Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 78 (июнь 2011)» Проза» Девочка (рассказ)

Девочка (рассказ)

Кунцевич Виктория 

ДЕВОЧКА

 

О том, что он с минуты на минуту станет отцом, Снегирев узнал в родительском доме, в комнате, которая так и осталась его, несмотря на то, что уже восемь лет он бывал здесь только наездами, да и то нечасто. В утренней сизой полумгле в комнату тихонько постучалась мать с телефонной трубкой в руке. "Артемушка, тут звонят...", - голос мамы был таким, что просто отмахнуться, повернуться на другой бок и досыпать было ну никак невозможно. Звонила теща, Надежда Федоровна. Именно она несколько дней назад чуть ли не силком выпихнула Снегирева к родителям, припомнив, что тот обещал отцу помочь починить крышу сарая и почистить колодец. До родов оставался почти месяц, а потом времени просто не будет. Что-что, а сыновние обязанности были для Надежды Федоровны делом святым. Теперь теща звонила, чтобы сообщить, что Марусю четверть часа назад назад увезли в родовую.

 

Пока Снегирев впопыхах чистил зубы, припрыгивал на одной ноге, пытаясь второй попасть в брючину, и все от волнения никак не мог этого сделать, мать собрала ему сумки - ту, с которой он приехал, и вторую, с домашними заготовками. Еще окончательно не рассвело, когда он, загрузив все в багажник, открыл скрипучие ворота, выехал из двора на своей ауди, и направился в сторону Москвы. Под колесами рассыпались на мелкие осколки примерзшие за ночь лужицы, сыпучий осенний дождик брызгал на лобовое стекло, оставлял штрихи на боковых. Одной рукой Снегирев держал руль, а второй нервно давил на кнопки телефона, пытаясь дозвониться до тещи, но ее аппарат был выключен. Внезапно телефон дернулся и заголосил прямо в руке у Снегирева, от неожиданности тот слегка повернул руль и машина вильнула.

 

- Темка, все! - раздался в трубке какой-то хриплый и странный голос Маруси. - Знаешь, она такая страшненькая. Страшненькая, но милая! Маруся хихикнула.

 

- Кто? - не сообразил Снегирев.

 

- Да девочка - дочка наша! Что ты тормозишь? - жена была весела на грани истерики.

 

- Как ты? Как вы обе? - он тоже чувствовал, что его буквально распирают изнутри эмоции, только какие, он понять не мог.

 

- Отлично, чудесно! Приезжай скорее! - отвечала Маруся.

 

- Слушай, она сейчас с тобой? Поднеси ей трубку, - потребовал он.

 

- Ты что, какая трубка - нельзя, - смеялась жена, но Снегирев, не дождавшись ответа, уже кричал: "Доча, привет! Это твой папка!"

 

 

Когда выехал на шоссе, волнение уже слегка улеглось.

 

Ехать было еще далеко, только ближе к вечеру он сможет попасть в столицу. Снегирев старался следить за дорогой, но мысли все соскальзывали в одну и ту же сторону - у него теперь есть дочка. Конечно, они с женой знали, что будет девочка. Он держал Марусю за руку, пока врач водила по ее круглому животу сканером узи - или как он там называется правильно - и видел на экране смутный шевелящийся силуэт. Но вот теперь уже все случилось, все обошлось, все хорошо, и уже есть конкретный ребенок, девочка, страшненькая, но милая, как и все младенцы, которую еще предстоит как-то назвать. Маруся суеверно не хотела заранее подбирать имя.

 

В первые месяцы беременности она не набирала вес, а наоборот, худела. Хотя врачи и уверяли, что это нормально, и ее мать, и муж очень волновались - все-таки первая беременность. Потом внезапно вес стал увеличиваться, живот расти, и скоро уже напоминал приличных размеров арбуз. Снегирев замечал, что она изменилась - слегка "поплыли" черты лица, конопушки, едва заметные в обычное время, стали ярче. Свои длинные русые волосы она стала заплетать в две косы и укладывать на затылке, и в таком виде странным образом оказывалась похожа на его, снегиревскую, прабабушку со старой довоенной фотографии.

 

Размышляя о Марусе и о том, какие еще метаморфозы произойдут с ней теперь, когда она стала матерью, Снегирев доехал до поворота на московскую трассу. Машин было немного и скорость удавалось держать приличную. По пути то и дело мелькали придорожные забегаловки, и Снегирев подумал, что скоро придется остановиться и пообедать - несмотря на волнения, желудок, лишенный завтрака, начинал требовать свое.

 

Возле дорожной развилки ему на глаза попалась девушка-автостопщица. Она голосовала

 

по-американски, подняв вверх большой палец. Снегирев уже проскочил ее, потом подумал, почему бы и нет, свернул к обочине, чуть сдал задом. Девушка подхватила стоявший у ног рюкзак и ринулась к машине.

 

Снегиреву, когда ему приходилось ездить по московской трассе, часто попадались на глаза эти отчаянные любители путешествий. Девушки, парни, часто неотличимые друг от друга, парами или поодиночке, они стояли или шли вдоль обочин, надеясь на доброго водителя, который подвезет их из сочувствия или для компании. Некоторые держали в руках картонки, на которых был написан пункт назначения, но большинство голосовало просто так. Особенно много стопщиков встречалось по пути в Москву. Невидимое глазу течение несло их всех в столицу, которая, казалось, обещала этим вольным пташкам все, чего не было в их унылой провинциальной жизни. То самое течение, которое когда-то принесло в Москву и самого Снегирева.

 

Он еще ни разу не подбирал никого на трассе, но в этот раз, взбудораженный ожидаемыми, но тем не менее неожиданными переменами в своей жизни, он вдруг почувствовал острую потребность в общении.

