Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 79 (июль 2011)» Гвоздь номера» Комета Магницкого (роман, часть 4)

Комета Магницкого (роман, часть 4)

Данилов Сергей 

КОМЕТА МАГНИЦКОГО

Часть 3

(начало в "Ликбезе" № 76, 77, 78)

 

48.

Шесть лет спустя

 

Нина вернулась с работы темнее грозовой июльской тучи. С чувством швырнула сумку на вещевой стул возле двери.

Муж перестал кушать свекольник:

– Что случилось?

Упорное молчание свидетельствовало о том, что произошедшее не имеет аналогов в истории новейших времён. Полиэтиленовый пакет с хлебом, кувыркаясь, прилетел на стол.

Да, сразу видно – в дом пришла добытчица, ясно, как белый день, сомнения наказуемы. А какие способности в метании подручных предметов! Задавать наводящие вопросы тоже дело небезопасное, Виктор скромно умолк. Прервав трапезу, кинулся доставать прибор для жены.

Вообще-то, ему давно пора в свой любимый вагончик на стройку особняка в центре города, но в свете последних событий уход будет выглядеть если не бегством, то всё равно очень не по-семейному.

Нина села на краешек стула, сложила маленькие ручки на коленях, и, уткнувшись в них взглядом, молчит, вся без остатка погружённая в себя. Виктор тоже беззвучен. Тихо сопереживает, стоя рядом, поникший и вконец измельчавший, как человек, давным-давно переживший возраст Христа, но по-прежнему ни на что не годный.

– Представляешь, – говорит она ровным замороженным голосом, предвестником чего угодно, от зимней бури до весеннего половодья, – Людмила припёрлась сегодня на кафедру с новой сумочкой, в новой курточке и... шляпочке.

Так может говорить только убитый горем человек, над которым иронизировать бессовестно. Поэтому муж восклицает возмущённо, с пафосом и без капли фальши:

– Вот ведь сволочь какая!

– Правда, – соглашается жена и начинает тихо плакать.

Говорят, слезами горю не поможешь, а, между прочим, слёзы – необходимая женская разрядка после тяжёлого трудового дня на университетской кафедре. Не проходит и трёх минут, как она выходит из бессловесных сдерживаемых хныканий, начинает причитать по-настоящему:

– Какая-то простая лаборантка… девчонка двадцатилетняя может себе позволить сумочку новую, куртку… и… – О, горе слишком велико, Нина разражается рыданием, не может выговорить.

– ...и шляпочку, – помогает Виктор.

– …и шляпочку… как раз такую, какую я хотела купить…

Вот когда плач переходит в детский рёв.

– Мне тридцать пять лет, я преподаватель, а куртку ношу уже не помню сколько, лет десять одну и ту же, сумка порвалась, а шляпочка...

Да, новая шляпочка была основной идеей-фикс последнего времени, муж подтвердит лично, без фиги в кармане. Нина ходила примерять её несколько раз без денег, которые просто негде взять – явный признак лёгкого умопомешательства, присущего девяноста процентам женщин.

Виктор честно уговаривал жену не заниматься ерундой. Что касается возраста, лет нам гораздо больше тридцати пяти. Это не склероз, просто включился счётчик обратного отсчёта.

– А всё ты...

Ну вот, начинается.

– …могли бы на те пять миллионов купить и тебе пальто, и мне куртку. Нет, потребовалось ему дом срочно строить. И где теперь твой каменный дом в два этажа с подвалом? И деньги пропали. Жадина, скупердяй, даже на собственную свадьбу зажался, бессовестный ты, Магницкий, человек!

Виктор молчит уже по другой причине. Он не открывает рта потому, что Нина права.

Но кто мог знать, что пять миллионов, положенные в солидный коммерческий банк под сорок процентов годовых, превратятся сначала в пять тысяч, а затем исчезнут полностью, оставив после себя судейские разборки, частые собрания Общества Обманутых Вкладчиков, которые начинались самоорганизацией конкурирующих кружков, группок и даже партий, но заканчивались всегда одинаково – криками проклятий и обмороками седовласых пенсионерок.

– Но и у тебя на книжке в Сбербанке сгинуло две тысячи советских дензнаков, что в реальных измерениях гораздо больше моих пяти миллионов.

– Нашёл что вспоминать. Да их-то как раз выплачивают понемногу.

– По достижении восьмидесяти лет? Или ты имеешь в виду знаменитую тысячу рублей на похороны усопшего вкладчика?

– Нет, – Нина деловито высморкалась в платочек, приобретая осмысленное выражение, – сейчас, я слышала, уже семидесятипятилетним выдают их сбережения.

– То, что не съела инфляция за прошлые годы? Хорошо. Подождём немного. Тем более, что полсрока уже отмотали.

Бедная, бедная Нина. Впрочем, она старается, преподаёт заочникам, пишет статьи, которые надо пристраивать в платные научные сборники. Платный неоплатонизм, боже, до чего докатились!

– А у вас когда будут хотя бы половину зарплаты выплачивать? Сколько можно на одну двенадцатую жить? Вон по радио только и говорят: страна поднимается с колен, страна поднимается с колен, ну если поднимается, почему сотруднику научного института нельзя платить хотя бы тысячу двести в месяц из его официальной зарплаты в две с половиной тысячи?

– Пока только обещают. А платят двести, как раз половину оплаты за нашу комнату в общежитии. Ты половину, и я половину. Равные права между женщиной и мужчиной полностью обеспечены, что тебе, собственно, не нравится?

– Преподавать когда начнёшь?

– С сентября-октября. Черкизов обещал спецкурс для четвёртого курса. Четыре часа в неделю, я же тебе говорил.

– Давай продадим участок, всё равно ничего не построишь.

– Не мой пока участок, сколько раз нужно объяснять элементарные вещи? Я его сейчас приватизирую. Пока он принадлежит городу, хотя и отдан мне под строительство за сущие копейки, которые не возвращаются, ежели от него отказаться.

– Ты же пять миллионов заплатил!

Дались ей эти пять миллионов.

– На взятку истратил. Кто бы мне выделил участок в центре города без взятки? Сама подумай. И я его никому продавать  не собираюсь. Построить дом – главная цель моей жизни.

– Зря ещё тот дом отдал в бессрочную аренду. Дурак ты, Магницкий, каких мало.

– Что вспоминать давно минувшее? Кстати, двадцать долларов в месяц совсем не лишние. Ладно, поживу сегодня в вагончике, а то вывезут добрые люди.

– Кому нужен разбитый вагончик?

– Ну, мало ли кому. Там ещё туалет выстроен из хороших досок, забор.

– Сортиростроитель – вот ты кто!

– Да. За имуществом глаз да глаз требуется. Хлеба отрежу половинку? Сахар с чаем пока есть, овсянка тоже. Начну лекции готовить, надо освежить материал в голове.

– Точно дадут семинар?

– Обещали.

– Премьер Черномырдин тоже какое-то светлое будущее народу обещал…

– Что россияне будут жить плохо, но недолго.

– Ой, слава богу, какой добрый человек!

– Уехал послом-миллиардером на Украину, крепить братство народов. Так что обещанное выполнить полностью не успел, а посему будем ещё очень долго жить плохо, и с Украиной рассоримся насмерть, вот посмотришь. Ну, так я пошёл на стройку светлого будущего?

– Иди. Утешил супруг супружницу.

 

 

Стройка будущего заморожена до лучших времён. Участок земли огорожен забором с воротами, внутри территории стоит ржавый вагончик, в котором Магницкий жил шестой год подряд, иногда по пути заходя в общежитие.

Остатков сгоревшего дома практически не осталось, он постепенно распилил и сжёг их в буржуйке вагончика за долгие сибирские зимы. Зато теперь ровная площадка, чисто, под метёлочку. Чем топиться следующей зимой – большой вопрос.

Вот она, деревня, вот он, дом родной!

На лавочке, сделанной из тех же досок, что и забор, сидит соседская третьеклассница Анжелика, перед ней расставлены игрушки, на скамейке учебник математики и тетрадка.

– Гутен таг!

– Гутен таг!

– Ви геттес дир? (Как дела?)

– Зэр гут.

– А почему к Нине ужинать не пришла? Там и стол есть нормальный для занятий. Приобретёшь искривление позвоночника, тогда узнаешь, что бывает с теми, кто не бережёт собственное здоровье. Береги здоровье смолоду, поняла?

Анжелика дипломатично косит в сторону.

– Виктор, у меня задачка не получается.

– У меня тоже на работе куча задачек, которые не получаются. А если бы они сами собой получались, меня не взяли бы на работу их решать и не платили бы денег. Знаешь, что сделает со мной начальник отдела, если я подойду к нему и скажу: «Слушай, дяденька Черкизов, а у меня задачка не получается»?

– Что?

– Тут же уволит с работы. Поэтому я весь день их решаю, решаю и решаю, чтобы решить вовремя. И ты тоже решай сама.

– А сверх плана тебе Черкизов задачки задаёт?

– Разговорчики в строю! Надо было четвёрку по контрольной не получать. Месяц осталось учиться, а она мне тут на четвёрки съехала. Я тебе покажу «Черкизов», фамилию такую забудешь!

– Что ели у Нины?

– Очень вкусный борщ со сметаной. Ждали тебя, ждали, но не дождались. Нина сильно плакала.

– Давай сварим картошку в мундирах?

– Кто «давай сварим»?

– Я сварю.

– А, пожалуйста, за дело, с песней. Вода во фляге есть, электричество в проводах, картошка в ящике, милости просим. – Магницкий открыл ключом вагончик и вошёл внутрь.

Непрезентабельно, конечно, но для жизни строителя капитализма необходимое имеется. И печка, и плитка, и рукомойник с тазиком, и топчан, который в данный момент привлекает более всего. Нет газет, телевизора и радио. Здесь он живёт в информационном вакууме, что тоже неплохо, меньше знаешь про вал ограблений и убийств, захлестнувший страну, лучше спишь.

Виктор, насвистывая, переоделся, лёг на топчан, прикрыл глаза толстым научным журналом.

– Что, устал? – интересуется невидимая Анжелика.

– Да, сейчас всхрапну минут двадцать, и задачку буду решать.

– Свою, научную? – уточняет хорошистка.

– Конечно, научную, не твою же. В носу не ковыряй.

– Подсматриваешь?

– Слышно!

Девочка начала копошиться у ящика с картошкой. Голод не тётка, но ведь до общежития рукой подать, если уж на то пошло, там всегда накормят. Однако ребёнок предпочитает самодеятельность. Это, кстати, тоже неплохо. Виктор доверяет ей электроплитку и засыпает на двадцать минут с открытой дверью (если что, успеем выскочить).

Потом кто-то снимает с лица журнал и докладывает.

– Картошка сварилась.

Часы показывают, что сон продолжался почти пятьдесят минут, а такое ощущение, будто чуть веки смежил. Всё-таки верно сказано: старость – не радость. Зря народ не треплется.

Анжелика вытащила картофелины в чашку.

– А знаешь, с чем я люблю картошку в мундирах есть?

– С хлебом-луком?

– Нет.

– С солью и водой? Или с квасом с редькой?

– Да нет же, – удивляется школьница взрослой несообразительности.

– А, с маринованной селёдкой! – скрипя мозгами догадывается Магницкий. – И чёрным перцем?

– Нет, с сельдью иваси.

– Полезный продукт, в ней очень много рыбьего жира.

– Вот бы купить парочку, – зажмуривается Анжелика, – с икрой!

– Ну, парочку не парочку, а на десять рублей… возьми пакет, сбегай до базара, купи грамм триста кильки, если киоск открыт.

Последние слова улетают в пустоту. Калитка захлопнулась прежде, чем они были произнесены. А рынок, между прочим, стоит на квартал дальше общежития, пусть и в другую сторону. Подчас некоторые школьницы бывают сверхъестественно избирательны, сообразительны, а главное, быстры. Вместо кильки и сдачи притащила иваси.

– Только на одну рыбку хватило, – сообщила, протягивая пакет. – Здоровая, как кит. Пообещали с икрой. Чур, икра моя!

– Нет, чур, пополам.

– Ладно, а хвост бабке отнесу, она тоже любит с картошкой.

Анжелика сразу отрезала хвост и отложила несколько картофелин на передачу бабке, когда пойдёт домой спать. Селёдка оказалась с икрой. Они приступают к трапезе, после которой очень трудно отмыть руки. Но Виктор требует строжайшей чистоты в помещении и возле оного, иначе от мух не будет отбоя, поэтому Анжелика выносит отходы в мусорный контейнер на улицу, долго моет руки, лицо.

Потом берёт тетрадку, учебник и подходит к Магницкому.

– Наелся?

– Наелся, спасибо.

– Вкусно было, да же?

– Очень вкусно готовите, майне либе фройлен, данке шён вам большое- пребольшое. Кормилица вы наша.

– Помоги задачку решить, не получается.

Виктор глянул в книжку, куда направлен пальчик, и на листок черновика.

– Семью восемь?

– Пятьдесят шесть!

– А чего пишешь?

После проверки домашнего задания и переписывания в тетрадь набело со вздохами и охами, прихватив хвост селёдки с остатками варёной картошки, Анжелика уходит ночевать в соседний дом, где в коммунальной квартире живёт её бабка, а иногда ещё и родная мамочка с каким-нибудь общественно-бесполезным другом.

Трудно не удивляться, видя, как маленький ребёнок может стоически беззаветно любить родню и в силу своих небольших возможностей заботиться о ней. Сильнее этого чувства, живущего в детской душе вопреки всему, кажется, нет ничего на свете.

За исключением той страшной и безотчётной ненависти, которую испытывает тот же самый ребёнок, но уже в пятнадцатилетнем возрасте, к тем же своим пьющим без отдыха и натощак родственникам.

О, как он их тогда убийственно не выносит, этого не передать никакими словами, но можно каждодневно наблюдать, если живёшь рядом с коммунальным домом и видишь на множестве примеров изо дня в день развитие сей поразительной метаморфозы бытия.

В его строительном флигеле установилась тишина. Можно заняться подготовкой лекций к осеннему семинару.

Да, программирование нынче вроде доброй верной жены, дающей хлеб насущный понемногу, но ежемесячно, а чистая математика – вроде посторонней красивой женщины, к которой давно тянет, однако без взаимности.

Вот эту теорему Кузьмича он тоже возьмёт в свой спецкурс – красива, чертовка, жаль, слегка кособока: необходимость есть, а достаточность не доказана… в его студенческие годы была не доказана, а уж теперь-то наверняка доказали. Грех в таком месте пустоту оставлять. Кто-нибудь добил и достаточность. Нынче народ далеко вперёд ушёл. Кстати, а почему тогда была не доказана? Когда доказывается практически тем же путём, что и необходимость, при минимальных дополнительных построениях?

Или ему кажется? Ничего не кажется.

На пяти блокнотных листочках Виктор набросал доказательство достаточности теоремы Кузьмича. Эх, жаль, только сейчас увидел, а не в студенческие годы. Но, может, и нынче удастся статейку маленькую тиснуть, если, конечно, его доказательство отлично от канонического, ранее полученного. Надо будет у мэтра Трушкина разузнать, наверняка должен знать.

Хоть и вчерашний день математики, зато классика, даже третье доказательство к уже имеющимся двум другим было бы не зазорно представить.

Удовольствие от созерцания решения и проведение самых разнообразных проверок продолжается далеко за полночь, до тех самых пор, пока с улицы не начали доноситься странные, робкие постукивания.

Магницкий прислушался. Стук тотчас прекратился. Раздался тоненький визг, вроде бы животного происхождения, то ли щенячий, то ли кошачий, но в следующую секунду он уже вскочил с топчана и бросился вон из вагончика спасать своё имущество.

В ночной тиши кто-то тихо, заботливо выдирал доску из забора.

Вор находился внутри ограды. Молотком распрямил гвоздь и на глазах удивлённого хозяина рукой выдавил доску наружу. В длинной ограде организовалась первая дырка-брешь.

С почином вас! Далее высокий стройный человек спортивного телосложения принялся отгибать гвозди следующей доски. На воре тёмная, маскирующая одежда, чёрная шапочка до самых глаз, и только на ногах белые кроссовки.

Хозяин кинулся защищать частное имущество голыми руками, не обращая внимания на серьёзное вооружение противной стороны.

И тут случилось нечто из ряда вон.

Вор стоял к Виктору спиной. Перед ним забор высотой метр восемьдесят. И вдруг, не оглядываясь, с места, без подготовки, ворюга как-то ужасно мастерски, мягко, элегантно даже перемахнул ногами через верх забора, подхватил оторванную доску с молотком, уже валявшиеся снаружи, и бесшумно умчался в тревожную черноту городской ночи.

Хозяин сначала обалдел, а потом восхитился. Главное – с места, фрр-р-р птичкой, и нет его, каков талантище, а? Во народ! Просто диву даёшься. И с таким талантом ночами лазит по чужим оградам воровать с риском для рёбер не струганные доски из забора! Экстремал!

Тщательное исследование места преступления не принесло никаких результатов, тут действовал профи, спёрший таки из его забора первую доску.

Теперь начнётся, только держись! Не успеешь оглянуться, растащат забор, ибо народ в округе подобрался до стройматериалов злой, и, где что плохо лежит, сразу подмечает, делая соответствующие выводы.

Ага, здесь спёрли доску, а почему не я? Я тоже сопру, в хозяйстве всё сгодится! И пошло, и поехало, ото всех не отобьёшься, никаких сил не хватит.

Пришлось снять доску с топчана, чтобы восстановить статус-кво несколькими меткими ударами молотка по ржавым шляпкам бэушных гвоздей. Прежние гвозди негодяй утащил вместе с доской.

Глядя на сузившееся ложе, Магницкий предался невесёлым размышлениям.

 

49.

 

Что ни говори, а он положительно не умеет зарабатывать деньги. Нет таланта, хоть тресни, о чём умные люди ему не раз напоминали. Полная бездарность. Даже на квас не может заработать, исключительно на хлеб и картошку хватает умения, причём картошку садит сам на институтском поле, вместе с прочими безлошадными сотрудниками. Если не это бесплатное научно-картофельное поле, им бы в принципе не выжить.

