем положено? Что делать, когда глаза твои любуются странной демонической красотой какого-то человека? Что делать, когда ты живешь от четверга до четверга, от пятницы до пятницы, от среды до среды и так далее? Что делать, если только четверг, только пятница, только среда – правда?

           Что делать, если крепкий чай с лимоном и сахаром больше не вяжет приятно язык? Что делать, если больше не вкусно кусать теплую булку пресного хлеба? Что делать, если любимый фильм вдруг стал омерзителен? Что делать, если не можешь больше смотреть на людей, с которыми живешь, и на бога, лица которого не видел?

            Что делать, когда голубой затылок ребенка с постера японской гравюры, висящего на стене, оказывается вдруг понятым? Что делать, когда разочаровываешься еще в одном человеке, на океаническую глубину которого очень рассчитывал? Что делать, если глаза начинает жечь от голубого сигаретного дыма, а рука так и тянется ко рту? Что делать, если порвалась последняя кофта, а руки все висят беспомощно по швам, не желая ничего исправить? Короче говоря, что делать, когда весна?

 

Поставьте крестик в нужном окне:

 

1.           Умереть?

2.           Выплакаться в чью-то рубашку?

3.           Надышаться вдоволь свежим воздухом?

4.           Заполучить свободу, хоть капельку похожую на настоящую?

5.           Сказать отцу, что он на самом деле всегда был прав?

6.           Заломить руки?

7.           Очнуться нагим посреди холодной улицы в 6 утра?

8.           Сжать тонкие пальцы странного человека?

9.           Полюбить?

 

            Ты идешь по тихой и ранней улице, немножко плачешь, немножко умираешь, немножко врешь самому себе, слегка ощущаешь свободу, немножко любишь кого-то. Не можешь выбрать.

 

 

2. Весна. Вариация вторая.

 

            Весна – это миг, когда Ева вложила Адаму в руку плод Древа Познания. Пленка была повреждена и поэтому мы не можем точно сказать, как и при каких обстоятельствах это случилось, и уж тем более – не можем судить о последствиях. Слишком много снега на экране, какие-то помехи. А в конце отчетливое: «Бог есть любовь».

            Любить значит знать абсолютно все о жизни. Нет, любить значит знать о жизни только самое хорошее. Нет, любить значит знать о жизни только то, что стоит вплотную к тебе, липнет к твоему телу, словно мокрое платье. Нет, любить значит не знать о жизни совершенно ничего. Нет, любить вообще ничего не значит. Нет, любить значит быть. Нет, любить значит не существовать вовсе. Нет, любить зна…

             Любить: свежую капусту, морского ежа, сладкое молоко своей матери, соль, выступающую на щеках после слез, глупость малыша, ум взрослого, кровь из порезанного ножом пальца, съеденную бомжами собаку, прозрачную до неприличия первую бабочку, бумажные самолетики, изнасилованную девочку в беседке провинциального детского сада, смех брата, отцовские руки, шприцы, валявшиеся на кафельном полу в подъезде одного дома в том же провинциальном городке и дрожащую руку ребенка, испуганно прикрывающего свои вены, спину, живот, пальцы на ногах. Любить значит знать все это? Нет. Жалеть? Нет. А что тогда? А что ты ответишь человеку, который вдруг подойдет к тебе на улице и скажет:

            Считаю до трех, и мы делаем шаг в пропасть, и видели все они наш синий цвет, знаешь где!

            Считаю до десяти, и наши добрые дети никогда не родятся и не станут трогать эти пластмассовые штуки с иглами на концах и даже смотреть на них не станут.

            Считаю до семнадцати, и взрослая девочка, идущая по противоположной стороне улицы, резко повернет голову в твою сторону и улыбнется зубастым ртом. Мило.

            Считаю до двадцати пяти, и ты зажмешь нос своими длинными пальцами и больше никогда не вдохнешь грязный воздух этого огромного города.