 

Девушка оказалась совсем молоденькой, вряд ли старше восемнадцати, поздоровавшись,

 

она уселась на переднее сиденье, поставив свой рюкзак в ногах. За какие-то четверть часа они перешли на ты. Выяснилось, что зовут ее Аня, что этим летом она не поступила в институт и теперь добирается в Москву к друзьям, надеясь найти там работу.

 

Снегирев искоса оглядывал свою нежданную попутчицу. Высокая - не ниже самого Снегирева, коротко стриженая, косточки худых запястий выглядывают из коротковатых рукавов куртешки, до подбородка закутана в клетчатый шарф. Очень даже не красавица,

 

но улыбается обаятельно, сияет дружелюбием, подумал он. Как там жена сказала - "страшненькая, но милая". Это определение подходило девчонке в полной мере.

 

Достав из кармана пачку сигарет, он предложил Ане. Она отказалась, вытащила свои.

 

- Ой, а ты знаешь, мне так хотелось курить, но не буду же я у тебя спрашивать - вдруг ты не куришь! - обрадовалась она, щелкнула зажигалкой. Снегирев тоже закурил, выпустил дым в открытое окно. Вот девчонка, совсем еще малая, одна садится в машину к незнакомому человеку. Бог знает, сколько темных личностей колесит по трассе, и с кем из них может свести ее случай. А ее родители? Неужели у них душа на месте, когда их дочка вот так рискует своей жизнью? Снегирев думал об этом уже с позиции новоиспеченного отца. Потянуло холодом, и он закрыл окна.

 

- Слушай, а ты не боишься вот так ловить незнакомые машины?, - задал он вопрос.

 

- Да чего бояться, я уже два года стопом езжу, люди же все хорошие! - рассмеялась она.

 

- Так уж и все! - не поверил Снегирев, - а вдруг псих какой-нибудь попадется?

 

- Да ладно! Психам права не дадут. Мне пару раз только озабоченные попадались, приставать пробовали, ну я их быстро остужала, - ответила Аня, - одному, правда, пришлось и по морде - слов не понимал.

 

В отличие от девчонки, Снегирев нисколько не верил в поголовную порядочность и нормальность всех окружающих. Ее уверенность в людской доброте казалась ему просто глупой беспечностью, граничащей с идиотизмом. Он чувствовал, что начинает злиться. Автомобиль постепенно набирал скорость в той же прогрессии, в которой увеличивалось его раздражение. Он уже проскочил две придорожные кафешки, забыв о том, что хотел остановиться, поесть и накормить девчонку. Высажу ее к чертовой бабушке, пускай ловит другую попутку, может нарвется, со злорадством подумал Снегирев. Вдруг одна мысль пришла ему в голову.

 

- А вот ты, например, не боишься, что, скажем, я - маньяк, что сейчас заверну куда-нибудь в лесок, изнасилую тебя и убью? - специально поддав в голос хрипотцы, обратился он

 

к девчонке.

 

- Скажешь тоже - какой из тебя маньяк! - улыбнулась она.

 

- Что, не похож? - притворно удивился он.

 

- У тебя глаза добрые и нос курносый, маньяки такие не бывают! - Аня была все так же благодушна и весела.

 

- Много ты знаешь, какие бывают маньяки! - продолжал нагнетать Снегирев. Он уже

 

не скрывал своего раздражения, и девушка стала поглядывать на него с сомнением. Вдруг

 

по правой стороне впереди показался поворот на проселок. Снегирев чуть сбавил скорость, резко крутанул руль и свернул с шоссе на узкую лесную дорогу.

 

- Эй, ты куда! - от неожиданности Аня даже подпрыгнула на сиденье, но он, не поворачиваясь к ней, крепче ухватился за руль и смотрел только на дорогу. Ему хотелось напугать ее, напугать так, чтобы в следующий раз ей и в голову не пришло ездить с незнакомцами. Грунтовка с довольно глубокой колеей петляла меж густого леса, осеннее солнце, которое наконец-то изволило выглянуть, подмигивало между полуголыми кронами деревьев. По идее, впереди, рано или поздно должна была показаться какая-нибудь заброшенная деревенька в три дома с двумя жителями.

 

- Послушай, останови, пожалуйста, я выйду! - жалобно попросила девушка. Хотя проехали они вглубь леса уже порядочно, она готова была брести пешком назад к трассе, лишь бы не сидеть рядом с этим внезапно поменявшимся человеком, не видеть его прищуренных глаз и искаженного лица.

 

- Останови, ну пожалуйста, мне плохо, меня сейчас вырвет! - умоляюще частила она. Снегирев резко затормозил, Аня едва не ткнулась головой в лобовое стекло, ухватила рюкзак, затеребила ручку двери, пытаясь открыть. Дверь была заблокирована.

 

- Открой, мразь! - девчонка едва не плакала.

 

Вот тебе, дура - стучала в голове Снегирева мысль. Учить, учить, учить! - долбило в мозг. Вдруг рука девушки скользнула вглубь рюкзака и быстро вернулась назад, в ней был зажат черный газовый баллончик.

 

- Открой дверь! - зрачки ее темно-серых глаз расширились, палец лег на кнопку распылителя, и Снегирев понял, что если сейчас, в сей же миг он не откроет, палец опустится и они оба начнут задыхаться в тесном, практически герметичном пространстве машины. Он уже было потянулся, чтобы открыть, но вместо этого неожиданно для себя, резко, без замаха ударил ее в челюсть. Голова девушки дернулась, баллончик выпал из руки и укатился под сиденье. Она схватилась за лицо, взглянула на него недоумевающим мутным взглядом, а Снегирев, не в силах остановиться, занес кулак и снова ударил, на этот раз выше.

 

 

 

Сколько прошло времени, он не знал. Солнце снова спряталось за тучи, дождь опять начал украшать лобовое стекло длинными крапинами. Он сидел пустой, словно выпотрошенный, положив руки на руль. Наконец чуть поборол безразличие и сонливость. Девушка сидела рядом, съехав на сиденье, запрокинув голову, свесив руки - словно спала.