– А вот люди зарабатывают на всякой мелочи, – говорит Нина слегка обиженным голосом человека, за всеми моющего посуду и убирающего со стола, – я понимаю, был бы ты крутолобый гений или хоть талант, известный в своих кругах, а то, смотри, даже не кандидат наук. Так, непонятно что.

Она не со зла, ей тоже обидно.

– Вот у нас, философов, репетирование в принципе исключено, такого предмета в школе не проходят, про университеты говорить нечего, там всяк себе философ с собственной системой ценностей, казалось бы, вообще иди и вешайся от безденежья. Так нет, находят люди из ничего подработку. Взять, к примеру, доцента Короткевича Владимира Яковлевича. Окончил человек курсы массажистов, представляешь?

Получил документ соответствующий, уже хорошо, да? Своим семейным может массаж при случае сделать. Но на этом не успокоился: распечатал на кафедральном компьютере пятьсот объявлений о сеансах массажа, и по окрестным домам разложил в почтовые ящики. Говорит, всего десять человек откликнулось. Так теперь он утречком до занятий пять раз в неделю бабушек массирует, а пять раз после занятий дедушек. По сорок рублей за сеанс берёт, итого четыреста рублей в неделю дополнительной зарплаты ему в карман набегает.

– Нет, не люблю посторонних людей руками трогать. Не нравится мне это. Даже в медицинский не пошёл из морально-этических соображений. Со стороны, конечно, вроде замечательно: белоснежный халат, накрахмаленная шапочка, стетоскоп на шее поблёскивает, с умным видом ходить можно, доктором величают, отношение в народе уважительное, но как только подумаешь, что трогать надо чужие прыщи, сразу – извините, в другой раз.

– Шутки шутим? А слабо Виктору курсы парикмахерские окончить? Слабо, да? Тогда дай объявление о репетировании. Раньше у тебя и летом бывали ученики.

– Старый стал. Не могу деньги от детей принимать, стыдно. Говорю же, будет семинарчик, начну прирабатывать. Черкизов обещал.

– Да, сам ты с места не двинешься, человек двухсотрублёвый.

– Двухсотрублёвая моя голова, а руки и душа бесплатные.

– То-то и оно.

 

Поздней ночью, ворочаясь на узком топчане с книжкой по топологическим аспектам квазивиртуальных сфер, Магницкий вдруг ощутил себя оскорблённым в лучших чувствах: тридцать девять лет мужику, а он не смог завести ребёнка при живой и здоровой жене. Кантуется в вагончике, мечтая построить дом-дворец и только после этого создать полноценную семью, как полагается: в роскошной спальне, на кровати под балдахином.

Мигом скатился с топчана, резво стартанул в общежитие к Нине, восстанавливать статус женатого человека, который должен по варварским домостроевским обычаям спать исключительно дома, а не в отдельно стоящем строительном вагончике. И не беда, что на дворе ночь, даже лучше. Тёмная ночь… разделяет, любимая, нас…

В прекрасном настроении добежал, толкнулся в дверь общежития. Родной дом по ночам заперт.

Не беда, воспользуемся тропами далёкой юности. Оно, конечно, не впервой. Только слишком давно не тренировался, и, к великому стыду своему, не смог вскарабкаться даже на козырёк над чёрным входом, с которого обычно лихо сигал на пожарную лестницу. Допрыгнуть – допрыгнул, а подтянуться Виктору ныне слабо.

Незадача. Повисел задумчиво, и вниз брякнулся.

Что делать, господи?

Да то же самое, что и все нынешние более молодые люди. Ведь совсем не зря там, в уголке, белеют два тарных ящика, как бы ни при чём валяются себе рядышком. Подставить их под лестницу, и дело пойдёт как по маслу! Всё выше, и выше, и выше! Молодёжь, выбравшая пепси, явно предпочитает лёгкие пути, подвластные даже старикам на четвёртом десятке, ближе к пятому.

Вы ощущали когда-нибудь, друзья мои, в темноте на пожарной лестнице прилив стыда ориентировочно на уровне третьего этажа? Нет? Тогда опишем данное чувство, охватившее с головы до ног товарища Магницкого, несмотря на то, что его здесь никто пока не видит. Просто сам на себя посмотрел со стороны: солидный женатый человек средних лет, старший программист, разработчик военных заказов, лезет на крышу шестиэтажки среди ночи толстым обленившимся котом.

Постойте, постойте со своими обличениями морально-этического плана. Мужчина должен иногда рисковать? Должен, раз на роду написано, иначе жизнь будет неинтересная. А как Магницкий рискует – его дело, которое никого не касается, поскольку законов он пока не нарушает.

Вот лучше возьмём и представим для собственного удовольствия более тяжёлый случай: стоит мужчина с биноклем у окна своей квартиры на десятом этаже и смотрит вниз на женщину с зонтом.

Идёт роскошных форм дама, торопится, а дождь хлещет как из ведра. К тому же косой. Не мужчина, а дождь, хотя и мужчине нетрудно окосеть, когда платье вымокло до нитки и страстно облепило счастливую обладательницу пышных форм, а зонтик, увы, ни от чего не спасает. Даже от восхищённых взглядов с десятого этажа. Поддадим ветра. Шшу-х!!! Последняя преграда сметена: зонтик сломан, шикарная женщина в мокром, продолжайте, пожалуйста, своё движение, просим, просим, осторожно ступайте, медленно обходя кипящие пузырями лужи на своих огромных каблуках, зажав сумочку под мышкой. Мадам, куда вам спешить теперь?

Проникнемся к ней восторженным сочувствием, как тот наблюдатель с биноклем.

Вдруг у него проснулся голод, засосало под ложечкой. Продолжая правой рукой держать бинокль перед глазами, неотрывно глядя вниз, боясь потерять хоть один момент бесплатного чуда, левой он судорожно открывает холодильник, лезет ощупью на верхнюю полку, где лежит палка полукопчёной колбасы и стоит банка сгущённого молока. Что предпочтёт мужчина, подглядывающий за чужой мокрой женщиной?

Естественно, мясо. Ухватив палку, досрочно раскрывает рот под биноклем, чтобы вонзить зубы в аппетитную плоть и грубо, с треском зажевать её с оболочкой, что столь же приятно, как овладеть роскошной мадам прямо в мокром платье, но тут из соседней комнаты раздаётся возмущённый голос жены:

– Кто это там опять в холодильник полез? Только что ужинали!

И всё. С верхней полки кувыркается вниз банка сгущёнки, стукаясь о голову наблюдателя, заливая лысину, бинокль, руки, а особенно линолеум вокруг тапочек.

Вот где дурачина! А Магницкий вам что? У него полный порядок.

Приостановил своё горное восхождение на встречу с женой, отдыхает, а параллельно мыслит.

Вдохновлённый посторонними мечтами, Виктор бодренько рванул  вверх с новыми силами, пусть не лосось, идущий на нерест, но всё-таки живее, много живее, чем прежде, когда был весь в сомнениях, как впоследствии мужчина, доставшийся рассерженной жене густо обмазанным сгущёнкой, оставленной для воскресного торта.

Всего ничего лет от роду. Да ему в трамвае ещё через раз говорят: «Молодой человек! Передайте деньги кондуктору». Но чаще: «Мужчина!». Это когда «мужчина, выходите?». Ходит он, девушка, ходит. Двигает членами, даже наверх взбирается по лестнице без посторонней помощи. Всего шесть лет минуло с тех пор, когда взвивался по этим ступенькам на нерест, ни о чём вообще не рассуждая, ничего не представляя, а теперь…

 Лезет и сомневается. Сомневается, но лезет. Всё у нас впереди!

А интересно, будет нынче Нинка орать, когда поволочёт её в подвал? Или без подвала обойдёмся? Как-никак старший программист, оклад две с лишним тысячи, несолидно. Только вот на руки всего двести. Тащим!

Ночной гость прыгнул с чердака на лестничную площадку, спустился на этаж, заглянул в коридор. Так и есть, стоит женщина в коридоре общежития, читает. Естественно, про любовь. Не утомилась. Раньше смешило, теперь потихоньку начинает восхищать.

За прошедшие годы многие умения Магницкого притупились: хуже стал подтягиваться, медленнее взбирается по пожарной лестнице, ни черта не видит на чердаке, неудачно прыгает, но крадётся по-прежнему великолепно, как тигр в кустах. На одном дыхании, беззвучно, веточка под ногой не хрустнет! Да и откуда в коридоре веткам взяться? Слава богу, обычный шлифованный пол из мраморной крошки, как огромнейший кладбищенский памятник восемьдесят метров длиной.

Остался последний шаг. Сейчас схватит, кинет через плечо – и айда скакать вниз по лестнице!

– Так и знала, что сегодня заявишься, – Нина отворила дверь и вошла в комнату первой, даже не обернувшись для порядка.

– Откуда? – полюбопытствовал для порядка муж, входя следом.

– Обидчив стал очень, – пояснила жена, включая свет, – обидчивость – твоя всегдашняя ахиллесова пята.

Что правда, то правда, наверное, поэтому среди ночи Магницкий вдруг подхватился и убежал обратно в вагончик, подгоняемый также неприятным ощущением, что спортивный человек в тёмном трико и белых кроссовках вернётся и разберёт его забор до последней плашки. Сбежал от семейной жизни, хорошо – не через крышу. Развелось во время перестройки столько кругом хозяйственной шантрапы, что дом на час нельзя оставить без присмотра.

 

50.

 

Крутиться на узком топчане оказалось ещё более неудобно, чем прежде, весь только измучился, и на работу подскочил раненько.

Секунду размышлял, какой предпочесть путь. Свой ли обычный, самый короткий: сначала под горочку, потом через дворы, трамвайные рельсы, минуя по очереди спортплощадку, проспект, рощу – и практически мы уже на месте. Двадцать минут ровно.

Но во дворах такая грязь, что подумать страшно! Прошлый раз вон как врюхался, по самые уши. В темноте не туда прыгнешь, и всё! – придёшь в институт свинья свиньёй. Тебе же ещё какая-нибудь сослуживица и мысли свои глупые выскажет: «Ах, Виктор Фёдорович, а мне говорили, вы в центре живёте! Только запамятовала – в общежитии или в строительном вагончике?».

Помолчала бы лучше, ей-богу. Нынешние научные женщины такие противозины, каких десять лет назад представить было невозможно. Никакого снисхождения к пожилому программисту, так и норовят кольнуть, щипнуть да осмеять повеселей.

Кабы был неженатый, ластились бы кошками, кофе горячий таскали наперебой со всех этажей института, как в прежние-то времена, в рот бы заглядывали, когда говоришь! А теперь нет, теперь, напротив, только бы им осмеять посмешнее женатого человека, выставить его абсолютным идиотом: женился, придурок, когда кругом такая красота необыкновенная витает!

Нет, не пойдём мы под горочку через дворы грязь месить, а напротив, в горочку двинем, на асфальт, под фонари, да на проспект, в свет цивилизации подадимся навстречу Европе, там ходьбы ровно полчаса будет, зато не врюхаешься.

Другое плохо, не любит он ходить мимо своего прежнего дома, ныне сданного в бессрочную аренду с последующим выкупом. Тоска начинает грызть, жалко становится, а чего, спрашивается, жалеть? Что сгорит, то не сгниёт! Лучше про работу думать, это самый правильный рецепт для такого пешего человека, как пан Магницкий.

Идёт он по тёмной улице, идёт, а сам мысленно уже на работе оказался: взял ключ от кабинета на вахте, расписался в журнале, открыл дверь, вошёл в комнату, включил свет, достал из стола папки с бумагами, врубил компьютер и поехал дальше программировать.

В этом заключалась главная ошибка: нельзя работать по пути на работу.

Рано утречком, топая наобум в темноте, чрезвычайно трудно не совершить ошибки, если мысли ваши уже где-то совсем впереди маячат, на трудовой вахте. Или машина собьёт, потому как топаешь по проезжей части, а тротуары завалены кучами мусора, или в канализационный люк открытый сыграешь, или хуже того, как сейчас, напугаешь кого в темноте до беспамятства.

Некоторые штатные психологи, бездельничая за приличные бабки при отделах кадров нефтяных и газовых компаний, утверждают, что мужчина по внутренней своей натуре – охотник, даже если в трудовой книжке значится, что он старший программист отдела моделирования нелинейных процессов. И, как охотник, всегда инстинктивно преследует бегущую добычу, к примеру, незнакомую женщину. Даже если об этом совсем не задумывается и без всякого внутреннего расчёта.

А я вам скажу – всё враки!

Да, сел Виктор на колесо какой-то незнакомке прямо от своего вагончика и пошёл себе размышлять, как бы посолидней завершить седьмую главу «Руководства по эксплуатации». Чешет следом за фигурой, она быстрее – он быстрее, она медленней – Магницкий тоже, всё чисто автоматически, на автопилоте происходит, фигура-ведущая, Виктор-ведомый, чего тут думать-то?

И что, скажете, охотится он за ней? Да как бы не так, очень было надо! Просто женщина – существо по природе своей чрезвычайно осторожное, особенно с утра (про вечера в ресторанах умолчим – не наша тема).

В канаву свеженькую, вчерась только городской властью вырытую и не огороженную, с размаха женщина не влетит – туфли бережёт, открытый люк канализационный обойдёт, как и кучу грязи. Она перемещается в пространстве чутко, все препятствия ощущая за сто метров. Ведомому остаётся лишь её бойкие телодвижения повторять и спокойно о своём главном думать, о работе.

Хотя, конечно, когда сильно сблизишься, да начнёшь сопеть полипами в спину, можешь нарваться на такие неприятности, что и открытый люк покажется весёлым фокусом: был товарищ – нет товарища.

Чувствует Магницкий, его ведущая летит, как пуля, в направлении центрального проспекта, и он уже отставать начал по старости лет, её телодвижения в точности повторять запыхался. Скорей, скорей, скорей, бегом. Гражданка к фонарям поближе норовит вырваться, к людям, от преследователя оторваться, а Виктор по дурости глубоко задумался и тоже разбежался во все лопатки. Только успел нос платочком высморкать как следует, вдруг она резко по тормозам и развернулась.

«Ой, извините, пожалуйста, больше не буду!»

На голове капюшон плащевой накинут, лица не видно, а головой этакие движения сделала, будто спасения ищет, потом – раз, и за его спину спряталась.

И надо сказать, было от кого прятаться, ибо метрах в десяти от них, возле контейнера с бытовыми отходами красиво, будто на картинке в детской сказке, стоял поджарый африканский… лев.

Виктор поначалу не поверил глазам, чуть не рассмеялся: как так? Царь зверей, а жрёт всякую падаль, будто последний шакал.

Молодой ещё лев, с небольшой гривой, хрустел чьими-то костями у контейнера, а они подбежали наперегонки, появлением своим прервав утреннюю трапезу царя зверей.

Лев открыл пасть, показав клыки, издал страшно недовольное утробное ворчание, распушил грозно гриву, вразвалку потрусил к нарушителям границ его территории, с явной целью устроить хорошую взбучку. А может, просто слопать?

 «Опять сбежал!» – было первое, что пришло на ум. Отчего сделалось немного легче, по крайней мере понятней. Точно. Уже такое событие имело место в городской летописи.

Предприниматели, открывшие в бывшем овощном магазинчике подвального типа казино, для приманки клиентов поставили у себя перед входом клетку со львом, чтобы граждане шли к ним смотреть на льва и заодно спускали денежки.

В прошлом году, летом, одной прекрасной ночью лев из клетки сбежал, можете себе представить таких полных идиотов? Ночью вырвался на свободу и ушёл в соседний горсад, где, слава богу, под утро уже не оказалось приличных людей, один пьяный бомж дрых в кустах на травке.

И лев в кустах наступил на того бомжа лапой.

Об этом удивительном зоологическом факте целую неделю писали все городские газеты без исключения, и красные, и белые, и жёлтые. Благодаря сверхъестественному везению бомж из данной ситуации выкрутился, ну, дуракам всегда везёт, поэтому их в казино играть не пускают, прибежал в милицию и рассказал, как было дело. Ему, естественно, не поверили, тогда он предъявил спину. Тут срочно всем наличным боевым составом райотдел ломанулся к сейфу за табельным оружием – вооружаться.

К утру льва благополучно изловили в целости и сохранности, водрузили на место в клетку, опять возле казино. Бомж-то вывернулся, а их зверюга сейчас пренепременно сожрёт, можно даже не сомневаться.

Вот и всё, Виктор, вот и пришёл твой конец. В виде африканского льва.

Вот оно как бывает просто: идёшь себе на работу по чистому асфальту проезжей части, а смерть тихо поджидает тебя у мусорных баков. А пошёл бы под горочку, давно был уже на работе. Грязный, зато живой и здоровый. Кстати, туфли можно втихаря помыть под краном в женском туалете, пока баб нет. Они сами там всегда моют свою обувку, а в мужском исключительно посуду.

Отчётливо сознавая героику своего поступка, пан Магницкий набрал в лёгкие побольше воздуха и заорал от пережитого страха что есть мочи на всю округу:

– Сидеть! Лежать! Дура! Тут мне!.. – после чего пошёл в психическую атаку с широко распахнутыми руками, будто собрался того льва поймать.

Женщина сзади решила, что мужчина от страха лишился рассудка, и поэтому чрезвычайно легко от него отцепилась, хотя и теряла при этом последнюю защиту.

Дыбом стоящая на загривке шерсть льва мгновенно опала. Джина сконфузилась, присела: «А я чего? Я ничего, я маленькая девочка», – два раза махнула здоровенным помелом хвоста, посмотрела в сторону баков, куда бы тикануть, но решила не испытывать судьбу, пригнула шею к самой земле, напряжённо жмурясь, подставляя себя для самого страшного наказания.

Герой ухватился за гриву обеими руками. От внезапно пережитого испуга оба загнанно дышали. Женщина качнулась и рванула навстречу фонарям просто с необузданной энергией.