            Считаю до сорока девяти и говорю: пятьдесят.

            Ты в свою очередь досчитаешь до ста восьмидесяти четырех и вдруг замрешь посреди улицы, вытрешь глаза, посмотришь на белую бабочку, сидящую на асфальте и глядящую на тебя глазами своих странных крыльев, побледнеешь и сделаешь вид, что исчез.

            Или ты просто скажешь ему: «Не лицемерь!»?

 

3. Зима. Вариация первая.

 

           Взрослые – это дети, которым больше некому запрещать баловаться, хулиганить. Вот они и отрываются на полную катушку. И никто не скажет им «айайай», не погрозит строгим пальцем. Мама с папой – дети, еще больше дети, чем ты. Менты – тоже дети, самые трогательные и наивные. Кукольник в провинциальном театре – не совсем ребенок, но ему некуда укрыться и от бирки с надписью «взрослый». А взрослая девочка? Она на границе двух миров – детей детей и детей взрослых.

            А детишки, накурившиеся на новый год в пустой родительской квартире – дети? Их не существует. А бабочка, сидящая на асфальте и греющая свои липкие крылья? Какая бабочка? Та, странная, что смотрела на… Нет никакой бабочки. Ее нет, как нет и никакой взрослой девочки, никакого кукольника с его куклами, никаких секретов, никакой правды, никакого ответа, никакого тебя.

            А почему тебя мучают такие мысли? Потому что – что? Зима?

            Знаешь, что я отвечу тебе на это? Ты – ребенок, и тебе никогда не стать взрослым. Потому что они никогда не задумываются о том, что они взрослые, только если ставят вопрос под другим углом: «почему мы больше не дети?». Но это вовсе не одно и то же. А вот почему вилка – вилка, или почему мама – мама, или почему снег не всегда скрипит, или женщины ходят на каблуках, или почему кровь соленая – может спросить только ребенок. Вот почему тебе никогда не стать взрослым.

            Хотя…не знаю. Не бери в голову.

 

4. Зима. Вариация вторая.

 

         Когда первого января дороги твоего родного города сплошь усыпаны еловыми ветками, и дорожки из этих веток бегут прочь от темных подъездов, а тебе приходится аккуратно переступать через них, что ты чувствуешь? А что ты чувствуешь в тот момент, когда заносишь ногу над очередной еловой веткой и вдруг понимаешь, что валенки на твоих ногах – от бабушки, смерть которой вот точно так же была отмечена колючей зеленью на белом снегу? Это чувство похоже на ощущение ужаса, которое каждая девочка когда-то испытывала стоя перед огромной кроватью мужа? Это чувство похоже на тошноту после любви с любимым человеком? Оно похоже на страх перед темнотой?

         А запахи? Что для тебя эти запахи? Пахнет: еловыми ветками, снегом, Новым годом, разбитыми детскими носами, лыжной мазью, первыми поцелуями, перегаром, мандаринами, северным ветром, холодным солнцем и смертью. Как странно, что раньше ты не замечал этих веток на первое января. А наверное, они лежали здесь всегда так же, как и сегодня. И ты знаешь, что сейчас у всех детей каникулы, и что они вот-вот высыпят на улицу и будут играть в снежки, ковылять на коньках по криво замерзшей дороге, бить друг другу носы, радоваться… И все вот тут – на этих самых ветках. А они ничего, они пока не знают про страх перед мужниной массивной кроватью, про ненависть к жене, про запах смерти, про глупые взрослые штуковины. Они будут просто бегать, потому что у них каникулы. Новогодние каникулы.