 

Ехать дальше не имело смысла. Выйдя из машины, Снегирев открыл пассажирскую дверцу, выволок девчонку и вскинул ее на плечо, при этом сам чуть не упал, настолько свинцовым оказалось это очень худое, хотя и мосластое тело. Маруся, тоже рослая, была попышнее и покруглее, а ведь он ее даже кружил на руках, и кружа, целовал, и нисколько было не тяжело.

 

Шагах в двадцати от проселка обнаружился подходящий овражек, на дне которого лежал поросший мхом ствол упавшего дерева. Засыпанное кучей опавших листьев, тело, если повезет, пролежит до весны. Снегирев сходил в машину за рюкзаком, присев на корточки, впихнул его под бревно, тоже прикрыл листьями. Когда выпрямился, почувствовал рвотный позыв. Опершись одной рукой о ствол дерева, нагнувшись, он постоял несколько минут, но пустой желудок только болезненно сжимался.

 

Выезжал на шоссе задним ходом - развернуться на проселке было невозможно, а ехать вперед Снегирев не рискнул. Он думал о том, что на грунтовке остались следы от его шин. Приехав домой, он их снимет, поставит зимнюю резину, а эти покрышки спалит вечером за гаражами, на всякий случай. Эмоции и ощущения, казалось полностью пропавшие, вновь вернулись, и Снегирев досадовал, что ему придется проделать все это, а потом все равно какое-то время жить в страхе и ожидании. То что случилось с девчонкой, казалось Снегиреву закономерным следствием ее дурацкой беспечности. Так или иначе, она закончила бы в придорожной канаве, - думал он, и был зол на нее за свои предстоящие вынужденные хлопоты, за переживания, за то, что задержался в пути, когда в Москве его ждет Маруся и маленькое, еще вчера бывшее невидимым существо, о котором теперь им обоим предстоит заботиться, вскакивать по ночам, менять пеленки, прогуливать в коляске.

 

Пасмурный день уже миновал свою кульминацию и медленно начинало смеркаться. Плывя в потоке машин, который становился все гуще, Снегирев почувствовал головокружение - сказывался голод. Притормозил у первой же попавшейся столовки. Заказал порцию

 

пельменей и уселся у окна. В темном, не очень чистом зале кроме него сидели еще трое человек. Двое матерых дальнобойщиков о чем-то громко спорили, да за соседним столиком притулился плохо одетый дедок, который так тщательно соскребал с тарелки застывшее пюре и с таким смаком его поглощал, что казалось, будто он не видел пищи уже долгое время. Возможно, так оно и было. Когда кривобокая официантка принесла Снегиреву пластиковую тарелку с пельменями, дедок у же расправился со своей порцией и подсел к нему. Такое соседство Снегиреву не особо понравилось - от старика несло кислятиной, а когда он выдыхал, шевелились торчащие из ноздрей сивые волосы.

 

- Слушай, сынок, подвези до поворота, - попросил он. Тоже вольный путешественник. Пока Снегирев доедал, дедок поведал ему, что едет он к сыну, который живет в другой деревне, пьет, не просыхая, невестка тоже.

 

- Вот, внуку ботиночки купил, а то босый, считай, ходит, - дед показал сверток в грязной торбе.

 

Когда Снегирев высадил старика у дорожного указателя, он заметил, что на заднем сиденье осталась лежать его торба. Он высунулся в окно.

 

- Эй, дед, подарок свой забери! Что внуку понесешь?

 

Въезжая вечером в город, Снегирев думал, что сегодня уже не сможет увидеть жену, и он представлял ее сидящей в подушках, с распущенными волосами, с крошечной дочкой на руках, похожую на мадонну. Он стал перебирать в памяти женские имена, выбирая, примеряя их к отчеству и фамилии. Ладно, - решил, - потом вместе придумаем. Уж как-нибудь да назовем, - мысленно улыбнулся он. Только не Анной, разумеется.

 

 

 

 

Дина

 

 

Наверное, все дети стремятся к уединению. До определенного возраста их не мучает клаустрофобия, наоборот, они со страстью предаются "клаустрофилии". Дети строят себе "домики" из диванных подушек, забиваются под столы, громоздят друг на друга стулья, накрывают их скатертями - все равно, лишь бы было тесно, уютно и поменьше посторонних взглядов. Для них не важно, что вокруг ходят взрослые, работают телевизоры, гремит посуда, кипят ссоры. В своем эфемерном убежище они просто перестают замечать все это. Когда мы еще жили в Тимирязевке, мой "домик" был под широким деревянным крыльцом

 

бабушкиного дома. Там нельзя было выпрямиться в полный рост, и я передвигалась на корточках и коленках. Там жили длинноногие субтильные пауки, и я побаивалась и уважала их. Там было пыльно и почти совсем темно, и это было самое приятное для меня место.

 

Когда мне пришло время идти в школу, мы переехали в город, в небольшую квартиру в пятиэтажке. Крыльцо там было бетонным, двор общим, и еще пару лет я устраивала себе "домик" под столом в гостиной. Позже, когда я подросла, прятаться мне приходилось уже внутри себя.

 

 

 

- Слушай, Вер, завтра еду снимать выставку молодых художников. Давай со мной, тебе же, вроде, это интересно, - моя бывшая одноклассница Ленка едва не сбивает меня с ног на лестнице, когда я возвращаюсь с работы.

 

Не то чтобы мы с Ленкой дружим, даже в школьные годы мы не были особенно близки, просто живем в одном подъезде, а соседство и общие воспоминания подтолкнули нас к такому ни к чему не обязывающему приятельству. Ленка работает фотографом в журнале, и время от времени старается меня "вывести в свет", "развеять", как она говорит. Не знаю, что могло ее натолкнуть на мысль о моем увлечении живописью, никаких оснований к этому не было, возможно, она перепутала меня с кем-то из множества других своих знакомых. Но я слишком измучилась за ночное дежурство, чтобы отказаться, да еще как-то объяснить свой отказ.