«Ведь узнала, – с горечью думал Магницкий, – а сбегает».

– Пума, – крикнул вослед, – не стыдно оставлять товарища в беде?

Лариса пробежала, замедляясь, ещё несколько метров, нехотя остановилась.

– Это твоя собака?

– Знакомая.

– Магницкий, нельзя так пугать женщин.

– Я передам хозяевам. Пума, ты вернулась?

– Давно. А что?

– Давай как-нибудь встретимся, поговорим?

– Найдёшь – встретимся, сейчас некогда.

И слилась с яркими огнями проспекта, магнетически потянув за собой с такой необычайной силой, что он даже замахнулся на собаку, которой оказался пригвождён к данной точке земли в данный момент, не в состоянии мчаться следом.

Эх, а как хорошо было бежать за ней! Так бы бежал и бежал, не останавливаясь!

Джина конфузливо жмурилась, пряча куцые уши в пушистой гриве, а звезда пленительного счастья тем временем бесследно растаяла на горизонте.

Виктор повёл кавказскую овчарку к дому. Ругаясь последними словами, постучал в окно. Джина широко мела хвостом округу в знак полного раскаяния.

Появившаяся из-за шторки Иринка протёрла глаза кулаком, опознав их, раскрыла форточку, ту самую, в которую пьяный когда-то бросал Магницкому деньги, требуя спирта.

– Почто собака по улице одна бегает? – с пристрастием участкового накинулся Виктор. – Кормиться выпускаете на ночь? При мне сейчас гражданку чуть не растерзала на куски.

– Я тебе где денег наберусь такую утробу кормить? Сам за аренду тянет с нас двадцать долларов в месяц, у меня ребёнок маленький на руках, другой в юбке путается, Серёжка на стройке копейки получает и те пропивает, где я тебе денег возьму кормить всех?

– Ясно, Джинку забираю. И не аренду вы платите, а по дешёвке три тысячи долларов за дом с садом выплачиваете за десять лет, без всяких процентов. Тащи амуницию из кладовки: поводок, ошейник, цепь, не достойны такой собаки!

– Щас!

Сказано было с гневом, однако через минуту приданое вылетело в форточку, и та захлопнулась.

Увидев ошейник, Джинка взвилась от радости, подумала, что её немедля поведут гулять, но бывалый собачник оказался начеку, мастерство не пропьёшь. Скорее таской, нежели лаской, грубовато захомутал полульва-полулошадь, после чего она легко дотащила его до своего нового местопребывания, где пришлось посадить благородное животное на цепь, привязав к вагончику.

Поняв, что хозяином снова является Виктор, Джинка сначала легко покорилась судьбе, а потом, обезумев от счастья, начала сотрясать жилище.

Теперь на работу предстояло мчаться по короткому грязному пути, на бегу прыгая, матерясь под нос и в полёте отряхивая брюки.

Джинка, стерва, опять линяет!

 

 

51.

 

Из тёмного институтского коридора, что уходит круто влево от вахты и где ещё не включён свет, доносился металлический и, как всегда, недовольный голос Вильгельмины Карловны, которая спозаранку распекала своих подопечных из отдела размножения. Данное подразделение в устах местных юмористов теперь называется смешнее прежнего: отдел связи и последующего размножения.

Под испуганный топоток босоножек девочки цирковыми мартышками упрыгали к своим рабочим местам: ксероксам, принтерам, ризографам, и даже телетайпным и телеграфным аппаратам.

Магницкий взял пропуск у вахтёра, усмехнулся и, быстро сунув руку за колонну, нарушил производственную дисциплину, разом покончив с жёсткой экономией электроэнергии – включил освещение коридора за десять минут до начала рабочего дня.

Это был поступок, требующий самого сурового наказания.

Дверь кабинета Вильгельмины Карловны тотчас широко распахнулась, оттуда выскочила огромная фигура и грозно посмотрела в сторону включателя: кто там себе чересчур позволяет?

А навстречу ей уже спешил Магницкий в грязных уличных башмаках по свежевымытому полу – целовать в щёчку. И от страха при этом не трясся, так, слегка мандраж бил, как дрессировщика тигров перед представлением. Сейчас подлетит на полном скаку, приподнимется на носочках, чмокнет бледную холодную поверхность щеки со всего маха.

Начальница отдела на краткое мгновение зальётся малиновым цветом, глаза блеснут, и скажет, нет, шепнёт тихо и вроде недовольно: «А вот и Витя с прибамбасом пожаловали!».

 После чего неспешно оглянется в конец коридора: не видел кто? А если и увидел, так что с того?

Ясное дело, совсем это не Вильгельмина Карловна, а дочь её Жанночка, выросшая вширь неимоверно и ногами, и руками, и лицом, сделавшаяся похожей на маму практически во всём, даже занявшая её место начальника отдела связи и размножения в институте.

Обычай целования возник в первую же встречу нового времени, когда Магницкий устроился на работу к Черкизову по второму кругу. Он натолкнулся на чем-то раздражённую Жанну в коридорной темноте, перепутал с Вильгельминой, поздоровался холодно, мимоходом: «Здрасьте!», потом узнал, ужаснулся, стало невыносимо жаль беднягу, которую бог так беспощадно покарал невесть за какие прегрешения, превратив в собственную мамашу, подошёл и просто молча чмокнул в щёчку.

Получилось естественно, даже у нечаянных свидетелей не возникло никаких вопросов: просто встретились два боевых товарища. Ну и что, что разнополые? Не может же он нынешней руководящей Жанне орать на ухо при встречах для повышения настроения: «Как вчера с размножением справились? Сколько конкретно связей планируем на сегодня?» Не может. А чмокнуть в щёчку с утра, да с удовольствием, ощутив мимоходом святотатственный трепет от явственных черт Вильгельмины, видя благодарственное наполнение влагой глаз Жанны, которая после такого утреннего моциона становится мягче и человечней относится к коллективу. Жанна – человек хороший, но гены, блин, много чего портят.

– Магницкий, ты когда-нибудь доведёшь меня до ручки…

– Приветствую тебя я ныне, о юность дерзкая моя! – откликнулся Виктор торжественной строфой, после чего срочно кинулся использовать преимущество первого хода: мыть грязные башмаки в мужском туалете. Размягчённая Жанна не начнёт сейчас сразу орать. Пока горячо, надо ковать.

Оказавшись в рабочей комнате раньше других, Магницкий заварил общественный чай, самый что ни на есть дешёвый, грузинский, из того многочисленного разнообразия, что продаётся на уличном базаре. Сплошные палки от чайных кустов. А некоторые даже и не от чайных.

Интересно, кто из институтских сотоварищей может знать телефон Пумы? Мила должна знать, но молчала, значит, был дан приказ не говорить. Ладно, с другой стороны заедем. Всё равно выясним.

Когда готовая заварка в чайничке настаивалась под полотенцем, в комнату вбежал сотрудник сектора программирования Тимоша. Вообще-то Тимофей аспирант, но чтобы иметь постоянный свободный доступ к компьютеру с хорошей базой данных, он устроился на полставки программистом и участвует в хоздоговорной работе над МОДУЛЕМ для вояк.

Тимофей наивно полагал, что будет здесь как сыр в масле весь день пахать над своей родной диссертацией, получая к тому же зарплату, но сильно ошибся. Молодо-зелено! Сидит теперь с утра до вечера над конкретной договорной работой, имея ничтожную сотню рублей в месяц, и запустил свою диссертацию так, что на ниве выросла трава по пояс, как в бывшем саду Магницкого, и конь по ней давно не валялся. «Эх, Тимоша, Тимоша», – плачет позабытая-позаброшенная диссертация, – ты почто дурак-то такой?».

– Руководство оператора ещё можно корректировать? – крикнул аспирант, явно не слыша плача диссертации, врываясь в комнату и в красивом полёте врубая свой компьютер. – Я там хочу заменить парочку сообщений в одном месте.

Наш Тимофей заболел болезнью бесконечного усовершенствования программного продукта, теперь он не может остановиться на достигнутом – пишет и пишет улучшения.

– Тима, я, кажется, уже говорил, что лучшее – враг хорошего? Твои сообщения и без того напоминают избранные главы «Войны и мира» Льва Николаевича Толстого. Куда ещё раздувать?

– А защита от дурака? Мы же на армию работаем! Так ты оформил «Инструкцию»?

– Нет, сегодня закончу и сдам в нормоконтроль.

– Погоди, я сейчас, я быстро. Ты представить себе не можешь, какие они там идиоты.

– Ошибаешься, Тимофей, они очень умные люди. Мы на них тут пашем, а они нам за это денег не платят.

– Вдруг заплатят?

Вояки требуют сдачи МОДУЛЯ этап за этапом, в сроки согласно договорных обязательств, а оплату срывают немилосердно, вообще не дали пока ни копейки, изо всех сил педалируя чувство всеобщего неоплатного долга перед Отечеством.

Тима падает в кресло с лицом, искривлённым болью растущего зуба мудрости.

На бюджетные сто рублей можно купить один килограмм фарша и пару булок хлеба. В месяц. За этот продпаёк аспирант вкалывает с утра до вечера, ежедневно задерживаясь после работы. Начинающий трудоголик-энтузиаст, со всеми вытекающими отсюда последствиями для его собственной семьи.

Тиме хорошо. Он не женат, живёт с родителями и за их счёт. Его не интересует размер зарплаты, он увлёкся программированием, как дитя малое игрушкой. В качестве игрушки этот вид деятельности действительно чрезвычайно привлекателен, но как способ зарабатывания денег не выдерживает никакой критики, по крайней мере, в стенах их уважаемого закрытого НИИ.

Совсем другое дело – Оксана.

– Здравствуйте, мальчики!

«Это кого здесь мальчиком обзывают? Непосредственное начальство?»

Оксана – молодая симпатичная программистка, ей наука без надобности, она опыта набирается, чтобы потом устроиться в коммерческий банк, ждёт своего часа и шибко денежного места, которое пока то ли никак не хочет освобождаться, то ли вообще возникать на ровном месте, но это сокровенная девичья тайна.

Вот если у Тимошки лицо суровое, деловое, а мозги детские, тут всё как раз наоборот. Перед нами сама практичность с пухлыми нежными губками и якобы наивно распахнутыми глазками.

– Чайник вскипел?

– Готово, можно пить.

Оксана приятно улыбнулась. Она не белоручка, сей факт демонстрирует каждое утро, принося домашнее печение к чаю. Но Виктора гложет сомнение: уж слишком длинные да красивые ногти у Оксаны, слишком ухоженны её маленькие белые ручки. С клавиатурой ещё худо-бедно управляется, а вот со слоёным тестом – большой вопрос, скорее всего, в кулинарии куплено. Или бабушка помогает, вон какие пряники вкусные, рассыпчатые.

У Тимофея большой бокал, про который он нередко забывает, и чай, остыв, таскается по столам комнаты до вечера. У Оксаны изящная фарфоровая чашечка с таким же блюдечком в комплекте. У Виктора пиала, в которой кипяток быстрей остывает до терпимого состояния. Слишком горячий он не любит.

– Вчера «Прогресс» выиграл два-один у «Кубани», – объявляет Оксана с таким выражением, будто лично одержала верх над южанами.

– Опять была на стадионе? – удивился Тимофей и покачал головой.

– Конечно, наоралась всласть, слышите? Хриплю немного.

– Там же один мат стоит.

– Ну и что? Зато какой мощный выброс адреналина! Я орала громче всех! А скоро у нас группа поддержки начнёт выступать в перерыве между таймами, девушки в купальниках. Как чуть-чуть потеплеет. Хочешь, Тима, посмотреть?

– Не-а.

– А если я тоже в ту группу запишусь, пойдёшь на футбол?

– Не-а.

Оксана вдруг крикнула речёвку:

– Прогресс – чемпион!

И так завелась на этом, что рванула окно и широко плеснула на улицу остатки чая.

– Оксана, внизу шеф ставит машину, он уже выговаривал нам.

– Ой, в последний раз.

– Посмотри, не попала?

– Он позже приезжает.

– Нет, что-то рычало, – вспомнил Тимофей, сидевший ближе к окну, встал и выглянул.

– Стоит машина. Но в этот раз ты, Оксана, промахнулась, крыша чистая. Поздравляю!

– К тому же чашку не надо бегать мыть на первый этаж, – порадовалась завзятая болельщица, засовывая посуду в стол.

Тут дверь распахнулась, на пороге возник рассерженный директор, по виду которого нетрудно было догадаться, что Тимка ошибся и Оксана, как всегда, не промахнулась, частично намочив рубашку, а к белейшему воротничку даже пристали крупные грузинские стружки горного кустарника. Вот, пожалуйста, теперь с самого утра начальство не в настроении.

– Вы что, вконец обнаглели? – гаркнул директор на Тимошу, который с довольным видом стоял у раскрытого окна, держа в руке свой здоровенный бокал, и наслаждался чистым воздухом.

От неожиданности Тимофей закашлялся чаем.

– Как это называется?!! – продолжал восклицать Орало.

И надо сказать, что делал это вполне профессионально. Как при подписании приёмо-сдаточного акта с вояками.

Директор очень крупный мужчина, с солидным животом, из прежнего, советского руководства, Лицо будто скальная порода, голос – натуральная труба. Стоит какому-нибудь заезжему консультантику-капитанишке вякнуть чего-нибудь о недостатках изделия при подписании акта, в дело сразу вступает главный институтский калибр, и так гаркнет по-генеральски, во всю свою лужёную глотку, что капитанишке мало не покажется.

– Чего, чего? Па-прашу бес-пар-дон-нными измышлениями здесь не заниматься! Иди, пиши в письменном виде!

И капитанишка от науки даже не знает, что ему дальше делать, особое мнение писать по поводу БЛОКА 14539/16, или сразу рапорт об увольнении из рядов по состоянию здоровья. Не всегда, конечно, так здорово получается, но бывало, и не раз. Громогласный талант у директора Орало. Так его зовут в самых близких кругах. «Где Орало, у себя? – У себя. – И как? – Орёт!» И не то чтобы какой-то он дурак, наш товарищ директор. Нет, нормальный мужик, соображающий. Но главной его служебной специализацией является это самое наведение порядка при помощи голоса.

– Совсем от рук отбились! – продолжает кипятиться руководство, – учтите, так я вам этого не оставлю, можете распрощаться с квартальной премией!

«Эка хватил! – хмыкнул мысленно Виктор. – Когда это нам здесь квартальные платили? В каком году? До исторического социализма. Сто лет в обед исполнится, как одну двенадцатую зарплаты получаем».

Хотя чисто по-человечески директора понять как раз нетрудно, он просто выравнивает ситуацию. Что хорошо понимал и Тимофей, всем своим видом рисующий безысходную тоску, граничащую с полным раскаяньем.

– Он больше не будет, – вступился Магницкий, как старший по должности, – ручаюсь вам, Гавриил Семёнович. Лично прослежу.

Тима закашлялся ещё сильнее.

«Уж не вздумал ли возражать?» Но аспирант остался джентльменом, и, пока директор физически уничтожал его тяжёлым, сверлящим взором, кашлял до красноты, до фиолетовости и даже до предсмертных синюшных пятен, при виде которых, вполне удовлетворившись произведённым впечатлением, директор рванул дверь и вышел вон.

– Настоящий начальник! – шепнула Оксана с восхищением. – И за «Прогресс» болеет, я его на стадионе видела!

Человек, болеющий за футбольную команду «Прогресс», для молодой фанатки – верх человеческого совершенства. Просто топ-менеджер.

Кто-то сзади хлопнул Магницкого по левому плечу. Когда хлещут от души по левому плечу, надо поворачиваться направо, общеизвестный факт.

Он резко глянул направо и увидел закадычного приятеля Борю со смешной фамилией Забава, завсектора их же института, но в другом, «теоретическом» отделе.

Если корень «тео» есть «бог», можно легко представить, кем себя чувствуют эти люди. «Небожителей» прочие сотрудники считают отъявленными бездельниками, которые только тем и занимаются, что режутся в настольный теннис на втором этаже. Когда Орало их оттуда выгоняет голосом, напоминающим сирену гражданской обороны, они всем гамузом, подталкивая друг друга, переходят на шестой этаж, где тоже есть теннисный стол, а Орала нет.

Но Борис выбивается из общего ряда обитателей небес. Он не такой. Наоборот, страшно деловой, и даже который год пишет докторскую диссертацию по спецтеме, которую натощак не выговорить. Несмотря на то, что диссертация чисто теоретическая, в ней есть что считать, и, естественно, счёт этот, то есть написание программы, отладка и получение результатов, доверяется самому близкому другу и сподвижнику, которым, по его словам, является Виктор Фёдорович Магницкий.

– Спасибо, Боря, на добром слове.

Пойманный справа-сзади Забава нежно улыбается.

– Что за фигню ты здесь чертишь? – зрит в экран. – Опять блок-схему комплекса программ, что ли? Для вояк? Каменный век! Давно нормальные люди такого идиотизма себе не позволяют. Нет, ну сколько можно?

Боря умный. Все знают.

– Конечно, блок-схему. Что просят, то и делаем.

– Вот болваны!

– Требование ГОСТов, – Виктор постучал по деревянной крышке стола, – с военной точки зрения мы всё ещё живем в СССР, ГОСТов приёмки вояки не отменяют. Меню описываю на всех уровнях действия: вопросы, ответы, реакция системы и.т.д. и.т.п.

– Зачем? На экранах и без того меню светится. Что, им надо ещё с книгой сверяться? Уроды. Слушай, да наплюй ты на этих козлов. У меня конференция на носу, пришла пора срочно получить расчёт от нашей феноменальной программы. Я уж не говорю, что и в диссертацию недурно бы вставить.

– Боря, пойми, родной, не могу. Срок сдачи на моём носу, а не на твоём, и вот-вот вояки нагрянут.

– Всё равно же не платят. Ты мне работу заморозил, не по-товарищески.

– Прошёл слух, что заплатят.