          И ты знаешь, что у всех взрослых сейчас тоже каникулы, и что они, конечно же, вчера были пьяны в стельку, а сегодня у них странное чувство похмелья. И они будут вынуждены прямо с утра принять на душу, потому что иначе – смерть. И ты знаешь, что в этом городе взрослые каникулы не ограничиваются десятью днями, здесь они длятся уж никак не меньше месяца. И все мужчины этого города и их замечательные жены умирают здесь каждый день, чтобы каждое утро в течение месяца просыпаться с полным ощущением конца. И каждое утро им кажется, что «больше ни грамма», но это всего лишь игра. Поцелуй тети Клавы еще не отжил себя. Он известен на всех снежных дорогах, ведущих из Москвы. И ты знаешь, что родителям все равно и детям все равно, и вообще всем все равно.

        А ты вот идешь по еловым веткам, таким еще свежим, и думаешь, что ты вот придешь сейчас в дом к отцу твоему, расскажешь ему, что ушел из дома, бухнешь перед ним на пол чемодан, в котором будет вся твоя аккуратно сложенная жизнь, а отец не поймет. И друг не поймет, и взрослая девочка на противоположной стороне улицы, которую ты видел в тот же весенний день, что и первую бабочку, и она не поймет. И что тебе остается? Только взять одну из этих еловых веток и накрыть ею свой потрепанный чемодан.

         Ну не станешь же ты вешаться в самом-то деле!? Разве покуришь…

 

5. Зима. Вариация третья.

 

        Какое сейчас время года? Зима? Посмотри, как ярко виден сегодня пояс Ориона! А Кассиопея – смотри, как она раскинула свои странные руки! Эх ты! У тебя дома есть телескоп, а ты уже вот почти год как его не доставал. Глупый. Болван. Что еще надо человеку, кроме звездного неба? Разве не в нем правда?

        Телескоп не попадается тебе на глаза, потому что жена положила его на шкаф. И он забыт там. Телескоп совсем покрылся пылью. А ты не хочешь поставить стул к шкафу и залезть наверх, пошарить рукой по пыльной поверхности. Ты не хочешь идти в ту комнату, где стоит этот ужасный шкаф, дверцы которого ты всегда закрывал, перед тем как лечь спать, потому что тебе было страшно, и жена всегда смеялась над этим и делала тебе противные рога. Ты не хочешь заходить даже в ту квартиру, где находится эта комната, в которой жена перед шкафом весь день репетирует композицию с рогами. И к дому этому подходить не хочешь. Потому-то и шляешься без конца по ночным улицам после работы, смотришь на зубастые рты красивых девочек с противоположной стороны улицы, ждешь весну и первую бабочку. Да уж – бабочку разглядеть можно и без телескопа. Для этого не нужно лезть на шкаф.

         Зима, говоришь, да? Никаких бабочек? Одни звезды, а телескоп все еще на шкафу? Ты придешь сейчас домой, послушаешь под дверью, как громко дышит твоя добрая теща, потом зайдешь в комнату со шкафом, посмотришь на жену, которая дышит еще более громко и часто скрипит зубами. И тебе захочется бежать оттуда сломя голову. Ужасное чувство, когда понимаешь вдруг, что не эта женщина вышла за тебя замуж, а ее мать, так ласково тебя любящая, ласкающая, и что не ты женился на этой скрипящей зубами женщине, а твой отец или твоя мать, которые так радуются ей, так ее берегут. А ты и она так и остались чужими людьми, даже стали еще больше чужими, чем когда не знали друг друга вовсе.

        Беги же! Сломя голову! Только куда?

 

6. Осень. Вариация единственная.

 

       Ты знаешь, что осенних бабочек не бывает. Осеннего снега – тоже. Бабочки бывают только в начале осени, а снег только в конце. А в центре ее ничего этого нет. А что же там есть – в центре?