 

То, что можно было просто взять и не пойти, я понимаю уже на пороге бывшего кинотеатра, много лет простоявшего заброшенным, а недавно и наспех переделанного в культурный центр. Халтурный ремонт не победил запустения - из-под белых панелей, которыми прикрыли стены, выглядывают сизые разводы, пошевеливает черными лапками плесень, снизу тянет холодом, который, кажется, поднимается откуда-то из неведомых, и скорее всего, несуществующих подземелий. Ленка оставила меня сразу на входе, передвигалась перебежками от картины к картине, нагибаясь и приседая в поисках удачного ракурса. Я остаюсь одна, лавирую в жиденькой толпе почитателей талантов местных рембрандтов, разглядывая их творения. Ничего интересного, по крайней мере, на мой дилетантский взгляд.

 

Цикл городских пейзажей, перед которым я задерживаюсь дольше, привлекает меня какими-то странными фантасмагорическими эффектами, которые можно заметить, только приглядевшись. Серый город - обычные дома, автомобили, фигуры людей на улицах необъяснимым образом сливаются, объединяются, превращаясь в красавицу в пышной юбке, длиннобородого сказочного старика, тропический цветок. Полоски бумаги, приклеенные под пейзажами, сообщают мне имя автора - некоего Д. Родригеса.

 

- Ну и как вам это?

 

Услышав обращенный ко мне вопрос, я оборачиваюсь к говорившей.

 

- Вы здесь уже довольно долго стоите. Нравится? - она, кажется, злится на меня, эта черноволосая худая девушка. Я застываю на несколько секунд, не понимая, что от меня хотят. Обвиняющий тон почти всегда вгоняет меня в ступор, независимо от того, провинилась я или нет.

 

- Ну, говорите! - подгоняет она меня так, как будто имеет полное право требовать всего, чего пожелает. Подсознательно я понимаю, что уже признала за ней это право, но все же не знаю, что ей ответить. Нравиться может, как мне кажется, то, что радует глаз, что хочется видеть перед собой ежедневно.

 

- Не уверена, что "нравится" - подходящее слово, - разлепляю я наконец губы. - Эти картины... Знаете, они как-то и манят, и отталкивают. А в общем, чем-то напоминает Арчимбольдо.

 

Она уже не злится, а смеется, и я опять не понимаю - разве я сказала что-то смешное?

 

Засунув одну руку в карман джинсов, вторую она протягивает мне ладонью вниз, я машинально беру ее и разглядываю - длиннопалую, загорелую, коричневатую у ногтей и на костяшках.

 

- Дина Родригес, - представляется девушка, и мне кажется, что я сразу понимаю и ее требовательный тон, и ее смех.

 

- Вера, - отвечаю я. У меня внезапно закладывает нос, и я могу дышать только ртом.

 

 

Дина... Испанский дедушка, которого ребенком привезли в Союз, да так и не вернули родителям, умер еще до ее рождения, но передал ей эту южную черноволосость и такую не нашу смуглость - наследство своих далеких мавританских предков. Впрочем, неожиданные всплески эмоций, видимо, тоже "родом" оттуда. Динка-льдинка, талантливая, красивая, энергичная. Тогда, на выставке, я бессовестно бросила Ленку, которая, наверное, меня искала. Что мне за дело было до Ленки, когда у меня появилась Дина. Она тоже без предупреждения сбежала от кураторов выставки и от журналистов. В обшарпанном кафетерии через дорогу мы пили горький как настой дубовой коры, чай с черствыми пирожными и говорили. О чем только мы не говорили - о моей работе медсестрой в частной наркологической клинике, о ее преподавании в школе искусств, ее четырехлетнем сыне Эдьке, о живописи, в которой я ничего почти не понимала, о прочитанных книгах, о пролетающих птицах...

 

 

 

- Мам, я поживу у подруги, - с этих слов началась моя "холодная война" с родителями.

 

Я, вся вздернутая, торопливо хожу по квартире, собираю в сумку вещи, бросаю их кое-как. На то, чтобы сложить аккуратно, сейчас у меня не хватает терпения. Отец демонстративно читает - забаррикадировался книгой от блажной дочери, делает вид, что его это все не волнует. Мать ходит за мной по пятам, в сто десятый раз уверяя, что ничего другого она от меня и не ожидала.

 

- Связалась с какой-то прохиндейкой, вечно тебя все обводят вокруг пальца! - кипит она, нервно дергает карман своего халата, и, в конце концов, почти отрывает его.

 

- Мама, ну что ты несешь - какая прохиндейка? - отвечаю я - вяло и совершенно без надежды остановить мать или переубедить ее.

 

- А то не прохиндейка - увидела, что ты хорошо зарабатываешь, и задурила тебе голову. Одной-то, ой, как тяжело ребенка растить, вот она тебя, дурочку, и нашла. Замуж бы пусть выходила!

 

Я стараюсь не вслушиваться, но у меня плохо получается.

 

- Мам, она сама прилично зарабатывает.

 

- Художница - прилично? Не смеши меня!

 

Наконец я собираю сумку, хватаю куртку, и, пригнувшись, будто ожидаю сзади удара, с облегчением выскакиваю на площадку. Вслед слышу отцовское: "И не возвращайся!".

 

Отец - мастер заключительной реплики, всегда резюмирует мамины нотации. Постоянно, всю мою жизнь, родители ждали от меня только плохого, и, как правило, я их не разочаровывала. Вернее, разочаровывала очень сильно.