– Этот слух столько здесь ходит, сколько вы за бесплатно работаете. И подогревается он как раз перед сдачей очередного этапа. Над вами же люди смеются!

– Кто смеётся? – прищурился Магницкий в упор.

– Ну… – Боря почесал затылок, – …бухгалтерия, к примеру. Опять вас обманут. А я не обману. Даю слово: если к концу недели программа заработает, ставлю бутылку коньяку, разумеешь?

– Она работает. Ставь.

– Ни черта не работает.

– При фи от нуля до единицы работает, нормально считает.

– Ты что, самодельный идиот или справку имеешь? Такая и стандартная программа есть. У меня весь смысл и новизна в том и заключаются, что я изобрёл методику, как можно считать при фи больше единицы, а ты мне вчерашний век предлагаешь. Я же новый метод решения систем дифференциальных уравнений реализую в программе, нет, братец, ты мне при фи больше единицы посчитай.

– Не считает. Расходится процесс.

– Я тебе алгоритм дал? Помнишь?

– Дал. Помню. Я его закодировал.

– Где-то ошибся. Ты пойми, это страшенный прорыв во всей термофизике, если мы процессы начнём моделировать, а не взрывать каждый день по сто раз.

– Ну, не знаю. Ищу ошибку, но пока не нахожу.

– Ищи, Виктор, ищи. Короче, к субботе просчитываешь – ставлю бутылку коньяка. К воскресенью ошибку не находишь – иду к директору жаловаться, снимут с тебя премию.

– Нам премий не платят.

– Штаны последние снимут и строгий выговор вкатят, как специалисту по старорежимным бухгалтерским программам.

– Чёрт с ним.

– Уволят, возьмут на твоё место молодого, настоящего, современного программиста. Он сделает в два счёта.

– Кто, Боря? Кто сюда пойдёт на двести рублей, кроме нашей старой гвардии? Давай, не смеши людей, отваливай, не мешай работать.

– Я надеюсь на тебя, Виктор. Бутылка остаётся в силе. У меня в сейфе стоит, понял?

– С вояками разберусь, тогда…

– Лучше бы я кому другому программировать отдал. Значит, я для тебя второй фронт? А ещё друг называется.

– Идите, дружище, идите, работайте.

Забава ушёл сильно разочарованным. Вот ведь привязался, не раньше, не позже, когда этап на выходе. Как назло, всем срочно понадобилось в одно и то же время, а тут собака дома некормленая. А вдруг Анжелика сообразит что-нибудь сварить? Хотя из чего? И по этому случаю они сегодня ужинают у Нины.

 

52.

 

На обеденном перерыве, когда в комнате никого не осталось, Виктор быстро сделал три последовательных звонка, и третий человек назвал ему номер, который он записал на листочке, после чего глядел на неровный ряд цифр минут пять в страшном удивлении, но вдруг спохватился, что время уходит, лихорадочно набрал на допотопном телефоне, резко накручивая диск.

Тот третий человек дополнительно сообщил, что у Пумы есть сын лет десяти-одиннадцати, а мужа вроде нет.

Споткнулся на последней цифре, но покрепче притиснул трубку к щеке и докрутил до конца.

– Здравствуй, миленькая!

– Виктор, что ли?

– Конечно, я. Дай, думаю, звякну между делом, узнаю, в каком Пума пребывает настроении?

– Пума… Меня сто лет так никто не называл. Я теперь взрослая самостоятельная женщина, растолстела вся.

– Позвольте не поверить. Согласно свежим утренним впечатлениям, вы самая стройная и быстроногая девушка в мире.

– Ой, миленький, у меня уже ребёнок в школу ходит.

– Ты замужем?

– Нет. Приглашай, выйду. Или в своём гражданском браке по-прежнему состоишь?

– Нет. Уже в законном.

– И в том же общежитии проживаешь?

– В том же. Слушай, хочу спросить относительно твоего сына. Это мой ребёнок?

– С чего ты взял, Витенька? Выбрось из головы, успокойся, глупый какой.

– Почему?

– Если хочешь встретиться, так и скажи, не придумывай смешные истории.

– А давай сегодня? Нет, давай сейчас?

– Почему нет? В нашем маленьком скверике? На скамейке? Ладно, жди, я быстро подъеду.

– Уже выхожу.

 

Что дарят мужчины бывшим подругам после двенадцати лет разлуки, когда вдруг узнают, что подруга в одиночку, молчком воспитывает их сына? Тащит на своей шее, как вьючная лошадь в горку по скользкой дороге жизни? Брильянтовое колье? Машину? Квартиру?

 Он купил то, в чём с давних пор считал себя профессиональным знатоком – мороженое, правда, не смёрзшийся в сосульку «Пингвин», чем сам торговал в холодные январские дни безработицы, и не дешёвую «Забаву», а самое лучшее на его вкус: двойной шоколад с грецкими орехами, три порции. Вдруг придёт с мальчиком? Хотя она с работы. А вдруг? Мальчики любят мороженое, впрочем, девочки тоже. Некоторые наравне с сельдью иваси под варёную картошку.

 Сложив мороженое в пакет, сел на лавочку в сквере. Настроение портилось медленно, однако несколько быстрее убегающего времени. Мороженое в пакете не на шутку разогрелось, начало плавиться, а Пума всё не шла.

От нервной зевоты у него сводило челюсти. К остановке исправно подъезжали маршрутные автобусы, из которых выплёскивался энергичный народ, Пумы с народом не было. Индивидуалистка.

Он начал есть свою порцию, почти пить. За этим неблаговидным швырканьем его и застали. Как уважающая себя хищная кошка, Пума подкралась сзади.

– Привет, Магницкий, – села рядом, смело приобняв за спину. – Какой худой стал, что, жена совсем не кормит?

– Привет, вот твоя порция, разворачивай осторожно. Хотел купить бриллиантовое колье, а потом думаю – вдруг не придёт, куда тогда девать?

– А куда я денусь? Как будто вчера расстались, да? Столько лет не виделись, а Магницкий – нет чтобы обнять, поцеловать, сразу суёт мороженку – держи, лопай!

– Извини, руки липкие. Вот доедим, пойдём к палатке с минералкой, возьмём по стаканчику, вымоем руки, вытрем платочком, да как обнимемся с размаху!

– Ну тебя, – рассмеялась Пума, – вечно чего-нибудь выдумаешь. Эх ты, миленький! Дети-то есть?

– Девочка Анжелика. А ты ещё красивей стала. Давай в киношку сбегаем, посидим на последнем ряду?

– Не смешите, Виктор Фёдорович, чего это я с чужими мужьями по тёмным залам буду тискаться? Идём руки мыть да погуляем немного.

На открытом людном пространстве улицы игривость Пумы вмиг исчезла. Она шла деревянным шагом, глядела серьёзно, большей частью прямо перед собой. Вела его кругами совсем по закоулкам.

– У тебя есть кто-нибудь? – задушевно поинтересовался Виктор.

– У меня? Кому нужна женщина с ребёнком, мать-одиночка? Зато у меня репутация, понял?

– Скажи честно, это мой ребёнок?

– О, господи, настырный какой. Да нет, успокойся, не твой. Вот смотри, – она достала из сумочки фотографию, – разве похож на тебя?

Виктор внимательно рассмотрел фото. Обыкновенный мальчик глядел в объектив, действительно, ничем не похожий ни на него, ни на Пуму. Фотографию мужа спрашивать не стал, пожал плечами.

– И на тебя не очень походит.

– Тем более. Значит, не наш ребёнок, правда? Мне все знакомые то же самое говорят: у магазина из коляски спёрла младенца? Совсем как не твой. А я живу и не переживаю, говорю: удачный киднэппинг. Тебе и вообще думать нечего. Зайдём в кафе?

На дверях забегаловки было написано, что после десяти вечера работает стриптиз-шоу и дети до восемнадцати лет не пускаются.

– Конечно, зайдём.

Кафе оказалось маленьким, без света, столики располагались вокруг пустой сцены, прячась в глубоких нишах-пещерках с чёрными стенами. Над каждым столиком в стене тускло горит электрическая свечка. Смесь интимного уединения, траурного молчания и покоя. Клиенты отсутствуют, все места свободны. К ним без промедления вышла официантка. Они заказали по бокалу вина и чашке кофе.

– У тебя деньги есть? – насмешливо поинтересовалась Пума.

– Есть.

– Не стесняйся, я могу заплатить.

– Вот ещё, сам заплачу. Ты здесь часто бываешь?

– Ходили раз отмечать что-то с работы.

– Ну и как стриптиз?

– В тот вечер не показывали. Или мы до десяти не досидели, не помню.

– Жаль.

Официантки болтали где-то совсем рядом за стенкой, что нарушало таинственную атмосферу.

Пума сидела, прочно установив локти на гладкой поверхности стола, держа бокал у рта, и медленно потягивала красное вино, глядя в глаза Виктору. Её расширенные в темноте зрачки плавали прямо у его лица. Заглядевшись в них, Магницкий пошатнулся на стуле, теряя равновесие.

«Это после жары, – подумал он. Странная погода сегодня, будто лето в разгаре».

– Рассказывай, как жил... без меня?

– Как жил? Нормально. Заработал машину, сменял на домик, а тот продал, теперь снова как прежде – живу в общежитии и работаю в институте, сижу с тобой в кафе. А ты как?

– В основном неплохо, развелась с мужем, местами даже хорошо, сходила ещё замуж, сейчас вообще отлично – развелась и живу одна. Ну что, идём отсюда? Или будем ждать стриптиз?

– Знаешь, кого я хотел бы увидеть?

– Кого?

– Твоего сына. Но боюсь, мне его не покажут.

– О, Виктор, перестань. Его сейчас нет дома, да и зачем тебе его видеть? Миленький, прошу, выбрось глупости из головы, не то крупно поссоримся, – в голосе Пумы послышались отчётливые нотки раздражения.

– А дом твой, между прочим, где-то рядом, совсем поблизости. Сознайся, водила меня вокруг него, правда ведь?

Пума легко рассмеялась.

– Сообразительный. Ладно, пойдём быстро, посмотришь мою квартиру, где живу и ни от кого не прячусь.

Магницкий скромно остановился у порога, чуть ли не теребя платочек. Паркетный пол, шикарные обои, подвесные потолки, вдоль стен прихожей мягкие диванчики, пуфики, на стенах бра под бронзу, а может, и бронза, чёрт её знает, заглянул в кухню – там блестит дорогой кухонный гарнитур и тоже глаза разбегаются, короче, кругом шик-блеск-красота, от которой обитателю вагончика нетрудно растеряться.

– Что стоишь, как чужой? Проходи.

– Я восхищён уровнем вашей жизни.

– Нормальные условия. Всего-то двухкомнатная квартира улучшенной планировки. Проходи сюда, здесь моя комната.

Точнее сказать, то была спальня. Комната почти в точности повторяла мамину, где Магницкий побывал несколько лет назад. Правда, несколько больших размеров. Тоже кровать в центре, ковёр на полу, зеркала по стенам и цветы, много цветов.

– Зеркала по наследству достались?

– Кое-что перепало из прежних запасов.

– Мама жива-здорова?

– И живёт в своей квартире. А я в своей. Миленький, тебе не трудно будет расправить постель? Я в ванную на одну секундочку, и приду.

– Не трудно.

И когда торопливо пили чай на красиво обставленной, просторной кухне с шёлковыми цветистыми шторами, точнее, он один пил, а она только сидела и смотрела, отчего Виктор ещё сильнее торопился: «Ребенок придёт, застанет чужого дядьку с детскими вафлями. Что и говорить – нехорошо», – она вдруг спросила:

– Ты ведь не ожидал, что так закончится наша сегодняшняя встреча?

Так неожиданно завершится? Получит столь неординарное приложение в виде упругой кровати, сразу же и незамедлительно после стольких лет разлуки вроде бы навсегда?

Он отрицательно помотал головой, отвёл глаза в сторону и смущённо улыбнулся.

На одно мгновение Пума просияла с видом состоятельного мецената, оказавшего спонсорскую поддержку попавшему в беду человеку в самую трудную минуту его жизни.

 

53.

 

Анжелика ждала у институтской проходной.

– Идём к Нине ужинать? – деловито уточнила она, с надеждой, что Виктор скажет: «Нет, домой».

– Конечно, к Нине, али в ресторан желаете отправиться, мадемуазель?

– Да уж... а давай лучше иваси купим? Одну штучку? С икрой? Я научилась с икрой выбирать. И бабке хвост понравился.

Виктору стыдно. Проел-пропил в кафе одолженные деньги и мороженое детское слопал, ни мальчику не досталось, ни девочке.

– Картошка кончилась.

– И ладно. С серым хлебом ещё вкуснее.

– Денег нет на иваси.

– Что, и десяти рублей даже нет?

– Нисколько нет, шаром покати.

– Дожились, как моя бабка. Тогда идём к Нине.

– А куда ещё, не в ресторан же.

– И не в кафе с мороженым, – печально вздохнул ребёнок, отчего старший товарищ вдруг бурно покраснел.

 

У Нины готов суп «с ключика». Она варит его за полчаса. В супе картошка, капуста, морковь, немного пшена и много лука. Зато тарелки очень чистые, скатерть без пятен, и чавкать нельзя. Все идут мыть руки на ближнюю кухню, и чинно рассаживаются по своим местам.

– Орднунг! – восхищается Магницкий уровнем обслуживания в данной пищевой точке.

– Данке шён! – стандартно кивает Анжелика.

Нина выглядит довольной. Возле каждого лежит бумажная салфетка, на которую в случае необходимости можно положить свой кусочек хлеба. Класть хлеб мимо салфетки категорически запрещено. Все едят в полном молчании, что тоже считается за столом приличным тоном.

Меж тем рядом по коридору ходят невоспитанные люди и свободно, от души матерятся.

Первой не выдержала хорошего тона Анжелика. Глядя на фотографию Терезы, вспомнила некстати:

– А моя бабушка говорит: супа без мяса не бывает!

Нина некоторое время с интересом рассматривает повзрослевшую девочку, словно впервые видит, потом фотографию, потом мужа, наконец, дожевав капусту, выносит суждение:

– Воспитанные школьницы в твоём возрасте дарёному коню в зубы не смотрят. И вообше, когда я ем, то глух и нем.

За супом следует чай. Нина достаёт из холодильника маслёнку с кусочком масла, варенье, делает бутерброд Анжелике.

– У нас на кафедре одна сотрудница говорила, что её знакомая ищет репетитора готовить ребёнка к университету по математике.

– Абсолютно нет времени.

– Но вот сейчас, вечером, ты свободен?

– Надо искать ошибку в программе.

Не откладывая дела в долгий ящик, Виктор достал из дипломата листки с программой и алгоритмом, потряс ими в доказательство своей страшной занятости, положил на салфетку и принялся хмуро бегать глазами по строчкам.

Это не произвело нужного впечатления.

– В той самой, за которую министерство обороны ничего не платит много лет подряд?

– Нет, в бюджетной программе, за которую получаю зарплату.

– Двести рублей в месяц – не зарплата, а унижение, всего тридцать булок хлеба в месяц, даже у меня и то на руки в шесть раз больше выходит.

– По российским меркам тридцать булок очень даже неплохо звучит, помнишь, до чего в отдельные времена доходило дело – сто двадцать пять блокадных грамм с огнём и кровью пополам! К тому же я неоднократно подчёркивал – нам зарплату не надо, нам работу давай!

– Вот и бери ученика, репетируй хоть на кашу, тем более, что едоков прибавилось.

– О, точно! Хорошо, что напомнила. Супчик забираю с собой, кормить Джину, хлеб туда крошить пока не будем. Заверните хлеб отдельно, пожалуйста.

Анжелика продолжает пялиться на фотопортрет бабушки Терезы. Нина настаивала, чтобы на стену вывесить и другие красивые старинные фотографии, заказав им в багетной мастерской рамочки, но Виктор отказался. Портрет Терезы висел в прежнем доме изначально, к нему он привык и не чувствовал смущения от того, что набился в родственники, а другие начнут рассматривать его снова, молча, но с выражением выговаривать: эх, молодой человек, и не стыдно вам?

Магницкий, конечно, врун, но только в меру насущной жизненной необходимости. Домик пока находится в его владении, стало быть, надо продолжать числиться родственником бабушки Терезы, чтобы какая-нибудь ретивая комиссия не оттяпала землю у Иркиного семейства.

– Виктор, ты столбовой дворянин или обыкновенный?

– Ни то, ни другое, – отвечает за него Нина, – он шляхтич беспоместный, гонору много, а толка никакого нет.

– Я так и знала, – произносит девочка с уважением.

По дороге домой она начинает размышлять и давать дельные советы, явно со слов старших. Видимо, и в её семье его судьба тоже не оставляет никого равнодушным.

– Может, тебе пойти рубщиком мяса на базар? Рубщики завсегда денег много зашибают, и мяса у них самого наилучшего дома в холодильнике – завались.

– Ты, Анжелика, держи свои рекомендации при себе. Ещё будет тут мне яйцо курицу учить.

– Я больше не Анжелика.

– И кто мы ныне?

– Кто и всегда – Маша. Зови меня Маша, можно даже Машка.

– Чем Анжелика разонравилась?

– Выдуманное имя из Иркиной книжки, а Машка – настоящее.

– Хорошо, Машка так Машка, если желаете. Зайдёшь Джину проведать, или сразу домой?

– А уроки делать? Кто мне дома проверит? Бабка, что ли? А я знаю, почему ты рубщиком мяса не хочешь. Ты же дворянин, а дворянину западло идти на базар мясо рубить.

– Давай договоримся, раз ты больше не Анжелика, то и я не дворянин. И не западло мне, а неинтересно. Вдруг промахнусь?

Но вообще-то Машка не столько решает примеры, сколько носится вокруг вагончика с Джинкой. Тем временем Магницкий достал листочки с программой Забавы, вперился в них суровым взглядом: почему не хочешь считать как полагается? Ну почему? Лечь отдохнуть, что ли? Бутылка коньяка в хозяйстве, конечно, пригодится, но лучше бы деньгами дали. Интересно знать, почём Забавин коньяк? Можно картошки купить ведро, хлеба, килограмм иваси опять же, и жить-поживать целую неделю.