       Там есть страна, с миллионом маленьких городов, в которых растут ели, ветки которых будут обломаны к первому января, дабы усыпать ими белые дороги. Еще там есть много разных цветов, но они ничего не значат, потому что в этой стране слишком много дальтоников и совсем слепых людей. Конечно, слепой человек тоже может знать о пестроте осени, но здесь эти люди слепы окончательно и бесповоротно. Еще там есть миллионы детей, которые сидят в своих классах биологии-физики-литературы и совсем не слушают глупую болтовню своей училки Марии Георгиенны-Настасьи Ксанны-Любови Виктрны, яростно рисуют на партах, кидаются похабными записками, получают за это указкой по рукам… Еще там есть электрики – куда же мы без них! Еще сантехники, работники кабельного телевидения, журналисты и, конечно же, кукольники, которых ты так любишь. Еще там есть ты, стоящий на пороге отцовского дома с чемоданом в руках. Сколько это ты вот так уже стоишь? Ах отцы и дети? Понятно! Забыла: еще там есть поэты и наркоманы, так как в этой стране их больше всего на свете. А еще ведь там есть любовь. Ты ее не видишь, но знаешь, что где-то она все-таки есть.

        Да нет никакой любви! Только осень. В центре осени только сама осень, голая, порочная, пронзительная. Это ты? Это ты-то мне говоришь «нет»?!

        Когда тебе был дан выбор, ты не сделал его, не поставил крестик напротив девятого пункта. На попятную! Все люди, все и всегда, в вопросах любви идут на попятную. А знаешь, почему? Потому что пленка была поцарапана, и мы с тобой услышали отчетливо только одну единственную фразу, о которой я тебе уже говорила.

 

7. Лето. Вариация на тему озера.

 

       Семь хорошая цифра. Семь – цифра радостная. Стремительная. Она похожа на детей, шумно купающихся в летнем озере. Рассказать, какое озеро в том городе, где ты оказался, когда увидел еловые ветки на дорогах? Это самое прекрасное озеро на земле. Оно такое круглое, что когда на него смотришь, кажется, будто и ты такой же: непрерывный, вечный, совершенный. А когда начинает темнеть, и никто не трогает его пронзительную гладь, то ты, глядя на него, сам кажешься себе спокойным, словно какое-нибудь время. Будто часовая стрелка – так тонка и основательна его гладь. А когда наступает ночь, то звезды отражаются в его круглой и твердой воде, и кажется, что неба – два. Представь теперь, как много думает это озеро! Представил? Теперь ты, конечно, понимаешь, почему оно так одиноко, почему с ним рядом нет такого же озера или хотя бы глубокой лужи. Так вот никогда не становись таим круглым, спокойным и задумчивым.

         Но самое важно знаешь в чем? В том, что когда днем в нем плещутся дети, оно выглядит совсем не таким. Оно похоже больше на белокурую красавицу с задранной юбкой, каких так много на длиннющих дорогах этой страны. Так вот когда дети радостно и звонко плещутся в воде, большие задумчивые рыбы опускаются на глубину, а водоросли, взбаламученные загорелыми ногами, выплывают на поверхность, и длинная электричка громко катится по горам кремния, насыпанным с одной стороны этого озера, ты вдруг чувствуешь, как будто только что лицезрел самое грубое совокупление, которое только может быть между невлюбленными людьми. И тебя начинает тошнить.

         Кстати, семь похожа и на тебя, быстро гребущего на самодельном плоту в сторону леса. Ты вот приплывешь сейчас, и я оставлю тебя одного – тебе нужно подумать. Ты сделаешь шаг в лес, и все исчезнет – не будет больше вопроса «что делать, если», не будет отца, подпирающего сильными руками бока твоей жены, не будет телескопа на шкафу, да и шкафа не будет… Ты, главное, не становись, как это круглое озеро днем, ладно?

 

 

Как я умер

(рассказ)

                                 

 

       Она спала (она спит) здесь, прямо рядом со мной. Настолько рядом, что мне даже не нужно протягивать руку, чтобы дотронуться до нее – достаточно просто нагнуть голову, чтобы уткнуться носом в ее шелковый затылок.

       Она спит. (И сон – это не просто закрытые глаза). Подушка чуть примялась под ее головой, щека немного приплюснута, дыхание размеренное. Оно похоже на прибой. Я подставляю ладонь к ее носу (только не слишком близко) и чувствую, как ровные теплые волны наплывают на нее.