 

 

 

Дина - ранняя пташка. Это мы с Эдькой тетери сонные. Если с утра она не уходит с этюдником, как она говорит, "на охоту за солнышком", то занимается йогой посреди гостиной на ковре. Когда мне не надо идти в клинику, я долго валяюсь в постели, додремываю. Через открытую дверь я вижу одним глазком, как Дина застывает на полу в одной из асан, названия которых мне не запомнить никогда. Я вижу ее натянутые мышцы, по-детски острые лопатки под серой майкой, темные волосы, собранные в узел.

 

После десяти я встаю и начинаю готовить обед, эта обязанность отныне и, видимо, навсегда, лежит на мне. Конечно, когда я не на работе. Я этому рада. Дина совершенно не приспособлена к домашним делам, готовит так, что даже пробовать страшновато, а ведь так приятно смотреть, когда Эдька припрыгивает от радости при виде его любимых "голубчиков" со сметаной или другого "вкусненького". После обеда Дина уходит на частные уроки или в свою школу, к своим ученикам, которые ее обожают, болтают с ней как с ровесницей, но слушаются беспрекословно. Мы же с Эдькой отправляемся гулять, играем в мяч, идем смотреть на гремучие пыльные поезда, фантазируем о том, как поедем куда-нибудь далеко-далеко все вместе, и как нам будет весело. У нас с Диной все распланировано - ребенок один не остается. Когда я спросила у нее, где отец мальчугана, она ответила: "На помойке, где же еще". Я не поняла, шутит она или нет, и переспросила. Дина досадливо махнула рукой, потом улыбнулась:

 

- А не было никакого отца. Не было и все, никогда.

 

У Дины вообще никого нет в этом мире кроме Эдьки, и вот теперь меня. Родители умерли, ни сестер, ни братьев. Правда у нее множество приятелей и приятельниц - бывших однокашников по академии. Иногда мы с ней вместе выбираемся к ним. Бывает, встречаемся все в кафе, но, чаще, в чьей-нибудь студии. Приятели Дины - художники - мне непонятны и неприятны. Мужчины почти все длинноволосы (как и положено художникам), женщины простодушно кокетливы, они с жаром обсуждают разные техники и стили живописи и с жадностью сплетничают об отсутствующих знакомых. Дина здесь - как рыба в воде, перебрасывается репликами, смеется, бурно жестикулирует. Я - единственная на этих сборищах со стороны, чувствую себя лишней, мне нечего даже вставить в разговор, те самые "пять копеек" не находятся. Я немного даже побаиваюсь этих других, я могла бы и не ходить сюда вместе с Диной: она бы не обиделась, прекрасно видит, что я здесь инородное тело, что томлюсь и скучаю, пока она веселится. Но знаю - останься я дома, и мне будет казаться, что Дина никогда уже не вернется, что эта веселая, дымящая сигаретами компания поглотила ее, втянула в себя, и я предпочитаю мучиться вот так, чтобы не мучиться по-другому.

 

С родителями я не общалась уже несколько месяцев, пыталась пару раз им позвонить, но мама вешала трубку. У матери моей твердый характер, она вполне способна выдерживать этот бойкот. Отец мягче, поэтому он все же сдается, капитулирует первым.

 

С неловким видом он стоит в тесной прихожей у двери, пока Дина ищет, куда бы приткнуть его куртку. В руках у него серый плюшевый медведь - ведь он шел в дом, где есть ребенок. Я давно не видела отца, поэтому остро замечаю все его морщины, все те признаки возраста, которые обычно не видны при каждодневном общении.

 

Эдька поздоровался и застеснялся - насупился, прижался к косяку двери.

 

- Тебя зовут Эдик, так? - спрашивает отец.

 

- Эдуард Родригес! - важно изрекает Эдька.

 

-Вот даже как! Эдуард! - удивляется мой папаша. Он смущен не меньше мальчика, ведь в последний раз он общался с детьми когда я была маленькой.

 

Постепенно налаживаются отношения и с мамой. Спустя какое-то время мы уже все вместе пьем чай в родительской квартире, обсуждаем последнюю Динину выставку и невостребованность художника в современном мире, пока Эдька с энтузиазмом курочит старый механический будильник, который отец дал ему играть. Дина вообще на удивление быстро подружилась с моими родителями, даже помогала им на даче ("А тебе, Вера, всегда некогда нам помочь!"), по-приятельски перешучивалась с мамой, навещала отца в больнице, когда он слег с печенью, а я не могла вырваться с работы.

 

Иррациональный страх того, что Дина может однажды просто исчезнуть, раствориться в городе - том городе, который так вдохновляет ее, и выглядит слегка пугающим на ее картинах - посещает меня время от времени. В один момент мне кажется, что это уже случилось. Третий час ночи, а я еще не ложилась, сижу в темноте на кухне, гляжу на тускло светящийся экран мобильника, который за последние несколько часов ни разу не выпустила из рук. Окошко в другой мир, куда мне заглянуть никак не удается. "Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети". Где-то в глубине темной квартиры сладко дрыхнет Эдька. Мне бы тоже надо ложиться, завтра с утра на дежурство. Слышу, как во двор въезжает машина, пытаюсь разглядеть, но фонари как всегда, не горят. Хлопает металлическая дверь подъезда, через минуту щелкает ключ в замке.

 

- Ты должна была вернуться еще в девять! - мой голос подрагивает от облегчения и обиды. - Ну и что? - вопрошает совершенно невинно Дина. Она чуть-чуть выпила, я ощущаю это по ее дыханию.

 

-А то, что я тут с ума почти сошла! - я слегка повышаю голос, но тут же осекаюсь, боясь разбудить ребенка.

 

-Да ты что? С чего бы это? - в ее тоне я улавливаю какие-то издевательские нотки.

 

- Динка, где ты была? Я думала - что-то случилось, - пытаюсь выяснить я.