– Дядя Витя! Дядя Витя, помогите! – раздался плачущий голосок с улицы.

Кто это? Даже Анжелика, тьфу ты, Машка зовёт его просто Виктором. Скатился с топчана, выглянул из вагончика.

В ограду входил маленький табор: Ирка с детьми.

Общее выражение лиц напоминает картину «Дети спасаются от грозы». Даже Джина удивилась, рот открыла. Прямо сирые и убогие. Несчастненькие. Срочно всем на паперть! Магницкий внутренне похолодел: неужели крыша дома рухнула и Ирка привела своё семейство жить в его вагончик? Доброта чрезвычайно наказуема в этом мире!

– Дядя Витя!

– Чего тебе?

– А Серёга нас гоняет!

– Как гоняет? Куда?

– Ну как-как? Как мужики жён гоняют? Напился, козёл рогатый, и выгнал из дому вон, с детьми малыми. Кричит: «Мой дом! Мой дом! Вали отседова!». И зачем только вы меня замуж за этого пьяницу отдали? А какой его дом? Мой ведь дом по закону, да же? Можно, я у вас тут посижу?

– Строго говоря, покуда дом ещё мой, но в конце срока перейдёт действительно тебе, если вы не разведётесь к тому времени. Что маловероятно. А иди-ка ты, Ира, лучше к матери, там отдыхай, у меня и негде, и удобств абсолютно никаких.

– Мы с мамашей в скандале. А тогда пойдёмте, скажите ему, чего он руки распускает?

– Отчего не сходить? Пойдём, накостыляю твоему благоверному, выбью парочку зубов, и вас обратно вселю, согласно списочного состава. Он у меня мигом образумится.

– Не… не надо. Лучше я здесь пережду… он же, когда пьяный, себя не сознаёт.

– Вот и пойдём. Пьяного гораздо легче уму-разуму учить, пока у него координация слабая.

– Только зубы не выбивайте, ладно? Будет, как старик, шамкать, я не люблю, когда шамкают.

– Как прикажете, мадам. Можно просто пару хороших фингалов установить на лицевой части. Где делать будем? Слева, справа?

– Не… зачем фингалы? С фингалами его на работу не пустят.

– В таком случае вы, Ирина, требуете невозможного. Как пьяного Серёгу прикажете уму-разуму учить без выбивания зубов и без фингалов? Он же человеческого языка не понимает. Не плачь, так и быть, идём. Отдал вам дом – живите в доме. Мигом вселю обратно, без участкового милиционера.

В поход отправились длинной процессией: во главе Виктор, за ним мужем битая девушка Ирина с двумя законнорожденными детьми, замыкающей хмуро топала Машка, так и не решившая до конца задание. Джина тоже просилась, усиленно виляла хвостом, пригибала шею под прогулочный ошейник, но её не взяли, и от такого расстройства собака завыла психическим мужским басом.

 Калитка во двор оказалась закрытой на палку. Серёга засел в крепости.

– Это он испугался, когда я сказала, что вам пожалуюсь. Забаррикадировался, самодур. Открывай, изверг, хуже будет! – довольно безбоязненно для сирой и убогой крикнула Ирина, дробно заколотив по раме кулаком.

– Осторожнее. Не расхлещи.

Виктор перелез через забор, пошёл к крыльцу, Машка за ним, а Ирка с детьми осталась в уличной осаде, ходила у окон, заглядывая в темноту внутреннего помещения и грозя туда кулаком.

Серёга стоял на крыльце в трусах, соломенной ковбойской шляпе и кирзачах, держась за столбик навеса. Эх, молодость, молодость!

Несомненно пьяным голосом сразу возмутился:

– А чего она выступает? «Выгоню, выгоню!», а я, между прочим, и сам могу выгнать! Я такой! Да меня только тронь, мигом пойдут клочки по закоулочкам! Не запугаете! Не на того нарвались, тоже мне хозяйка нашлась, я ведь не посмотрю! У меня быстро!

Магницкий сел на крыльцо, стукнул по доске рядом.

– Садись!

– А чего она воображает о себе много?

– Если будете скандалить, обоих из дома выставлю вон без выходного пособия.

– А разве в договоре есть такой пункт? – заинтересовался изверг и самодур.

– Конкретно нет, но там есть про стихийные бедствия, войну и прочие экстраординарные события. Ваш скандал – точно, стихийное бедствие, особенно когда женщину с детьми на улицу выгоняют.

– Не на мороз же.

– А хочешь, милицию сейчас вызову, Ирка даст показания, и тебя упекут на пятнадцать суток?

– Нет, – изверг присел на крылечко.

– С чего сыр-бор разгорелся?

– Да тут пришла комиссия деревья считать. Решили у нас всю землю отрезать, кроме двух соток. А на фиг мне развалюха эта без сада? Рядом начнут сваи бить под новый дом, она и завалится. Если не завалится – ещё хуже, поставят девятиэтажку у крыльца, народ с балконов станет окурки кидать да поплёвывать, зонтиков не напасёшься. Что за жизнь? На фиг не надо.

– Из-за комиссии поругались?

– В общем-то да.

– Ну и много комиссия насчитала?

– А чёрт их знает. Походили, походили, морды кирпичом сделали и ушли, даже калитку за собой не закрыли, козлы ушастые.

– Не скоро теперь придут!

– Почему?

– Слишком деревьев много, в этом для них загвоздка. Землю они могут за так оттяпать, а деревья должны оплатить согласно действующего прейскуранта. Могу цены назвать. Вот смородина-двухлетка уже сто рублей кустик, причём минумум. Кустов двадцать растёт старых-престарых? Две тыщи, как с куста. Но это мелочи. Взрослые пятилетние яблони и черёмухи от тысячи рублей стоят. Ну, яблонь-ранеток немного, штук десяток осталось, а вот черёмух было семьдесят два дерева. Это ещё не всё. Главное – сирень, от пятисот рублей за куст, на этом деле у них лица и вытянулись. Сирени даже я посчитать не мог. Ты займись на досуге, составь полную смету, сделай план. Сейчас здесь растёт живности почти на миллион рублей, а можно сделать куда больше, только рассадить малину по периметру сада этой осенью. Так что расстраиваться не будем – пусть платят и забирают. За такие деньги пару квартир купим.

– Деньги, поди, вам отдадут, как владельцу…

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

Серёга вспоминал минут пять.

– Вроде нет.

– Обещаю вырученную сумму разделить пополам. Половину вам выделю, составляй смету и рассаживай кусты. Ничего не вырубай, помни – всё денег стоит по прейскуранту.

– Здорово! Я им такую смету устрою! На два мильёна!

– А если скандалить будете дальше, извини, стихийное обстоятельство вступает в силу, пойдёте у меня из дома солнцем палимые. Иди, открывай калитку, зови жену, проси прощения.

На обратной дороге зафордыбачила Машка. Просто День Сопротивления выдался какой-то.

– Пойду домой, спать пора, – сказала она, похлопывая ладошкой по широко открытому рту.

– А задание до конца кто делать будет?

– Да нас сейчас уже не спрашивают, чего зря стараться? И вообще. Не собираюсь я в вашу науку подаваться, чтобы потом всю жизнь щи пустые хлебать.

– А что делать станешь?

– Продавщицей пойду на базар, колбасой торговать и сардельками, а посчитать на калькуляторе можно запросто: семью восемь – пятьдесят восемь, чтобы два рубля с покупателя в свой карман шло, а не дядин. Мы, чай, не из дворян, никакой работой не брезгуем.

– Ты в каком классе учишься?

– О, забыл, что ли? В третьем!

– Рассуждаешь, как тёмный человек. Уроки сделаем все, школу окончим, тогда хоть в рубщики мяса иди, да ради бога. Там знаешь как геометрию знать надо? Неточно отрубишь, хозяин быстро наподдаст и выгонит взашей!

Нет, не нравится Магницкому Забавин алгоритм. Уже тот понастроил в нём гротов, пещер, замков, привлёк наимоднейшие методы, прямо страна Мерлина в реальном масштабе, с привидениями! И вот ходил паря, ходил по этой ярмарке, глядь, а в кармане сто рублей объявилось. В этом стиле работка. И размеры огромные, и пафос величественный, а настроения рабочего не вызывает. То ли украл, то ли надул кого – непонятно, но смухлевал стопроцентно.

 

54.

 

В комнату на полных парах заскочил Черкизов. Сразу видно – человек находится в приподнятом настроении, значит, и новости принёс неплохие. Вон как глазки по-отечески светятся добром.

– Господа присяжные заседатели, попрошу готовить кошельки, вояки прибыли принимать работу! Отчётную документацию, кто что из сейфа брал и забыл вернуть, принести мне на стол сейчас же!

– Опять дезинформация, народ, никому не верьте!

– Я кошелёк дома забыл!

– Беги покупай, да побольше! Виктор, где у нас Оксана? Опять в вольном городе Черноморске?

– Взяла с утра отгул на сегодня, что-то приболела.

– У неё тоже документы на руках. Не забудьте присовокупить.

– Не забудем, не забудем. Всё равно ничего не заплатят, чего зря носиться, подмётки бить?

– Это ещё неизвестно. Руководство намекает: всё может статься. А для особо отличившихся – дивиденды в тройном размере. Тимофея, к примеру, за поливку директора чаем обещают наградить особо. Вот молодёжь пошла, да, Виктор? Что хотят – то и творят, никто им не указ. На самого Оралу помои хлещут со второго этажа, даже пудра на щеках не краснеет, хоть бы им хны. Тимофей, скажу вам честно и откровенно, как человек прошлого – человеку будущего, вы для меня с некоторых пор просто идеал бомбиста-народовольца с ясными глазами, в которых горит неугасимая вера в народное освобождение при помощи взрывчатки. Орало теперь на планёрках наш отдел знаете как называет? Не знаете? «Это тама, где плескуны завелись?» Так, и не иначе.

Магницкий посмотрел на Тимошу, ища в его глазах неугасимую веру, но даже лица не нашёл, так глубоко зарылся аспирант в бумаги. А Черкизов продолжал ехидным голосом:

– Конечно, отрицать не стану, мы тоже начальство костерили на чём свет стоит, но сладким чаем мундир не брызгали. Мода, что ли, новая пошла с Запада? Тортом в морду? Или яйцами по лысине, а потом помидором в ухо заехать? Мандаринами тоже пуляются. Так у них продукты копейки стоят по их климату, без теплиц выращиваются. А у вас что, деньги некуда девать, молодые люди? Сладким грузинским чаем, понимаешь, расплескались тут! Ладно, минуту памяти завершаем, а документацию мне в сейф срочно! Господа поливалы!

Виктор поблагодарил Тимофея за долготерпение:

– От лица комнаты выражаю восхищение за выдержку. Давай-ка, собирай книжки.

– Не получится, Виктор Фёдорович, Оксана с собой пару штук на дом брала.

– Вот тебе и здрасьте! Всегда так – вместо заслуженной премии схлопочем незаслуженный выговор. Хоть бы раз без приключений! Срочно беги к ней домой, забери литературу и живо сюда. Если пригласит в кино на последний ряд, не соглашайся, документация прежде всего!

– Так она болеет. Какое кино?

– Знаем мы эти болезни. Провалами совести в тяжёлой форме называются.

Часом спустя Тимофей вернулся обратно, без книг, сердитый.

– Не отдаёт, Виктор Фёдорович.

– Почему?

– Чёрт её знает, даже дверь не открыла. Из квартиры каким-то странным голоском пищит, словно бы детским.

– Чего пищит?

– То и пищит, что дверь не откроет.

– Она что, совсем рехнулась? Может, с ребёнком каким перепутал?

– Точно, Оксана. Голосок её, хотя изменён, но вроде не пьяная. Такое ощущение, что обижена очень на меня. А за что – не пойму.

– Ну, право, ей ли на тебя обижаться? Удар от Орала на себя принял честь честью, не сдал за понюх табака, чего девушке ещё требуется от молодого человека? Кстати, откуда тебе известно, что она заболела?

– Мать её утром с работы звонила.

– Диагноз известен? Может, какую заразную скарлатину подхватила?

– Никакой дополнительной информации. Упёрлась: не открою, и всё тут. А я ещё хотел какой-нибудь подарок ей купить, вроде от профкома пару яблок. Вообще бы припозорился.

– А чего не купил?

– Так денег нет.

– Ясно. Обалдеть с этими женщинами. Она тебя узнала, ты ей представился?

– А то как же? Конечно. Полностью себя назвал. Не хочет видеть.

– Чего она, с ума сошла: в такой ответственный момент свинью нам подкладывать?

– Может, мстит за тот случай?

– Какой случай?

Аспирант чувственно покраснел.

– Когда подписал ей в меню: «Товарищ майор! В отсеке пожар! Немедленно обесточить аппаратуру!».

– Вспомнил, что при фараонах было. После того она уже тебе вывела на экран сообщение: «Черкизов – дурак». Гипотетический майор никогда твоего приказа не прочитает, а вот реальный начальник Черкизов углядел, когда я ему работу демонстрировал. А обиделся он на меня, между прочим, хотя виду не показывает. Нет, месть отпадает. Может, всё-таки заразная болезнь, а сказать название стыдно?

– Какая болезнь?

– Ну откуда я знаю, какая у человека может случиться заразная болезнь? СПИД, к примеру.

– И что? Чего ей бояться мне дверь открыть? Я же не на свидание пришёл, а документацию забрать.

– Ой, не знаю, Тима, не знаю. Молодёжь нынче такая пошла, придёт, вроде как ты, за книжками, а сама до утра норовит остаться без спросу. В прежние времена культурнее взаимоотношения выстраивались, да и в букете венерических заболеваний СПИД не значился. Да, – Магницкий расслабился на стуле и длинно вздохнул, – жаль, эти добрые времена канули в Лету после того, как неведомый американский пехотинец изнасиловал зелёную обезьяну в жутко жаркой Африке, центральной её части. Не было неизлечимого американского секса в России, так понавезли туристы всякие! К больной сотруднице за документацией опасно на дом идти! Дожили!

– Что-то вы, Виктор Фёдорович, расстонались, как мой дед перед дождём. Едва ли она заразная, вчера на ультрафиолет собиралась после работы бежать, чтобы загореть, и ничего, не кашляла даже.

– А сегодня пищит?

– Тонюсеньким голоском. Как не она. Хотя явно она, ну а кто ещё-то?

– Вот и я думаю, кто?

– Да она, что я, Оксану не знаю? А может, знак подавала? – расширил глаза Тимофей и стукнул кулаком по интеллигентно удлинённой тыковкой голове. – Точно! Как же сразу не догадался? Её захватили в квартире и удерживают!

– Кто?

– Или террористы, или воры. Одно из двух.

– А может, агенты Моссада добрались до нашей документации?

– Да ну, – отмахнулся Тимофей, – шутите? – Но тут же нахмурился. – Или ЦРУ? Да ну, ерунда какая. Кому мы нужны, с нашими допотопными ящиками?

– Ящики у нас, Тима, может, и допотопные, зато вирусам интернетовским неподвластные, и кирпичу случайному с крыши тоже, а научно-практическая мысль вообще на запредельной высоте парит. Собирайся, идём к Оксане вместе. Я ей покажу, как секретную документацию начальству не возвращать! Особенно накануне премии! Она у меня узнает, как чашки в окно полоскать, я ей покажу «Прогресс – чемпион!». Наверняка орала на трибуне и голос сорвала, юная болельщица.

Перед дверью квартиры Магницкий приобрёл бесповоротно начальнический вид: нахмурил бровь, откашлялся, потопал ногами, и позвонил. Из-за железной двери раздался точно голос Оксаны, только будто из далёкого детства:

– Кто там?

– Начальство пришло! Виктор Фёдорович Магницкий! Отдавай документы, Оксана!

– Нет, Виктор Фёдорович, я вам не открою!

– А кому откроешь?

– Никому!

– Оксана! Приёмная комиссия приехала, если всех документов не окажется на месте, останемся без денег, а может, и без работы!

– Всё равно не открою!

– С ума сошла, что ли?

– Не открою!

Тимофей зашептал:

– Виктор Фёдорович, она изменённым голосом подаёт нам знак.

– Какой ещё знак?

– Что её удерживают.

– Кто?

– Ну, мало ли бандитов разных?

– Открывай, Оксана, не то милицию кликну!

– Не открою! – с явным вызовом отозвалась Оксана.

– Видите, – снова зашептал Тимофей, – значит, хочет, чтобы мы звонили в органы. Давайте, Виктор Фёдорович, сбегаю к телефону!

– Оксана, последний раз предупреждаю: не откроешь, вызову ОМОН, а те двери гранатой взорвут и штурмом ворвутся, всех на пол кинут и будут потом полчаса меж тел ходить с автоматами. Пальцы пообтопчут, а у тебя вон какой лак хороший на ногтях! На загляденье! Мне и то жалко!

В ответ тягостное молчание, сродни размышлению.

– Хорошо. Я документы в щёлочку просуну.

– Отлично, – обрадовался Магницкий.

Дверь приотворили, наружу просунулась книга документации в знакомом зелёном переплёте, следом вторая. И тут нервы подрастающего поколения не выдержали, с криком «Всем на пол, всем лежать!» в квартиру ломанулся защитник родины Тимофей.

Дверь распахнулась. На полу в прихожей никто по команде не лежал, но чьи-то тапки мелькнули из кухни. Тимофей ворвался на кухню на плечах противника. И тотчас вылетел оттуда, испуганно выбрасывая ноги вперёд, по ходу дела изобретя новый галоп. Его, как муху, вымела полотенцем разъярённая Оксана.

Нет, с одеждой у неё всё было в порядке, зато лицо имело цвет свеже-розового парного мяса.

– Гад какой! – пищала девушка, лупцуя коллегу по шее.

Виктор предусмотрительно не переступал порога.

– Что у тебя с лицом?