       Спит. (Этот сон значит, что она одновременно со мной и не со мной). Спит. Пушистое одеяло чуть сползло с ее худого плеча и замерло, открыв моему взгляду маленькое созвездие родинок на ее чуть загорелой коже. И они смеются.

        Она спит. (Боже мой! Она спит рядом!) Я не могу приписать ее состоянию определенный цвет, но знаю точно, что в нем много света. Этот свет настолько нежен, что я не хочу, чтобы она просыпалась, потому что как только она откроет глаза, все исчезнет.

        Чувствую ли я счастье? Нет. Скорее это что-то болезненное. (Последний взгляд на заходящее солнце). Я умираю с каждым ее движением к поверхности сна. Эти движения подобны потугам секундной стрелки, которая продолжает свой ход бесконечно. И неумолимо.

        Она спит. И, наконец-то, я решаюсь дотронуться до нее рукой (приближая момент своей смерти). Я касаюсь ее шеи. Она горячая. Кровь пульсирует в живой артерии. Я веду ладонью по ее плечу. Оно угловато-острое. Дальше моя рука соскальзывает на ее ребра, минуя плотную грудь, скользит по натянутой округлости живота. Он живет своей жизнью. Он толкает мою руку, словно пытаясь освободиться от ее преступных прикосновений. Дальше бедро… Но она просыпается. Я отдергиваю руку. (Разрушение).

- Доброе утро… - говорят ее сонные губы. (Я падаю, пораженный пулей в грудь). – Смотрел на меня, пока я спала?

        Я не могу раскрыть рта. Он запечатан страхом разрушения иллюзии.

- Заваришь мне кофе? Или мне просто уйти?

        Нет, я совершенно ничего не могу вымолвить!

- Хм, - она озадаченно пытается улыбнуться, пожимает плечами. Пытается встать, поддерживая живот одной рукой, а другой опираясь на матрас кровати. Я не могу пошевелиться. Просто наблюдаю: трусы вмялись справа в ягодицы.

        Она быстро облачается в длинную сорочку, и ее растянутый пупок медленно пропадает за забором частых пуговиц. Потом она натягивает на круглый живот синее платье, садится на кровать, выворачивая скомканные колготки. Молчит. Надев колготки и зашторив ноги складками своего простого платья, она садится на краешек кровати, прячет лоб в своей вытянутой ладони и…плачет. Тихо. Без слов. Потом она встает, идет в ванну, умывается… Время сжимается в комок – и вот ее уже нет. Я открываю глаза. Судороги дыхания. Просыпаюсь.

 

       Что ты делаешь? Ничего особенного. Просто иду на работу. (Тороплюсь). Оглянись вокруг – посмотри, сколько народу вот так же, как и ты, спешат на работу. Да, конечно. (Не оглядываюсь). Тут нет ничего удивительного – восемь утра. (Пожимаю плечами). И как это тебе? Что? (Не понимаю совершенно). Как это тебе – быть одним из миллиарда таких же? Разворачиваюсь. (180°).

        Гудки в трубке. Уже давно эти несносные, не дающие покоя гудки. Так давно, что я уже даже перестал считать дни. (Месяцы). Боже мой, хоть Ты, великая трубка мира, отзовись! Но нет же! Я совершенно брошен, оставлен где-то посреди дороги один. Я шел по ней вперед на протяжении двух с половиной десятков лет. Петляя, но шел ведь! А теперь остановка. Преждевременная, необдуманная, непонятная. (Вневременная). Словно вышибли из жизни, как вышибают упругий мяч битой за пределы поля, где игра уже теряет всякий смысл. Пиджак рассыпается на детали выкройки, на лоскуты ткани, на миллион нитей. Пуговицы падают, звеня, катятся по полу, исчезают под той дверью, куда ты больше войти не можешь. Стоишь обнаженный, осознавая абсурд происходящего (абсурд походов в магазин, абсурд занятий музыкой, абсурд сам по себе).