 

- Да кто ты вообще такая, чтобы выспрашивать меня?! Я что, должна перед тобой отчитываться? Кто ты такая? Привязалась ко мне, курица! Отстань! Отвали! - она уже кричит. Слышу, что в комнате проснулся Эдька, зовет испуганно: "Вера! Мама!". Снимаю с вешалки куртку, хлопаю дверью, из темноты квартиры выхожу в темноту подъезда, из темноты подъезда в темноту двора - как в открытый космос. Сажусь на край песочницы под грибок, достаю из кармана зажигалку. Считаю щелчки, только на четвертом удается прикурить. В голове пусто, никаких мыслей и эмоций. Когда я закуриваю вторую сигарету, из подъезда выходит Дина. В темноте - даже окна не светятся - я различаю только движение двери, но знаю, что это она.

 

- Вер! - тихонько окликает меня Дина, - Вер, пошли домой!

 

Я не отзываюсь, глубоко затягиваюсь и продолжаю сидеть на песочнице.

 

- Вер, ну я же вижу, что ты там, куришь. Пойдем, а то я тоже буду тут стоять. Я еле опять Эдьку уложила, он возьмет, проснется - а никого нет дома.

 

Я тяжело встаю, бросаю окурок подальше в кусты, и иду к подъезду. Мы молча поднимаемся по лестнице. Она ступает неслышно, я топаю, словно конь. На площадке у самой двери Дина говорит мне на ухо:

 

- Прости меня, пожалуйста.

 

Несмотря на это, еще несколько раз Дина возвращается домой посреди ночи. Заходит тихонько, почти на цыпочках. Я зажимаю в кулаке угол наволочки и усиленно делаю вид, что крепко сплю.

 

В середине июля днем воздух подрагивает от жары, а ночью напоминает нагретое масло. Он обволакивает тело, затрудняет дыхание, проникает в легкие и даже желудок. Поэтому в глубине души я даже радуюсь, когда старший администратор говорит мне, что Марина, медсестра, которая должна была меня сменить, заболела и мне придется остаться еще и на ночное дежурство. Это значит, что момент, когда надо выходить из кондиционированного рая клиники в тяжелый и вездесущий расплав вечернего воздуха, откладывается, и домой я пойду уже по утренней прохладе. Плохо то, что у Дины сегодня вечером индивидуальное занятие, и я должна была посидеть с Эдькой.

 

- Слушай, что же мне делать, я не могу все отменить, там хорошие деньги,- нервно говорит она в телефонную трубку, когда я ей звоню.

 

- Ну, попроси Нину Андреевну посидеть, - предлагаю я - это соседка.

 

- Они все уехали еще позавчера, - говорит она, - Вера, зачем ты меня подводишь? Они найдут другого преподавателя.

 

Я пытаюсь ей объяснить, что меня тоже запросто могут уволить, если я откажусь подежурить.

 

- В конце концов, ты же как-то без меня обходилась раньше, и тоже уроки давала, - привожу я последний резон.

 

-Да, обходилась, но тогда я знала, что мне не на кого рассчитывать, - голос Дины меняется, становится хрипловатым и каким-то чужим. - Ладно, обходилась тогда, обойдусь и сейчас. Давай, иди, нянчи своих алкашей, - заключает она и бросает трубку.

 

Когда утром я возвращаюсь, расстроенная и виноватая, я застаю их обоих спящими, и не знаю, ходила ли Дина на занятие, сидел ли кто-то с ее ребенком. Следующие два дня она со мной не разговаривает, ходит смурная, и демонстративно обращается только к Эдьке. На третий день я не выдерживаю. Я принесла с работы большой букет кремовых роз, подаренных мне отцом одного пациента, и теперь пытаюсь его запихнуть в горлышко узкой вазы, наконец, мне это удается, я ставлю вазу на тумбочку, спрашиваю Дину:

 

-Ну, как тебе?

 

Она даже не пожимает плечами, стоит перед мольбертом так, будто и не слышала моего вопроса.

 

-Дина, давай поговорим, что ты меня мучаешь, - произношу я умоляющим тоном. Я одновременно чувствую себя виноватой, и злюсь на нее за вот это игнорирование - ведь от меня ничего не зависело. Внезапно она взрывается:

 

- Я?! Это я тебя мучаю? Господи, да это же ты меня мучаешь уже полгода! - Дина откидывает упавшую на лоб прядь волос, прищуривает глаза. - Пристала ко мне как банный лист, лезет не в свое дело, контролирует! Что тебе от меня надо? Таскаешься со мной везде, а потом сидишь с постной миной. Как ты мне уже осточертела, боже мой! Кому ты вообще нужна?

 

К родителям я не возвращаюсь, хотя они и зовут. Вместо этого я снимаю комнату в полупустой коммуналке. Комната длинная и узкая - если лечь на пол поперек, то не поместишься. Разведя руки в стороны, я касаюсь противоположных стен. Зато здесь тихо и спокойно, меня никто не тревожит и почти никто не видит. Только через полтора месяца, осенью я решаюсь позвонить матери с отцом.

 

Трубку берет мама.

 

- Ой, Вера, тебя так давно не слышно, мы уже стали волноваться, - говорит она. Где-то на заднем плане я слышу детский смех и, кажется, его узнаю.

 

- Мам, это что, Эдька у вас? - внезапно севшим голосом произношу я.

 

- Да! - радостно отвечает она, - мы с ним считаем. Знаешь, он такой умный, вырастет - наверно, олигархом будет!

 

- Не хочу оригалхом, хочу художником, как мама! - орет Эдька.

 

- Вер, ты приходи к нам, мы уже соскучились, - мать, кажется, не замечает, что я замолчала, почти перестала дышать.

 

- Вера, ты приходи! - вопит Эдька.

 

- А где папа? - выдавливаю наконец я.

 

- Папа повез Диночку в аэропорт, у нее выставка в Швеции, персональная, - с гордостью говорит моя мама. - Вер, так ты обязательно приходи к нам, в любое время, ладно?