Дева мигом укрылась тем же полотенцем, коим вела боевые действия.

– Идиоты! – пояснила она. И захлопнула дверь.

Тимофей опять принялся шептать:

– А я знаю, это она на ультрафиолете обгорела. Хотела средиземноморский загар получить. Будто бы только с курорта приехала. С Кипра. Ага.

– Ладно, документация есть, это главное, честь отдела осталась незапятнанной.

Бравый отряд вернулся на исходные позиции, сплотив боевые порядки.

– Зря старались, – подвёл итог вылазки аспирант, – однозначно, вояки не заплатят. Максимум – благодарность вынесут от лица министра обороны нашему директору.

– Тоже неплохо. Надо же ему восстанавливать иммунитет после поливки.

В комнату представительно вошёл Черкизов.

– Что, молочные братья, собрали документы с цифровыми данными?

– Собрали.

– Отлично. А как с Забавой, почему его программа не считает?

– Чёрт его знает, что он там изобрёл за алгоритм, но жутко похоже на самогонный аппарат.

– Директор уже меня допрашивал с пристрастием. Гони из того самогонного аппарата хоть табуретовку, весь институт ждёт. Постарайся добыть первач.

– Стараюсь изо всех сил. Видите, весь в мыле, в пыли, как загнанная лошадь, чаю пивнуть некогда.

– Насчёт чая даже не заикайтесь, во всяком случае, пока вояки здесь. Другого раза Орало нам не простит, он не похоронная контора. Советую чайник выкинуть или сдать мне в сейф на хранение, а то если деньги вдруг дадут, весь отдел оставишь без премии со своей бедовой комнатой.

– Можете не бояться, Оксана в отгуле.

– А что… разве не Тимофей обмочил руководство?

– Да как вы могли подумать? Посмотрите на аспиранта. Тимофей, подними очки. Действовала наша искромётная фанатка под лозунгом «Прогресс – чемпион!».

– М-да, а я уже пять процентов с Тимошки хотел снять.

– Полковники правда с деньгами нынче приехали?

– Похоже, снова нет. Слишком вежливые да обходительные, совсем не грубят. Но, возможно, просто разные ведомства. Интенданты на испытания не приезжают. Так что будем надеяться.

– Не надеяться, а работать надо! – возразил, неожиданно появившись на пороге, директор. И чтоб мне без отсутствующих! Чтобы завтра все как штык были на местах! Чтобы по любому вопросу у нас имелся ответ, и не в бровь, а в глаз! Вот сейчас разгар рабочего дня, где ваши люди? Здесь программистка сидела, где она? Никаких больничных! Даже не вздумайте потом приносить в бухгалтерию! Порву!! Даже и не мечтайте мне! Завтра стопроцентная явка участвующих в проекте строго обязательна!

– Само собой! – резво согласился Черкизов.

– Или только на директора умеете чаем плескаться? Где программистка, я вас спрашиваю? Опять происки ЦРУ?

Черкизов печально качнул носом.

– Заболела.

– Сгорел человек на работе, – подсказал Магницкий, – работала всю весну, не выходя на улицу. Оксана без больничного обойдётся, у неё отгулы есть. Всю её работу я знаю, как пять собственных пальцев левой ноги. Если у противной стороны возникнут вопросы, отвечу на любой без подготовки, даже разуваться не стану.

– Пусть только попробуют, – набычился Орало. – Я их мигом построю в шеренгу. Работала, говорите, безвылазно? Тогда надо поощрить. Десять процентов с этого полоскальщика снять, – Орало указал на несчастного Тимофея, – за нарушение дисциплины и добавить хорошему работнику.

– Неэтично, – стушевался Черкизов.

– Разложение в коллективе начнётся, – согласился с ним Виктор.

– У вас оно и без того повсеместное. Тогда с вас, что ли, снять?

– С соседнего отдела, со всех теоретиков снять по десять процентов и добавить нашему отделу.

Но предложение не возымело поддержки.

– А кто не может программу Забаве отладить? – рявкнул Орало так, что форточка самопроизвольно захлопнулась. – Программисты – самые отъявленные бездельники в нашем замечательном трудовом коллективе! У человека открытие отраслевого масштаба, позволяющее сохранить огромное количество средств и ресурсов при фи больше единицы, а они модель не могут закодировать! Бездельники! Если к понедельнику программа не заработает как часы, можете на премию даже не рассчитывать – сразу лишу на сто процентов. Это, Магницкий, вы лично зарубите на своём остром носу.

«Да, вот что значит не вовремя вступить в разговор с начальством. Ладно, ладно, сделает он Забаве программу, а коньяк не возьмёт, пусть тогда мучается морально до скончания века».

Определив такой способ наказания обнаглевшего теоретика, старший программист весело шмыгнул острым носом и вернулся в привычное оптимистическое настроение.

 

55.

 

«Мой маленький дружок, если у тебя нет жены, не заводи её из чистого любопытства!» – вспомнилось Виктору вечером любимое наставление вынужденного холостяка Борцова, которым тот делился со всеми окружающими мужчинами и женщинами.

– Мне кажется, в последнее время ты не вполне здоров? – спросила Нина, когда он появился в общежитии, надеясь забрать вещички в отсутствие жены, чтобы тихо, без лишних объяснений окончательно смыться из семейной комнатёнки в холостяцкий вагончик.

– Почему?

– Аппетит потерял, перестал на обед приходить, и даже после работы отказываешься от еды.

– Что-то не хочется. Тут все мои рубашки, или что-то есть в стирке?

– Странная ситуация вырисовывается: Анжелика ходит, а ты перестал. Раньше было наоборот.

– Дорогая, сколько можно повторять, запомни наконец: девочку нынче зовут не Анжелика, а снова Маша, как нарекли её собственные родители. Она промолчит, но обидится и перестанет ходить, а ты потеряешь последнего нахлебника и снова несказанно удивишься, делая большие глаза: почему не ходит наша любимая девчушка Анжелика? Что такое с ней случилось? В толк не возьму.

– Не беспокойся, если забуду, она обязательно напомнит. Кстати, девочка жаловалась, что и в вагончик являешься поздно, не проверяешь ей уроки.

– Работы по горло.

– По лицу вижу – не в работе дело.

– А в чём, господи?

– Сам знаешь. Опять на фруктовый салатик потянуло? Хочешь развестись?

– Почему развестись? Как чуть что, сразу развестись. Впрочем, коли сама предлагаешь, пожалуйста, давай разведёмся. Могу вот прямо сейчас забрать вещички и убраться в свой сарайчик. Где без удобств, зато спокойней.

Он открыл шкаф, начал вытаскивать вещи на кровать. Нина оторопело молчала. Виктор заторопился, скидал, как попало, зато быстро в две базарные сумки. Застегнул.

– Кажется, всё.

– Ты серьёзно?

– Вполне.

– Тогда иди, чего стоишь?

– Пока.

– Пока.

 

У вагончика на скамейке сидели рядышком Ирка с Серёгой.

– А я Джине косточек принесла из супа, – перехватила удивлённый взгляд Магницкого Ирка, – она знаете как любит?

– Знаю. Что любит, то любит.

Стукнув для порядка хвостом по земле и показав тем самым, что заметила хозяина, Джина продолжила самозабвенно грызть большую кость.

– Спасибо.

– А у нас новости, – произнесла Иринка приглушённо, поглядев на Серёгу, – важные очень...

Серёга недовольно перебил:

– Сегодня к нам приезжали на «мерсе», предлагали два миллиона рублей за участок.

– Новые русские… – не удержалась, вставила Иринка быстро и мигом закрыла рот под сердитым взглядом.

– Не знаю, русские ли новые, или старые евреи, но, может, Виктор Фёдорович, сдадимся за такую сумму? На две двухкомнатные хватит, одну вам, другую нам. Наш прежний договор о разделе пополам ещё в силе?

– Раз никто не заявлял об отмене, значит, действует. Вы же не против?

– Мы – нет.

– И я нет.

– На две квартиры хватит! – восхитилась Иринка. – Вам мильёнчик и нам мильёнчик, сразу все при квартирах станем! Сколько можно на помойку с вёдрами таскаться, у меня скоро руки от плеч отвалятся! Серёжик, ну давайте едем по-быстрому в ресторан!

– Два миллиона – солидная сумма, – согласился Магницкий, – а люди-то серьёзные приезжали?

– Да куда уж серьёзней, я о чём и говорю: во-первых, на «мерсе», во-вторых, пригласили в «Славянский базар» сегодня к семи часам все заинтересованные стороны для разговора, за их счёт, и вас, и нас. Мы готовы, собирайтесь, Виктор Фёдорович, давно пора ехать, олигархи заждались.

– И я с вами! – нарисовалась из-за вагончика Машка.

– Ага, ещё Джинку прихватить не забыть.

– Домашнее задание сделала?

– Сделала!

– Показывай.

– Ну, маленько не до конца.

– Если бы сделала вовремя и правильно, взял с собой без разговоров. А так – иди, делай.

– А привезёшь мне из ресторана конфет и шампанского?

– Какого ещё шампанского, девочка?

– Детского!

– Мария! Садись за уроки!

– А что сразу ругаться?

 

 

– Нас Вексельбант ждёт, – сказал Серёга швейцару, с удивлением осмотревшему его садовые штаны с лампасами, – на втором этаже.

Серёга явно косил под крутого отморозка, приехавшего на стрелку в спортивных трико и с полным боекомплектом. Иринка разоделась в пух-прах, а мужу по поводу его вида советовать не решилась.

– Мухтарыч, – молвил швейцар лукаво чернявому администратору, что пробегал мимо, – проводи дорогих гостей в кабинет.

Мухтарыч проводил до большого стола у окна с видом на реку и даже шлёпнул по высоким спинкам стульев, куда кому надо садиться, только не сказал: «Чека-чека». Зато уж улыбался на полную катушку.

Виктор сел, где ему было указано: против маленького, круглого, наголо обритого человека в чёрной футболке и джинсах, чёрных узеньких очках. Иринка присела слева, Серёга справа. Ещё за столом сидел-посиживал как бы между прочим интеллигент старой закваски: лысоватый спереди, со вьющимися седыми локонами до плеч, водянисто-светлыми глазками на тестообразно-бесформенном актёрском лице.

«Где я его видел?» – не успел подумать Магницкий, как тотчас вспомнил, что перед ним знаменитый пиарщик Суеруков, часто мелькавший в рекламных роликах.

– А вы, значит, и есть тот самый Виктор Фёдорович Магницкий, законный владелец дома?

– А вы…

– Феликс Вексельбант, – представился кругленький, – тот самый Вексельбант. Паспорт у вас при себе?

Пролистал все странички предъявленного документа. Вернул.

– Давайте водочки выпьем, – сказал рекламщик, – для почину, под холодную закуску.

Вексельбант лишь дёрнул уголком рта, и телеартист, тяжело вздохнув, отвернулся к окну.

– Для почину решим главный вопрос нашего движения принципиально, хотя и в устной форме, а именно: продадите ли вы мне, уважаемый, свой участок с домом целиком и полностью за два миллиона рублей?

– Наличными?

– А хотя бы и наличными. Но не мелкими купюрами.

– За два миллиона наличными продам, пожалуй.

Серёга согласно кивнул, и Иринка тоже.

– Ага, вот за это и выпьем, – снова восхитился Суеруков.

– Теперь можно, – согласился Феликс, потерев шею, – теперь пора вдарить русской водкой по печени. Со всего размаха – за успех нашего предприятия.

– Виват! – рекламщик подскочил, выпил стоя, хлопнулся на место, не закусив, принялся листать меню. – Милейший, примите заказ!

Подошёл тот же Мухтарыч с блокнотиком, при котором карандашик на серебряной цепочке:

– Слушаю, господа.

– Мне как всегда, – сказал кругленький.

– А мне сёмгу по-шведски, охотничьи котлеты из оленины, фаршированные боровиками, под брусничным соусом, потом испанское заливное из кролика с соусом ремулад, французский крем-карамель со свежими ягодами и взбитыми сливками, – блистательно прочёл меню мастер рекламы.

– Нам то же самое, – поглядела восхищённо на Серёгу Иринка. – Раз фирма платит, в двух экземплярах.

– В трёх, – поправил Магницкий.

Осторожно вращая локтями и задумчиво почёсывая ухо карандашиком, Мухтарыч отправился на кухню.

– Да, а между прочим, любезные друзья мои, – произнёс человек с телевидения, разливая по маленьким хрустальным рюмкам водку, – сидим мы с вами, где прежде сиживал Антон Павлович Чехов. Но теперь он где?

– Умер, – опечалилась Иринка.

– Давно, – подтвердил Серёга слова жены, – говорят, ещё до революции. Вы к чему это?

– Мы его реанимировали за грешки прежние и на улицу вытурили босиком, при пенсне, зато в пальто и шляпе. С ваших мест тоже видно. Вон он стоит, видите, Палыч карикатурный…

– А, памятник, там, на набережной? – вспомнил Серёга. – Знаю. Мы даже фотографировались с Чеховым, для истории.

– За дело поставили прохлаждаться, – буркнул Феликс, – летом босиком ещё ничего, а зимой пусть тоже босым помёрзнет. Заслужил, классик. Не зря на обувку жаловался, Суеруков, напомни компании…

– Совершенно верно. Про это сообщал брату в письме из поездки на Сахалин: «Виноваты оказались ботфорты, узкие в задниках. Сладкий Миша, если у тебя будут дети, в чём я не сомневаюсь, то завещай им не гнаться за дешевизной. Дешевизна русского товара – это диплом на его негодность. По-моему, лучше босиком ходить, чем в дешёвых сапогах».

– Во-во, сам напросился босичком существовать, Чехонте смехотворный, пусть теперь стоит внизу, у входа.

– Ага, как генерал Карбышев, – хохотнул Серёга, выпив рюмку. – Пусть помёрзнет зимой – на снегу да морозе. У меня со школы эта их литература в печёнках сидит.

– Не по-человечески над мёртвыми потешаться, шаржи на них лепить. Или хорошо, или ничего, базовая истина, – сказал Магницкий, но с ним не согласились.

– Перед городом он страшно провинился, – Вексельбант глянул на Ирину, – кстати, выражался, что здесь у нас совсем нет хорошеньких женщин.

– Соврал.

– Точно.

– Вот и пусть стоит навсегда на улке.

Суеруков вдруг свалился со стула на пол, пополз на четвереньках, обнял ножки стула, захныкал, квася трагическое лицо. Мухтарыч по служивой привычке бросился поднимать, тот лишь отмахнулся: «Не мешай, человек!», замотал головой в неистовой творческой муке:

– Приснился мне надысь Антон Палыч, третьего дня, жалкий, больной, босой, молит христом-богом: «Обуй, голубчик, хоть что-нибудь на ноги, мёрзну я, мёрзну в Сибири распромозглой!». До слёз растрогал, ей-богу! Бросился я тем же днём на фабрику резиновой обуви: «Можно у вас, товарищи дорогие, сделать литератору Чехову парочку калош семидесятого размера?».

Те: «Можем!». И сделали ведь!

Далее по сценарию натягиваю огромные калоши на Чехова, и все довольны. Антон Палыч больше всех!

Суеруков вернулся на стул так, что оказался ниже соседа-олигарха, хотя до того был непредумышленно выше на те же полголовы, стряхнул с рукава несуществующую пыль, спросил:

– Как, Феликс, полагаешь, хороша реклама для резинщиков будет на нашем телевидении?

– Нормально, Севастьян… умеешь, брат… на слезу давить.

– На том и стоим! Да, кстати, молодые люди, тут ещё супчик отличный подают из потрошков, любимый, кстати, Тургеневым, и овечий сыр Фета с зеленью.

– Фет перед нами ничем не провинился?

– Никак нет. Не бывал в нашем городе!

– А то мы и Фета… изобразим. Потому как право имеем на волеизъявление, да ведь, брат Суеруков?

– Разумеется. За миллион хоть Пушкина можно голышом в бронзе отлить. Конечно, Пушкин – наше всё, а за миллион и его можно. Библиотекарши опять хныкать начнут, бегать по городу с демонстрациями, жалобщицы, ну, повоют слегка, не без того, да что они против миллиона с их плакатами в защиту русской словесности, когда у нас сила? О, Мухтарыч, родименький, уже притащил с пыла, с жара! Люблю я тебя, Мухтарыч!

– Плевать ему на твою любовь. Мухтарыч, возьми за скорость, – Вексельбант протянул пятисотенную.

Мухтарыч изящно склонил голову и взял. За кончик. Аккуратно потянул к себе, но Вексельбант забыл выпустить денежку из пальчиков, сидел ничего не говоря. Мухтарыч с сожалением отпустил купюру. «Что-то я недопонял», – читалось на выразительном лице.

– Чего же ты? – удивился Феликс. – Бери, когда дают.

Мухтарыч снова мимолётно прихватил двумя пальчиками уголок банкноты, однако бритоголовый олигарх и не думал отдать чаевые, с пристальной усмешкой, с удовольствием разглядывая оторопевшего служителя крепко держал купюру. Мухтарыч побледнел, резко рвануля, неуловимым движением отправил ассигнацию в карман.

– Экий неловкий, – нахмурил густые брови Вексельбант, – взять толком не может, даже когда дают. Чуть не порвал деньгу, скоростной ты, брат, но не сообразительный.

– Я зато соображаю так, – ненавязчиво продолжил Суеруков, – Пушкина мы оформим в виде писающего мальчика. В Европах есть свой писающий пацан, а у нас будет писающий Пушкин. На этом деле запросто переплюнем Европу по всем статьям. Миллиона хватит на бронзу, если поминиатюрней сделать. Блистательно изобразим, туристы со всех сторон повалят смотреть, как мы в нашем городе оттягиваемся над классиками, кстати, можно будет и в меню блюда ввести коктейль «Арина Родионовна», и пить его из литровой кружки, а свиную отбивную назовём «Аннушка Керн». Здорово звучит?