        Бесконечные гудки наталкивают на самоуничижение. Человек не похож на Ребенка. Мир, где много света, где нет ничего ужаснее страха темноты, где невозможно пить кипяток, где мама красивая, а папа – сильный, где нет смерти, закрыт. И эта самая смерть поджидает тебя на каждом шагу: умирают воспоминания одно за другим, умирает музыка, умирает какое-то чувство, похожее на серебристый песок (оставляя гудки в телефонной трубке)… Нет никакого слова, кроме Я, но оно так беспомощно! Даже если его произнести уверенно. И что же я такое, идущий по мокрой и сонной улице, среди серой толпы?

        Как может такое незначительное событие разболтать устойчивые шарниры твоего существования? Я летел по жизни, радостно жмурясь, и не видел… Я не видел ничего, что, по моему мнению, не могло касаться меня. Я летел по жизни с ней. Но что такое это самое она? Она – женщина. Необыкновенных женщин не бывает, то, что часто зовется словом «необыкновенная», всего лишь либо свидетельство терпеливости, либо констатация небольшой придури. Так я и не понял, что из этих двух вещей я называл словом «необыкновенная». Куплю-ка что-нибудь выпить, а потом заверну на бульвар. Там легче всего размышлять. Там больше этого утреннего тумана.

      (Но зачем ты так много пьешь?) Чтобы капельку запутать свою собственную голову, чтобы помешать ей все время думать о ней. Только вот…сколько не глуши портвейн, не пей «Кьянти» или простое «Арбатское», не вливай внутрь шампанское брют – все равно ничего не выйдет. Нет. Просто так мысли не уходят. Моя жизнь делится выпивкой на два состояния: когда я трезв, я все время растерян, мои руки трясутся, а когда немного пьян, я становлюсь уверенно грустен. Это чувство уверенной грусти похоже на ностальгию. Я ностальгирую о красоте, о состоянии радостно сощуренных глаз, и совсем не вспоминаю о том ужасном, что вышибло меня куда-то за границу моей воли. А если я много пью…так что ж? Все равно когда-то придется выйти из этакой психологической комы, придется засучить рукава и, гакнув «была не была», начать с болезненной радостью перемалывать свою прошлую жизнь вот этими самыми руками.

          На бульваре так много тумана. Остатки людей спешат на работу. Нечего им так спешить – они все равно опоздали. Было бы не плохо, если бы они все разом остановились и, достав пиво из своих дипломатов, сели бы на лавки, встречая это серое утро так же, как и я. Тогда, пожалуй, мне было бы не так одиноко. Но только этого не случится. Не случится, потому что пиджак все-таки распадается на ниточки, звеня пуговицами о пол. А распадается он именно в моих руках. Потому что нет трения между мной и окружающей действительностью так же, как его нет и между нитками пресловутого пиджака. Вон собака сидит посреди бульвара, уставившись на меня своим страшным и круглым глазом. (И все же не пей так много).

 

         В метро душно. В метро подкашиваются ноги. Слабые ноги. В метро ноги путаются, штрихуя пространство станций. Они постоянно движутся: бегут, стоят, переминаясь, идут, даже лежат. Ноги перемещаются по паутине, сотканной из разноцветных ниток. Метро – это не просто способ передвижения, не просто удобная транспортная система, это – карикатура нашей жизни. Там, под землей, ты понимаешь, насколько твоя жизнь не отличается от других жизней.

         Я не люблю эту станцию. (Дурацкие рельефы). Какие, к черту, рельефы! Рельефы хорошие. Раньше я летал по этой станции с такими же сощуренными глазами, радовался, если кто-то толкал меня плечом, подбирал вещи сбитой с ног девочке, перепрыгивал через три ступеньки, чтобы скорее добраться до дома. Но потом я узнал, что вот тут, под этими неприлично круглыми часами, они и встречались. Встречались так часто, что я даже не понимаю, как можно было этого не заметить. Не люблю эту станцию. Скорее в переход.