 

- Да, мама, я приду. Как-нибудь. - тихо говорю я и вешаю трубку.

 

 

 

Прощение

 

 

Когда Галина Арсеньевна Рожкова, тридцати девяти лет от роду, получила на руки свидетельство о смерти своего мужа, первой мыслью, пришедшей ей в голову, была мысль о бутылке шампанского, которую следует купить, чтобы дома, в тишине и одиночестве отпраздновать это знаменательное событие. Похороны должны были пройти завтра, а сегодняшний вечер, наконец-то, принадлежал ей. По пути домой она зашла в супермаркет, потопталась в винном отделе, разглядывая зеленые бутылки, но решилась купить только немного светлого пива.

Закинув на вешалку шарф и повесив пальто, она стала разуваться, по привычке прислушиваясь, пытаясь поймать ухом или бормотание телевизора или пьяный храп. Тишина была не такой, как если бы мужа просто не было дома. Теперь даже стук сброшенной с ноги туфли производил такой звук, как если бы в квартире резко поменялась акустика. В комнатах было темно и непривычно чисто. Когда позвонили из милиции, чтобы сообщить Галине Арсеньевне, что ее мужа у вокзала кто-то ударил ножом в печень, она почему-то сразу поверила. "В печень, надо же, в печень! - сказала она про себя, и даже хихикнула, - а куда еще бить алкоголика, надо же, есть Бог на свете!". Вернувшись с опознания, сразу взялась за уборку, проявила непристойную торопливость, складывая вещи мужа в коробки и вынося их к мусорным контейнерам. Но только лиловая бумажка, полученная ею сегодня, позволила Галине Арсеньевне окончательно осознать свое счастье.

Усевшись на диване со стаканом пива, она глядела как загораются окна в доме напротив, и гадала что там скрывается за этими желтыми огоньками, какие поганые тайны освещают они. Когда стакан опустел, Галина Арсеньевна поставила его на пол возле дивана, свернулась под пледом и заснула.

На следующий день были похороны, был набивающийся в туфли желтый кладбищенский песок, три куцых венка, похмельные могильщики, две тетки мужа, с сухими глазами, голосящие, как по команде, и также, как по команде, замолкающие. Прибились и несколько собутыльников мужа, прознавших о его смерти и радующихся поводу хлебнуть даром.

                С поминок Галина Арсеньевна сбежала, оставила теток всем распоряжаться, понимала, что не выдержит причитаний и сиплых тостов под столовский холодец и водку.

                Домой пошла пешком, распогодилось, солнце невыносимо высверкивало из луж, из оконных стекол, весна набирала силу, и Галина Арсеньевна подумала, что вот неплохо было бы как-нибудь сходить потанцевать, ведь она еще совсем не старая, и прическу даже, несмотря на усилия мужа, есть из чего сделать. Жаль только, не с кем сходить - все подруги постепенно отдалились, перестали с ней общаться. Никому она стала не нужна - униженная, прибитая, с вечными синяками.

                Но сейчас Галина Арсеньевна чувствовала себя снова молодой и даже привлекательной. Ей показалось, что выходящий из троллейбуса мужчина с большой спортивной сумкой, оглянулся и даже подмигнул ей. Возможно это было и правдой, потому что, идя по улице, она чуть-чуть улыбалась, и была похожа то ли на слегка сумасшедшую, то ли на очень счастливую.

Женщина еще была вся во власти наступающей весны, во власти своих вернувшихся мечтаний, когда повернув ключ в замке залатанной крест-накрест досками двери, вошла в квартиру. Солнечные лучи выбивались из-под штор, в их свете плавала легкая пыль, которую не взяла даже генеральная уборка. Тишина сейчас уже не удивила Галину Арсеньевну, послушав ее несколько секунд, женщина вошла в ванную, вымыла руки, умыла ненакрашенное (как и положено вдове) лицо. Вытираясь, вернулась в комнату. Когда отняла от лица полотенце, ей показалось, что она не стоит на полу, а висит в воздухе, ноги будто растворились, стали неощутимыми. То, что увидела Галина Арсеньевна в комнате, она вполне могла бы увидеть во сне. На том диване, на котором она практически впервые вчера заснула спокойно, сейчас сидел ее муж. В том коричневом костюме, который она сама купила к похоронам, в черных начищенных ею же ботинках, чисто выбритый, причесанный - таким она его не видела много лет. Нет, видела сегодня, но это же не считается... Он сидел на диване, спокойно сложив руки, скрестив ноги, и смотрел прямо на нее.

Галина Арсеньевна почувствовала, будто к затылку и на грудь ей приложили лед, и унеслась в черную яму обморока. Когда пришла в себя, обнаружила, что лежит на диване. Муж никуда не делся, все такой же спокойный, он стоял рядом и держал в руке стакан воды.

- Возьми, Галя, попей, - ровным, и оттого не совсем узнаваемым голосом произнес он.

- Ты же умер, я тебя сейчас похоронила! - слыша себя со стороны, обратилась она к нему.

- Да, Галя, похоронила, - так же размеренно и немного ласково произнес муж. Он не был похож на труп, наоборот, выглядел здоровее, чем обычно - уменьшились мешки под глазами, с носа и щек исчезли лиловые червячки прожилок.

"Они же там, в милиции, ошиблись! - догадалась Галина Арсеньевна, - точно, дура я, сразу не сообразила!" Она ухватилась за это объяснение, хотя и понимала, что своими глазами видела мужа, лежащим в гробу. "Как же так, выходит я чужого человека похоронила?" - удивившись, подумала она, как будто муж не был ей чужим уже давно.