– У Пушкина потомков на Западе, как собак нерезаных, могут в суд подать. Это вам не Чехов бездетный. Кстати, надо будет дополнительно с Чехонте поработать в смысле эпоса, утереть ему нос как следует. Ты вот что, Суеруков, пусти по нашему каналу для студентов примету – чтобы экзамен сдать, надо к Чехову сбегать, нос бронзовый потереть. Это будет здорово... а насчёт Пушкина... Нет, нельзя. Хотя… В виде писающего мальчика, говоришь? Хорошо! Народ повалит смотреть, точно. Ой, как хорошо, молодец, Суеруков, прогрессивно мыслящая ты личность! Пиарщик стопроцентный, без инородных примесей!

– Кстати, – восторжествовал тоненьким фальцетом Суеруков от похвалы олигарха, – вспомнил я, братцы-кролики, как Чехов наш город в письме обозвал, – свиньёй в ермолке! Представляете?

– Так в письме же, – зевнул Магницкий, – всяк в письме пишет, что ему вздумается. Зачем чужие письма читать?

– А раз напечатали в книжке?

– Антон Палыч просил? Бунин строго-настрого запретил печатать свои письма после смерти, так всё равно тиснули и продали недорого. Но если вы такие богатые ребята, что денег девать вам некуда, я цену повышаю, и менее чем за три миллиона свою недвижимость не отдам. Миллион на карикатуру Чехова нашли? Нашли. Найдите и мне, раз вам надо. Это одно. А за идею про Пушкина, нагло высказанную при мне вслух, требую вдобавок «тойоту-лэндкрузер», новую, без пробега по Японии. Ещё и правда найдёте денег на скабрёзность, а мне лично такое хамство уличное не по душе. Когда денег много, они в голову ударяют, лучше делитесь со мной, с Серёгой вон и Иркой. На благое дело. У них семья, двое детей, как им в двухкомнатной жить? Трёхкомнатная нужна как минимум. Что-то аппетит пропал от ваших пиаровских идей, расхотелось кушать с вами за одним столом, с энурезными мальчиками.

Встал и отправился к лестнице. На выходе догнал Серёга. Чуть не плача.

– Виктор… Фёдорович, ну что же вы? Такую сделку порушили!

– Кто? Я? Ошибаетесь, уважаемый. Если им надо, действительно надо, они найдут и заплатят, такие люди, с ними вежливо никак нельзя – наглеть начинают.

Подбежал Мухтарыч.

– Просили передать, что будут ждать во вторник к десяти в Первой адвокатуре, с паспортом и всеми документами на недвижимость, для составления письменного договора по всей форме, там и нотариус имеется.

– Согласились с ценой?

– Вероятно.

– Вот видишь, Серёга, а ты боялся. Спасибо, Мухтарыч, но, извини, брат, на чай не дам. Нету.

Мухтарыч отмахнулся горько.

– Какое там… Получил уже… Небось видали.

 

56.

 

Подумаешь – премия, не последнюю корову проигрываем, тем более – когда нам её давали? И когда ещё дадут? Ерунда. Какая-то абстрактная священная корова получается, которую не грех и проиграть.

Но посидеть ночку-другую придётся над программкой, раздирая слипающиеся веки. Налили бы сейчас Виктору кофе… натурального, бразильского, горячего, чёрного, большую чашку, он бы к утру выдал результат, а с чаем вприхлёбку как минимум две ночи потребуется.

Глянув ещё раз на подозрительное место, Виктор принялся с хмурым видом варить Джинке кашу на плитке, самую её любимую, овсяную, и самую свою нелюбимую, хотя и полезную.

И вот когда до конца варки их с Джинкой основного блюда оставалось буквально минуты две, в голову внезапным порывом влетела идея. Краткое содержание её можно передать двумя простыми словами: Забава – дурак!

Настроил турусов и сам в них заблудился. Теоретик. Небожитель. Как в пятом классе, делит на нуль и даже не улыбается! А ещё завсектором! Философ! Умник лопухастый! Кандидат наук!

Кстати, надо бы всё-таки как-нибудь набраться тоже наглости да позвонить доктору наук Трушкину насчёт теоремы Кузьмича, чем бог не шутит? А вдруг?

Пока громко ругал надежду местной оборонной науки матерными словами, сочинял ему объяснительную записку, каша подгорела, и, проклиная уже себя, в наказание Виктор вывалил её всю в Джинкину миску студить.

Оставшись без ужина, вскоре пожалел себя, но поздно.

Ладно, зато завтра всласть поиздевается над Забавой, длинная теоретическая нить которого рвалась в одном-единственном месте, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы научно-практическое открытие республиканского масштаба превращалось в пшик. А машина не дура. Её не обманешь: процесс действительно расходится.

Следовательно, и бутылка коньяка окончательно накрылась, ну не везёт с приработком, и всё тут! Смешная штука жизнь: сначала хотел сделать программу и отказаться от коньяка в назидание, а теперь нашёл ошибку – и так жалко стало той бутылки, хоть плачь!

Джина чавкает с наслаждением. Кому на Руси жить хорошо? Доярке Нюрке, Гагарину Юрке, Хрущёву да Брежневу, остальным всем по-прежнему. Вот она, вечная правда жизни! На остаток вечера ограниченный контингент довольных российской действительностью пополнился кавказой Джинкой.

Доктор наук Трушкин, читавший спецкурс уже доктором ещё студенту Магницкому, оказался большим сибирским патриотом вроде Потанина – ни в какую Америку не уехал, как ни звали, даже номер домашнего телефона не сменил.

На осторожный вопрос насчёт достаточности теоремы Кузьмича сказал: раз у Виктора что-то есть сказать по данному поводу, пусть приезжает прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, к нему домой без всяких яких, у них тут семинарчик как раз собрался за большим тульским самоваром.

Обрадованный Виктор Фёдорович причесался, отряхнулся и помчался по тёмным улицам к уважаемому мэтру в гости.

 Знаменитые в широких кругах узкие, но длинные залысины Трушкина не подвинулись за годы ни в какую сторону, он действительно пил с гостями чай из тульского электрического самовара и угощал магазинными пончиками с повидлом, сидя в собственном домашнем кабинете в окружении трёх учеников не студенческого возраста, как какой-нибудь грек Пифагор в своей древней школе.

– А, вот и, батенька… как вас там… Виктор Фёдорович пожаловали, – сказал, прищурившись, – прошу к нашему шалашу. Пончики будете? Я успел обзвонить пару мест, достаточности вроде бы никто не припоминает, я тоже не помню, идите к доске, доказывайте. Если наврёте – пончиков не получите, если всё правда, как обещали, накормим и напоим, раз ваша взяла.

Когда Магницкий кратко набросал положения на доске и, робея, кинул взгляд на быстро тающие пончики, то увидал на лицах жующих их семинаристов выражение лёгкой зависти.

Ещё бы! Доказать даже половинку такой теоремки не всякому в жизни удаётся.

– А вот и нет! Никто прежде её не доказывал, точно, значит, ты первый! Иди, бери пончик, – разрешил Трушкин. – Отличный результатик, мальчики, смотрите, завидуйте, смелость города берёт! Да, я ведь говорил тебе в своё время, Виктор, что ты не безнадёжен?

– Говорили, Самуил Лейбович. Вы это всем нам говорили.

– Повторяю, ты не безнадёжен! Значит, так, записывай в свой ноутбук, у нас на той неделе конференция, ставлю твой доклад, помечая его как достаточность теоремы Кузьмича. Срочно напечатай пять экземпляров и заявление на участие в конференции от твоего начальства. Хотя нет, зачем нам ваш закрытый НИИ? Пойдёшь на штурм под нашими знамёнами, от моего кафедрального семинара. Кстати, ты кандидат?

– Нет.

Трушкин вздохнул, почесал залысину в районе затылка.

– И не стыдно, в ваши-то годы? Ладно, кандидатские хоть сданы?

– Давно. Но…

– Никаких «но». Руководитель – я. Оппонентов подберём из старых академиков, теорема Кузьмича – это вам не сиськи-мосиськи. Закрыли вы, молодой человек, проблему собственным телом, но малой кровью, и у кого-то хлеб отобрали, но всё равно низкий поклон от мировой общественности. Короче, пей чай, ешь пончики, а потом срочно бегом печатать доклад и диссертацию оформлять.

Выйдя от нового шефа в состоянии лёгкой праздничной эйфории, когда в ушах ещё не шумит, но уже так радостно, что не знаешь, что дальше делать, и потому смело отдаёшься силовым линиям внутреннего поля, идя по совсем ночным аллеям и дыша прохладным воздухом… С внутренним полем, между прочим, шутки плохи, оно взяло да привело его не куда-нибудь, а к дому Пумы. Чтобы обдумать произошедшее событие, грозящее самыми удивительными последствиями, он присел на скамейку рядом со знакомым подъездом. Едва ли сыщется во всём городе лучшее место для счастливого отдыха.

Даже не удивился себе, что прибежал именно сюда. Его маленькая комета давно попала в область её притяжения, к кому ещё лететь, как не к ярко пылающей Пуме?

Магницкий сложил руки на груди, зевнул, вытянул ноги, и, заглядевшись на чёрный «гранд-чероки», застывший у подъезда в неоновом сиянии ближнего фонаря, впал в мечтательное состояние.

Так разнежился, что не сразу заметил Пуму, вышедшую из подьезда с представительным мужчиной лет этак сорока пяти. Они направились к «чероки». Пума одета и раскрашена под девушку-вамп: очень коротенькая накидка чрезмерно обнажала длинные ноги, сильные тени под огромными глазами мерцают блёстками, в довершение экстравагантной картинки – роскошная пышная грива. В общем, девочка для эскорта.

Мужчина открыл перед ней дверцу, но Пума вдруг заметила Магницкого, изменила лицо с надменного на раздражённое, понеслась к нему большими скачками.

– Ты чего здесь? – спросила негромко.

– Представляешь, доказал одну классную теоремку.

– И что?

– Выходи за меня замуж?

– Тихо ты. Иди домой, потом поговорим.

– Нет, буду сидеть, ждать.

– У моря погоды?

– Тебя.

Глаза Пумы вспыхнули неподдельной злостью. И сразу потухли.

– Ночью забегу посмотреть твой вагончик. Очень поздно, возможно к утру. Говори адрес.

– Там дома нет, длинный забор, на нём зелёной краской написано название улицы и номер, – объяснил Магницкий, – я буду тебя прямо на улице ждать.

– Лариса, время, – напомнил мужчина, усаживаясь в автомобиль.

– Иду, – огрызнулась Пума. А Виктору – тихо, угрожающе: – Через пару часов приеду, устрою тебе хорошенькую взбучку.

            Дома Магницкий вытащил на уличный тротуар табурет, сколоченный из разной толщины палок и одного овощного ящика, уселся и приготовился ждать хоть до утра. Пума в темноте ночи подкралась тихо, но Джина собачьим преданным чутьём тотчас распознала подвох, взвыла в ограде.

– Оболью! – пообещал собаке Магницкий, приглашая гостью.

Гремя цепью, Джинка залезла под вагончик, громко переживая хозяйскую измену.

– Куда можно сесть? – спросила Пума, обводя недоверчивыми глазами убогое помещение.

– Лучше сразу на топчан.

– Тебе сколько лет, Магницкий, сорок есть?

– Тридцать. Девять.

– Скоро пятый десяток, а всё как мальчик. Ну и куда ты меня привёл? Это твоё жильё на данный момент? Хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж и с ребёнком пришла в эту конуру?

Действительно, стыдно. Слов нет.

– Слушай и запоминай. У меня отличная работа в банке, я привыкла жить комфортно, говорю откровенно и русским языком: мой выбор сделан, ты понимаешь русский язык? Когда тебе надо, можешь позвонить, время для встречи найду, какого чёрта без спроса припёрся? Тебя сегодня кто звал? Ты что, решил мне проблемы по жизни создавать?

Магницкий русский язык понимал, но сказать в ответ что-либо вразумительное не мог.

– Я люблю тебя. Скажи, что теперь делать?

Пума тяжело вздохнула.

– Господи, ещё женатый человек называется, отец семейства. Скоро вон облысеешь. Ах, Витенька, Витенька, время идёт, а ума ни на грамм не прибавляется. Почему так?

– Не могу без тебя… всё время хочется видеть… и слышать.

– Но мог же столько лет? Жил. Не умирал. Ничего ему не делалось, а тут вдруг вынь да положь, любовь у него опять великая открылась. Такой любовь не бывает, Витенька. Это другое. Ты почему догонять не бросился, когда я уехала? Между прочим, ждала погони и с радостью бы сдалась на милость победителя, коли нашёл. Где был столько лет? Выживешь, никуда не денешься. А я тебя долго ждала. Правда, с другим жила, но это как всегда: живёшь с одним, любишь другого. Вспоминала часто, думала: уж Магницкий-то сейчас, наверное, ворочает делами. Каким-нибудь банкиром заделался. Уж этот сумеет схватить удачу за хвост. А ты… так подвёл… разочаровал, Витенька. Пожалеть тебя, что ли?

– Пожалеть.

– Как?

– Выходи за меня замуж, будем жить всегда вместе.

– Нет, миленький, не получится, – она встала. – Держи своего льва, я ухожу. Не провожай, меня машина ждёт. И целоваться не будем. Ни к чему это.

 

57.

 

Утро нового дня безалаберной и окончательно неудавшейся жизни посвящено родной армии, военно-морскому флоту и срочному печатанию личного доклада на производственном принтере. После обеда в кабинет проник Забава, сел на стул рядом.

– Полковники убрались в министерства, генштабы и гарнизоны, давай браться за программу всерьёз. У нас день остался на всё про всё. В понедельник…

– Я сделал.

Забава аж вскочил, крутанулся по комнате, с размаха обнял Магницкого за плечи.

– Виктор! Я знал, Виктор! Я всем всегда говорил, что ты гений! А они, дураки, не верили. Теперь поверят. Запускай программу. Сейчас сгоняю за бутылкой, и сразу начнём считать. Времени в обрез!

Всё-таки Забава честный человек. Его жаль, однако ничего не поделаешь, надо резать правду-матку.

Магницкий молча сунул приятелю под нос листок с описанием ошибки и отвернулся. Забава сначала не поверил глазам: «Что? Что это ты тут понаписал? Бред какой-то!». Потом сник, расстроился.

Ещё бы, летела под хвост не только статья и конференция, но и докторская, и почти вся обозримая последующая жизнь из светло-розовых тонов в одночасье перекрасилась в тона серые. Однако спорить с очевидным бессмысленно. Забава и не спорил. Сидел себе на стуле, глядел в окно опустошённым взором. Переживал крушение надежд. Тихо. Спокойно. Никакой вам трагедии.

И тут в комнату весёлым строевым шагом вошёл директор института. После сдачи очередного этапа воякам он чувствовал себя победителем, в голосе явственно рокотал неизрасходованный боезапас.

– Ага! – гаркнул он. – Вот, вижу, программисты взялись за работу во славу родного института. Прищучил вас товарищ Забава? Давно пора! Не всё бездельничать! Как дела? Скоро считать начнёте? Мы испытания второй месяц откладываем, надеемся на теоретическую модель.

Пришлось опустить глаза к полу, давая Забаве шанс сдаться самостоятельно. Неприятно, конечно, но не смертельно. Убить Орало не убьёт, разве оглушит малость.

– Пока программа ещё не до конца работает, Гавриил Семёнович. Работаем, – бодренько ответил Забава. – Ищем ошибку в программе. Не считает, как надо.

– Ну, программисты, ну чёртовы кодировщики! – воскликнул Орало. – Скажите спасибо, что перед войсками отчитались, а то наградил бы вас прямо сегодня! Ничего, в понедельник, если программа не заработает, уже получите по заслугам перед Отечеством! Все, поимённо! А начну с вашего начальника Черкизова!

Орало покинул пределы комнаты. Бумаги на столе Тимофея зашевелились, показалось его лицо.

– Отбой воздушной тревоги, – пошутил аспирант робким голосом, – что он к нам цепляется, Виктор Фёдорович?

– На трудовые подвиги вдохновляет, братец. Ты работай, не отвлекайся, будь спокоен, родина не забудет вовремя сровнять твою могилу асфальтовым катком.

Забава встал.

– Ладно. Я потом объясню начальству ситуацию. Давай пока всем говорить, что твоя программа не фурычит, пока не придумаю выхода из положения. У вас же это обычная история – искать ошибки в программах.

– Конечно, обычная. Иногда только, весьма редко, приходится находить ошибку в постановке задачи. Говори, как тебе удобнее – до понедельника, а бутылку тащи прямо сейчас.

– Но программу ты не сделал!

– Зато ошибку нашёл, и до понедельника молчать буду, что ты мне месяц мозги парил. Мне месяц, а руководству – скоро год. Если Орало в понедельник начнёт пытать на дыбе и поджаривать пятки на угольях, почему программа не функционирует, предупреждаю сразу: терпеть не буду – расколюсь.

Забава окостенел породистым лицом, сходил за коньяком, отдал, всё молча, трагично. Теперь Магницкий в свою очередь хмуро оглядел бутылку, акцизную наклейку, проверил пробку на прочность, перевернув бутылку, взболтнув её.

– Местные цыгане вот точно такой же самопальный коньяк в сарайчике резиновым шлангом из бочки разливают. Случаем, не на базаре купил?

Забава раздулся от возмущения.

– Ладно, – дёрнул его за галстук Виктор, – с паршивой овцы хоть шерсти клок. Осталось пойти и напиться в подворотне. Больше делать нечего. От вояк отбился, Забаве диссертацию докторскую угробил, – он зевнул, – кажись, на сегодня все добрые дела совершены, пора отдыхать. Товарищ Забава, ничего будет, если сегодня слиняю на полчаса раньше?

– У своего начальства спрашивай, вон тебя уже ищут.

И точно, издалека раздавался голос Черкизова:

– Виктор, ты где? Не уходи, мне надо посчитать!

Опять до двенадцати ночи пялиться в экран, а кто с Джинкой гулять будет? Утром зарок давал, если с вояками расправятся без сучка и задоринки, Джину выгуляет по всем правилам, до полного изнеможения обоих.