          Ее живот стал натягиваться прямо на моих глазах, прямо в моих руках. В моих уверенных руках. Я молчал. Я молча радовался. Я пытался представить себе, куда поставлю детскую кроватку, ведь тогда я еще не знал, как сильно возненавижу детей. Живот рос тихо, незаметно, так же, как идет часовая стрелка. Судить о ее ходе можно только, отводя взгляд, а потом вновь обращая его к циферблату. Как время, видя твой взъерошенный затылок, стремится убежать, так и оплодотворенная плоть стремится выскользнуть из твоих недоумевающих пальцев.

         Живот растягивался, подчиняясь тому, что было внутри. Она же становилась все грустнее, подолгу пропадала, уходя из дома, часто выходила из себя и плакала. Ее слезы всегда вызывали у меня трепет, только здесь я никак не мог понять, из-за чего же столько воды. Тогда-то и оторвалась первая пуговица от моего радостного пиджака, когда один ее упрек тут же стал сменяться другим, когда она, не зная, в чем меня еще обвинить, стала кидать мне в лицо что попало, когда стала возвращаться в начало, заставляя вертеться колесо обвинений по кругу. Она стала мало спать ночью. Из-за этого под ее серыми глазами появились едва заметные синяки, щеки побледнели, руки бессильно повисли вдоль туловища. Она много смотрела в окно и все рвалась куда-то уйти. На улицу, в библиотеку, в магазин.

        Я утешал ее. Если она куда-то собиралась, я всегда хотел пойти с ней, но она не пускала. И снова начинала плакать. Это всегда было последним аргументом. Ее слезы могут довести до отчаяния, особенно, когда ты совершенно не понимаешь, чего они от тебя хотят. Заламывание рук, громыхание скрипучими дверьми, визг лифта, медленно скользящего вниз. Все это было по-своему ужасно. Ужасно. Тогда-то у меня и стали трястись руки.

        Однажды, придя домой раньше, я с удивлением наблюдал пустую квартиру. В ней не было ни смеха, ни слез, ни мягких шагов в спальне. Все спало, все было в оцепенении. Тогда мне на минуту показалось, что я умер, что я замурован где-то под своим пиджаком с оторванными пуговицами. Я смотрел на ее вещи: на несколько любимых потрепанных книжек, лежащих твердой стопкой около кровати, на ее шкатулку с пуговицами и круглую жестяную коробку от печенья, в которой лежали нитки, на ее духи, жавшиеся кучкой на полке, на пару носков, лежащих посреди комнаты… и больше я не увидел ничего, что было бы связано с ее существованием в этой комнате. А ведь именно там она проводила больше всего времени. Я подумал, что не замечал этого раньше, и что это очень страшно. Почему-то ее нет в этой комнате, и как будто и не было никогда…

         Я не люблю эту станцию. После того, как я узнал, что они встречались здесь, я все старался чаще появляться на этом месте. А вдруг встречу его? Очень хотелось вонзить свой острый кулак между его хитрых  и глупых глаз. Сначала я думал, что они именно такие. Потом оказалось, что нет. На самом деле, его глаза были добрыми.

        

        Входная дверь открывается всегда со скрипом. (Немного режет уши). Да брось, ничего не режет. Хотя…может быть, я привык и не замечаю уже… В этом скрипе теперь слишком много смысла. Красивая девушка, которая носит синее платье, маленькие жемчужные сережки, пять фенечек на правой руке, иногда красит губы, оставляя следы поцелуев на чьих-то щеках, краснеет, если выпьет даже самую малость, страстно любит в постели мужчину, с которым изменяет мужу, как орехи щелкает, вздрагивает от этого скрипа. Она вздрагивает от этого скрипа (всхлипа, скрежета зубов). Она резко поднимает лицо и бледнеет. Но это лицо – губка. Оно мгновенно набирает развезенной по полу дерзости и грозиться выжать ее тебе на голову.