- Нет, Галя, ты не ошиблась, я умер, но мне пришлось вернуться, - муж положил Галине Арсеньевне руку на плечо, женщина ощутила, какая теплая у него ладонь. "Надо же, а говорит, что мертвый", - удивилась она, и тут же нахлынуло разочарование, такое сильное, будто у ребенка, которому передумали устраивать праздник на день рождения. Слезы, которые она не смогла пролить по погибшему супругу, горячим валом подступили к глазам и вырвались на свободу. Галина Арсеньевна села, схватила первое что под руку попало - это оказалось полотенце, и стала останавливать слезы, словно кровотечение.

- Ну за что мне это, скажи? - допытывалась она у мужа спустя несколько минут.- У всех мужья если уже умирают, то насовсем, а ты даже сдохнуть как следует не можешь!

- Я много обижал тебя, Галя, - слова мужа перекатывались как спокойная вода, - теперь мне надо получить от тебя прощение. Иначе я буду мучиться.

- Что? Прощение?! - взвилась женщина, - это после всего, что я от тебя натерпелась? Нет уж, перебьешься, не будет тебе никакого прощения!

Видя, что супруг тих, и не собирается заносить руку, чтобы как обычно, оставить "знак хозяина" на ее многотерпеливом теле, Галина Арсеньевна вошла в раж.

- Вспомни, как ты мне два передних зуба выбил! А денег-то, денег не было вставить, ты же все и пропил! - бушевала она. - А ребро сломанное вспомни! А как за волосы таскал! А как дверь выбил! Прощения он захотел! Мучайся теперь!

Слезы, мешавшие дышать, теперь высохли как капли воды на сковородке. Галина Арсеньевна внезапно опомнилась, замолчала.

Подумала, - а ведь он неделю не кормленый! - засуетилась, побежала в кухню, загремела кастрюлями. Вдруг услышала все тот же исполненный спокойствия и печали голос:

- Галя, Галя! Угомонись, мне теперь не нужна еда.

               

Жизнь потекла. Разочарование постепенно ушло, Галина Арсеньевна смирилась с тем, что приходя каждый вечер с работы, она видела мужа сидящим на диване все в той же позе, в которой она увидела его в первый раз. Он целый день был дома, дожидался ее, а вместе с ней и желанного прощения. Хлопот с мужем теперь стало гораздо меньше, чем раньше. Одежды он не менял, ужина не требовал, грязи в дом не таскал. Постепенно Галина Арсеньевна стала привыкать к нему - новому. По вечерам она разогревала себе суп, они усаживались вдвоем на кухне на шатких табуретах, как во времена после свадьбы, когда молодой супруг пил мало, рук не приучился еще распускать и глядел на свою женушку даже с нежностью. После ужина они располагались на диване, смотрели телевизор, как и принято в доброй семье. Несмотря на всю эту идиллию, прощение в душе Галины Арсеньевны не рождалось.

На работе стали замечать, что после смерти мужа она изменилась. Злые сплетницы, которых везде предостаточно, уже перебрасывали друг другу слух, что у Гальки любовник завелся, потому и не рыдает и не грустит она, как положено. А может даже, это они с тем самым любовником пьяницу на тот свет и отправили, узнай теперь, - развивали свою мысль кумушки. Как бы там ни было, Галина Арсеньевна стала не такой как прежде, с этим согласились все, даже она сама.

Спустя некоторое время, она поймала себя на том, что поджидая на остановке автобус, поглядывает на часы, торопится - поскорее бы домой. Смутившись, она быстренько одернула рукав блузки и на часы больше старалась не глядеть. Еще через несколько дней женщине пришла мысль посетить парикмахерскую - пришла просто так, между делом. Отпросилась прямо с утра - побежала. Новая замысловатая стрижка целый день занимала мысли Галины Арсеньевны, она чувствовала, что ей не терпится показаться мужу.

- Ну а кто тут еще оценит, - оправдывала она себя, - одни бабы кругом. Бежала домой как молоденькая, предвкушала - как ласково посмотрит на нее муж, как скажет нежное слово этим своим журчащим голосом. И ведь сказал же!

В этот вечер они танцевали прямо на кухне под радио, обнявшись, задевая стол и плиту.

Засыпая под боком у мужа, Галина Арсеньевна размышляла - пришло ли прощение. Ей казалось, что нет. Утром, когда она красила в прихожей ресницы, холодная и страшная мысль посетила ее. Не докрасив один глаз, она бросилась в комнату. Муж уже уселся на диван и приготовился к долгому ожиданию.

- Слушай, а что случится, если я тебя прощу? - задыхаясь, спросила женщина.

- Тогда я уйду. - тихо отвечал супруг.

С этого времени Галина Арсеньевна стала распалять в себе ненависть. Днем и ночью она перебирала в памяти все прошлые обиды, на работе тайком ощупывала шрам на локте - изверг по пьяни ткнул куском стекла. Ничего не помогало, прощение властно вторглось в ее душу, и расположилось там пока неявно, но вполне уверенно.

Борьба с прощением отнимала все ее силы. Женщина стала бледнеть и чахнуть. Сплетницы на работе обратили на это внимание, и сделали вывод, что ее мучает совесть. Теперь Галина Арсеньевна не бежала домой, а едва тащилась, с трепетом ожидая увидеть пустую квартиру, но муж все еще ждал ее, такой же ласковый и спокойный. Спустя полгода он еще был здесь, но, видимо, не получил желаемого.

Совсем изведя себя, однажды Галина Арсеньевна, почувствовала себя плохо. Выскочив из кабинета, она едва добежала до туалета, где ее вырвало. Потом, вытирая со лба холодный пот, она подумала, что если так пойдет дальше, жить ей осталось недолго. Потом вдруг все поняла. Прощение победило.

Когда в этот вечер она вернулась домой, первое, что она услышала в квартире - это оглушающую тишину. Женщине не нужно было заходить в комнату, чтобы убедиться - диван пуст. Но она все же вошла, медленно, не снимая пальто. Сквозь подступившие горячие слезы она стала оглядывать квартиру, прикидывая, куда поставит кроватку.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.