         Именно так все и было, когда однажды я вот так открыл дверь. Она скрипнула так же протяжно, так же сипло. Только там, за моим порогом, было две головы. (Две головы-губки, полные дерзости): она и тот, с кем она встречалась на той станции метро, которую я так ненавижу. Я не смотрел на его лицо, боясь увидеть те самые сладострастные глаза. Их руки быстро собирали ее вещи, укладывали их в две небольшие коробки. Вот штука – я так и не понял, в этих ли двух коробках заключена была ее жизнь или же просто она постепенно и незаметно отвозила свои вещи. Я не стал спрашивать. Она не стала ничего говорить. Я сразу понял, что значили все эти непонятные слезы, упреки, побеги из дома. Я понял, почему она не разрешала дотрагиваться до своего живота. Я просто сел в угол на кухне, сжал кулаки, закусил губы и просидел молча все то время, пока они обувались. Дверь закрылась и я умер. И только после того, как я умер, я понял, что хотел бы сильно втемяшить ему между его постылых глаз. Но было уже поздно, так как они уехали.

      Квартира задыхалась, визжала, курила меня, как сигарету. Я понял, что если не выскользну тот час за дверь, мой мозг сожмется до размеров горошины. Я вышел. Пошел за водкой. Откупорил бутылку по дороге обратно, но это была не водка, а вода. Она лилась внутрь, совсем не трогая моего сознания. Она испарялась, не достигая желудка. Я, кажется, даже не ощущал запаха. Но все равно пил.

       Когда я вернулся обратно, не разуваясь, прошел в комнату, где несколько недель назад лежали на полу ее полосатые носки. Да-да, полосатые. И тут я понял, что невозможно ничего забыть, что память концентрируется на деталях, теряя целое. И я сошел с ума. Я помнил все: запахи, цвет глаз, количество родинок на шее, форму сережек, которые она носила чаще всего, помнил, сколько сахара она кладет в чай с утра. Но не успел я еще толком сойти с ума, как увидел белеющий лист бумаги на темном столике у зеркала. Какая честность! Даже искренность. Там был не один лист бумаги, а целых несколько, запачканных мелким круглым почерком. Там было все подробно написано. Там было описано то, чего я не видел, летя по жизни, радостно жмурясь. Там ясно говорилось, что от моего пиджака остались от силы две ниточки, лежащие у меня на покатых плечах, как дождевые черви-альбиносы.

          Там было написано и про станцию метро, и про собаку со страшным круглым глазом, и про поворот на 180, про гудки и много еще про что. Да только я не помню.

       

          Когда она спит рядом, беременная, кажется, уже на восьмом месяце, когда я слышу ее живое дыхание, которым она дышит за двоих, когда наблюдаю за трепетом ее ресниц, за вращением ее спящих зрачков под веками, мне хорошо. Я испытываю радость от того, что дверь в эту комнату плотно закрыта и никто больше не может сюда прийти. Она спит, она моя, она здесь, со мной.

         Я знаю, что за окном где-то далеко на бульваре сидит собака и ждет того, кто вместо работы сядет на лавку с пивом в руках, будет ее бояться и плакать. Я знаю, что вокруг собаки будет туман, и от этого она не сможет даже чуть-чуть пошевелиться. Я буду любить эту собаку. И она не тронет меня, пока я слышу мерное дыхание на соседней подушке.

          Я знаю, что люди, спешащие на работу обязательно сидят на лавках и пьют пиво в восемь утра, пока она лежит рядом и ее живот упруго поднимается и опускается.

         Я знаю, что даже я капельку живу в такие минуты.

         Но обязательно, каждое утро наступает время, когда я бужу ее своим неосторожным прикосновением, и она уходит, заплаканная, в своем простом синем платье.

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.