 – Он здесь, у себя, – предательски заорал Забава.

Что можно ждать от мухлёвщика, производящего деление на нуль в научных статьях? Совершенно конченый человек!

Магницкий за шиворот выкинул его из кабинета и открыл окно.

Как таких людей земля на себе носит? И не горит она у них под подошвами и не плавится.

– Меня уже нет, и сегодня не будет, – пояснил Тимофею.

– Понял. Прыгать будете?

Внизу стояла машина шефа, до неё он не долетит.

– Катапультироваться.

Зацепившись руками за подоконник, старший программист опустил тело вниз так, чтобы ноги не болтались в окне первого этажа, после чего прыгнул немного в сторону.

До угла семь метров, если даже пройти их неторопливым шагом, всё равно успеешь исчезнуть прежде, чем тугодум Черкизов догадается выглянуть в окно. Первым делом он всегда почему-то начинает искать в шкафу. Сказывается домашнее воспитание.

Отряхивая руки, Магницкий осознал, что в его плане наметилась заминка. Из выхлопной трубы директорской «Волги» прямо в нос попыхивал синеватый дымок, машину разогревали. С независимым видом, чуть ли не посвистывая, Виктор отправился к углу здания, однако дверца отворилась, и всевидящий Орало спросил отеческим голосом:

– Куда сбегаем с работы?

– У меня собака, – трагически шепнул Магницкий, – болеет.

– Чумка?

– Ну что вы? Типун вам… извините. Унылая с утра была, ничего есть не стала. (Ага, чуть самого не сожрала, едва успел руки отдёрнуть от миски с остатками завтрака, когда подносил.)

– Дело серьёзное. Ладно, садись, подвезу.

Это что-то новенькое. Чтобы Орало развозил по домам старших программистов, только что вылетевших из окна рабочего кабинета? Про такое прежде слышать не доводилось. Значит, собак очень любит.

Тут настал черёд появиться в окне голове Черкизова.

– Виктор… – начал он раздосадованным тоном, – ты знаешь кто? Молекула в космосе!

Магницкий жестами пояснил начальнику, что у него срочное дело с Орало, и легко впрыгнул в машину, махнув на прощание ручкой впавшему в немоту нижнему начальству.

– Может, вас к ветеринару доставить? – продолжал ставить рекорды доброты и заботливости директор.

– Спасибо, Гавриил Семёнович. Но у меня кавказская овчарка, очень большая и не вполне адекватная. Не могу гарантировать, насколько цивилизованно себя поведёт в салоне автомобиля. Но всё равно – большое спасибо.

Доехав до своего забора, ещё раз сказал: «Спасибо, Гавриил Семёнович», а директор вышел вместе с ним, решил проведать больную собаку.

А та и точно заболела. Погнула карабин, сорвалась с цепи и гуляла по периметру сада дикой кавказской дивизией, с размаха кидаясь на забор, повисая на нём и рыча на прохожих, которые за полквартала от опасного забора предусмотрительно переходили на противоположную сторону улицы. Тем же макаром налетела на хозяина с директором и принялась орать, брызгая слюной, как бешеная.

– Чумки у неё нет, – весьма уверенно поставил диагноз директор.

– Похоже, восстановилась за день, я ей витаминов утром дал. А после спада сил наступило небольшое психическое расстройство. Как с цепи сорвалась.

Орало кивнул головой, сел в машину и уехал. Сразу позабыл к ветеринару везти.

Магницкий осторожно втиснулся в калитку.

Джинка ползла навстречу по-пластунски, пряча здоровенный чёрный нос между лапами, демонстрируя раскаяние.

– Она карабин сломала, – сообщила девочка Маша, спокойно читавшая книжку на лавочке

– Ай-яй-яй, – сказал хозяин собаке, – нехорошо народ пугать!

И гулко щёлкнул трудновоспитуемую собаку по носу.

Прихватил за гриву, отвёл к вагончику. Пришлось нацепить ржавый самодельно-сварной карабин, огромный, как амбарный замок, но Джина не замечала его тяжести, тянула цепь, пробуя на прочность.

Машка вытащила огромную расчёску из полиэтиленового пакета и начала вычёсывать линяющий бело-жёлтый пух. Джина опрокинулась на спину, поджав здоровенные лапы к морде.

– Бабушка сказала, что свяжет мне варежки, а может, даже и носки, если хватит пуха. Что он будет на заборе зря оставаться, да же?

– Конечно. У Джинки пуха навалом, давно пора бабушке заняться настоящим делом.

– У неё дело есть: она пенсию получает.

Совместными усилиями расчесав Джину в благообразный вид и приобретя на этой операции тугой пакет пуха, они разделились. Мария понесла пух домой, а Виктор повёл Джину гулять.

В районе Буфф-сада им повстречался старый знакомый – московский сторожевик Виндзор со своей дочкой Магдой. Их выгуливал всегда чрезвычайно благожелательный и весёлый Андрей Платонович, живший по соседству с садом.

– Давненько не виделись, – обрадовался, как родным, упираясь ногой в кирпичный край канализационного колодца, дабы притормозить свою пару гнедых.

Толстый, огромный, шелковистый Виндзор, кобель весьма почтенного возраста, остановился немедленно, а его молодая шалава-дочь ещё немного подёргалась в сторону собачьей площадки, куда Андрей Платонович никогда не ходил, объясняя, что кроме заразы там ничего существенного нет.

Он предпочитал путешествовать длинными самостоятельными маршрутами. Джина весело посмотрела на знакомых, вытянула морду, обнюхав на расстоянии, и дёрнула дальше, она не одобряла долгих рассусоливаний.

– Однако у вашей девочки течка, – удивился Андрей Платонович радостным тоном, – я по Виндзору вижу, надо вязать, и побыстрее. У меня глаз на это дело намётанный. К Виндзору каждую неделю невест приводят, у него родословная – дай бог каждому! Сейчас щенок кавказской овчарки от пятисот до тысячи рублей стоит. Пять штук принесёт – вот вам и тринадцатая зарплата. Мы с Виндзором хорошо зарабатываем, натурой берём, – щенка с помёта. Правда, староват стал, раб божий, я решил двух девочек оставить ему на замену. Но с годик ещё потрудится.

Виндзор вздохнул, глядя слезящимися глазами в сторону площадки, где по горе кругами носились друг за дружкой молодые кобельки и сучки. Магницкий подозрительно косил на Джинку, и не мог понять, откуда у Андрея Платоновича взялась такая уверенность.

– Вам надо вести к Дубову, у него питомник кавказских овчарок. Он в своём доме живёт, там во дворе вольеров штук двадцать. Адрес простой: Красноасфальтный переулок, дом номер один. На самом краю города.

– Красноасфальтный?

– Да, у нас же всё красное. Вот и асфальт тоже. Ведите, голубчик, ведите. А что, раньше не вязали ни разу?

– Да нет, как-то обходилось, слава богу.

– Сколько ей лет?

– По паспорту семь.

– Взрослая девушка для первого раза. Но ничего, всё же попробуйте к Дубову сводить, у него хорошие ребятишечки имеются, с богатыми родословными. Как-никак официально питомник зарегистрирован. Попытка – не пытка, авось и выйдет что. Пути любви неисповедимы, даже в таком серьёзном возрасте.

 

58.

 

В воскресенье Магницкий повёл Джинку зарабатывать деньги непотребным образом.

Соблазн оказался велик: пять щенков, пусть даже по минимальной цене в пятьсот рублей – две с половиной тысячи набегает. Уже пальто для Нины. Какие тут могут быть сомнения? Таких денег Виктор давным-давно в руках не держал. А если шесть щенков? А вдруг восемь? Вот где разбогатеем! На случай, если вдруг кому-то хочется порассуждать о моральной стороне дела, то пожалуйста: должна же его собака познать когда-нибудь счастье материнства?

Вышли рано утром, и на всём пути мечтали, что на те деньги возможно приобрести, получалось – всего навалом, а на Красноасфальтный переулок, номер один приволоклись к обеду, изрядно подуставшие.

Что самое любопытное, Красноасфальтный переулок оказался на всём протяжении абсолютно нигде не асфальтированным. То есть совершенно ни одного квадратного метра: и дорога, и тротуары обычные, земляные. Не то что красного асфальта не было в помине, самый обычный напрочь отсутствовал. Но это в порядке вещей, потому, недолго удивляясь, они взяли да вошли в калитку крайнего дома, подняв во дворе большой собачий переполох.

– Здравствуйте, девочки, – сказал небольшого роста плотный человек, с хозяйским видом стоявший на крыльце, засунув обе руки в карманы, – на вязку пришли?

Магницкий покорно кивнул, хотя девочкой его даже в детстве не обзывали. Не похож, фактура другая.

Но раз началась такая драка, куда деваться? Что кокетничать не по делу, если пришли с конкретной целью улучшить своё финансовое положение? Вольеров штук двадцать в один ряд выстроились перед ними со всевозможными женихами, и все радостно гавкали на разные голоса, некоторые даже вставали на задние лапы, опираясь на сетку, и роняли слюни от переполнявших их благостных чувств.

Джина застеснялась. Магницкий тоже. Прямо у калитки вкопан в землю столб, к столбу привязана кованая цепь со звеньями в три килограмма каждое, а на этой цепи спал настоящий лев с огромной гривой и мощными лапами, на которые положил громадную башку.

Если Джина только в утренних сумерках походила на молодого льва, то здесь среди бела дня мороз по коже прокатывал чредою вопросов: а выдержит ли цепь, какова, кстати, её длина, и, главное, насколько хорошо вкопан столб?

Умопомрачительных размеров кавказец открыл глаза, абсолютно равнодушно посмотрел на гостей и снова их захлопнул. Даже для порядка не гавкнул, не счёл нужным.

– Какая хорошая девочка, – сказала вышедшая на крыльцо милая женщина с тазиком фарша, – сколько она в холке?

Джина перестала стесняться, показав женщине размер своих клыков.

– Экстерьер – что надо, – согласился Дубов с женой. – С кем бы её повязать?

– Какая голова замечательная, а лбище! Крутой взъём!

– Ты заметь, Маруся, как спину держит, а ноги ставит! Отличный экземпляр! Документы есть?

Магницкий отдал, что было: родословную и паспорт.

– Ой, Маруся, это к нам внучка Джунгара пожаловала, – обрадовался Дубов, – какие гости! Отлично! Так, ей семь лет, и сколько было вязок?

– На моей памяти нисколько.

– Да, возраст поджимает. Надо с молодым повязать, есть тут у меня очень перспективный паренёк, Громом кличут, пойдёмте к нему. Я молодца из вольера уберу, а ты заводи девочку, но ошейник не снимай, поводок наружу через сетку выкинь, сам выходи и придерживай её.

Джина оказалась в чужом вольере с очень недовольным видом, озираясь по сторонам. Дверь открылась, к ней на свиданье влетел пушистый, серый, радостный Гром, чуть ли не визжа от счастья.

Однако Джина не терпит чересчур близких знакомств, это хорошо известно всем окрестным собакам, с которыми они сталкивались на утренней прогулке. Пригнула голову к земле, предупредительно обнажив белые острые клинки. Смелый Гром подумал, что началась такая весёлая игра, и напрыгнул сверху, тут же с визгом отлетев к двери, всем своим видом показывая хозяину, что его срочно надо спасать. Серый бок сделался мокро-красным.

– Да, та ещё дамочка, из старых дев, – вздохнул Дубов, – значит, не понравился, да и молод ещё, обхождения не знает. Ишь, порвала, как мячик. Ничего, Гром, сынок, не визжи, все на ошибках учатся.

В следующем вольере свою судьбу испытал Аргун. Со всею возможной вежливостью, на какую был способен, рыжий кобель пытался сблизиться, но, сделав три попытки, отошёл в угол, вздохнул, сел, потом лёг. Джина принялась важно разгуливать по вольеру.

За час она научила всех вольерных кобелей свободу любить.

– Да есть у неё течка, есть, – отмахивался Дубов от вопросов жены Маруси, – я прекрасно вижу, но слишком заматерела. Ты на бои её случаем не выставлял? Нет? Жёсткая баба, с характером. Крутое потомство может дать. Так, кто тут у нас ещё остался? Грозный? – И посмотрел в сторону льва, дрыхнувшего на цепи у ворот.

Магницкий тоже поглядел. И даже Джина смерила взглядом очередного противника несколько смущённо, признавая, что такой слон ей не по зубам.

– Да ну тебя, – отвергла идею Маруся, – у него сегодня уже была вязка, а вчера целых две. А лет-то ему сколько?

– Ничего, пусть и сегодня будет две, раз производитель. Значит, сделаем так: ты свою красотку к столбу привяжи на короткий поводок. А я Грозного пока отвяжу, пусть будет в свободном полёте. Мы тем временем пойдём домой передохнём, чаю попьём. Чего-то даже я на этой вязке выдохся, уморила меня твоя девушка.

Они пили чай в подвале дома, откуда через окошко была видна вся картина. Находящийся в свободном полёте старикашка Грозный подошёл к Джине. Джина по привычке выпустила клыки. Грозный тоже. Разность была настолько очевидной, что Джина рванулась, выкрутилась из ошейника и принялась носиться по всему двору, предлагая Грозному поиграть на свободе, но Грозный прошёл к своему столбу и повалился там на прежнее место, правда, глаз не закрыл, а наблюдал, как пришлая собачка осваивает новую территорию, вызывая своим поведением завистливую брехню из вольеров.

– Пойди, привяжи его, неровён час, зайдёт кто во двор, – сказала Маруся Дубову.

– Да кто к нам зайдёт, – отмахнулся тот, – стар стал Грозный, одна вязка в день – предел. – Он всё-таки отставил чай, встал, полез по лестнице из подвала.

Не успел Виктор поблагодарить Марусю за угощение, как Дубов, несмотря на свои сорок пять-пятьдесят, с необыкновенной лихостью скатился вниз по лестнице. Глаза возмущённо сияли.

– Слышь, твоя Джинка на меня напала. Цапнула вскользь, еле увернулся. Иди, позови её, хватай и хомутай, тогда я пойду Грозного привяжу.

Магницкий полез по лестнице к выходу, открыл дверь и тихонько позвал: «Джина, ко мне!».

Джина только морду повернула, а побежала в другую сторону. Ещё раз свистнул, как вдруг к нему молча, очень звероподобно, по-львиному заспешил старик Грозный. Оглох, что ли, на старости лет? Вот уж к кому не хочется попасть в лапы! Поэтому Виктор дверь захлопнул и тоже быстренько сбежал вниз по лесенке.

– Вместо Джины Грозный подбежал.

– Да ты его не бойся, он ни одного человека в своей жизни не укусил.

– Видел зубищи, не хотелось бы стать единственным исключением из правил.

– Попали мы в осаду, – сказала жена Маруся, – а мне в магазин надо идти. – Она просительно глянула на гостя. – Да вы не бойтесь, он добрый.

– Конечно, – с жаром подтвердил Дубов, – твоя девочка смотри как за штаны меня хватанула. А Грозный хозяина девочки ни в жизнь не обидит. Понимает, что к чему.

– Не сожрёт с потрохами?

– Нет, нет, – в один голос закричали Дубов с Марусей, – он у нас добрый, очень добрый.

Снова Магницкому пришлось лезть по лестнице наверх и открывать дверь. Следом в арьергарде поднимался хозяин. Скорее всего, просто не давал отступать. Грозный дрых у столба, Джинка сидела в центре двора полноправной хозяйкой, снисходительно осматривая ряд вольеров, как Екатерина Вторая полки бравых гвардейцев. Соблазн покончить дело разом был велик. В три прыжка Виктор сцапал Джинку за шиворот, обрадованно разогнулся, сообщая Дубову: «Можешь выходить!», и вдруг свет небесный над ним разом померк.

Огромный лев встал на задние лапы, поставил передние на плечи Магницкого, нависнув сверху огромной распахнутой пастью, пытаясь охватить всю голову разом и показать тот самый цирковой фокус, который Витька в детстве так любил наблюдать с первого зрительского ряда.

Теперь сам оказался на сцене, осознав, насколько сочно жить в львином зёве! По ушам текло и за шиворот попало. Виктор предпочёл отдать в переработку правый локоть, который кобель слегка попробовал жевать, но, слава богу, вовремя подоспел Дубов, и старина Грозный снова оказался у позорного столба на толстой цепи.

Джинка на поводке у левого колена. Уши Виктора мокрые, но целые. Все при своих интересах.

– Приходите завтра с утра, – говорил Дубов, провожая до калитки, – Грозный немного окрепнет, ещё попробуем.

– Нет, с утра мне на работу, – отвечал счастливым голосом гость, поскорее убегая вон с гостеприимного двора.

Что значат деньги по сравнению со здоровьем и жизнью? Ерунда, бумажки.

– И в результате? – вслух обратился он к собаке. – Ты осталась старой девой, а я опять без денег.

Джина не очень переживала насчёт не сложившейся личной жизни. Она красиво вышагивала рядом, и если бы они были в этот момент на выставке, все судьи такой походке и экстерьеру поставили бы пятёрки с плюсом.

  

59.

 

Торжествующий фавн в косоворотке с украинской вышивкой, опоясанный тоненьким ремешком низко под грушеобразным интеллигентным животиком, что вплыл как-то после обеда в комнату, оказался Черкизовым.

– А что я говорил? – пробурчал он косноязычным Моисеем, решившим показать очередной фокус своему многострадальному племени, мающемуся по пустыне с прокисшим хлебом в карманах.

– Это насчёт чего? – равнодушно уточнил жестоковыйный народ, занятый своим делом и лет пять уже не верящий ни в какую манну небесную, давно обещанную начальством.

– Насчёт премии?

– Как всегда нагло врал, что вот-вот получим, и снова обманул.

– А вот и нет. Сейчас встали тихо, и по одному, не привлекая к себе внимания, идите в бухгалтерию получать, пока никто ещё не знает.

– Много? – резво вскочила с места Оксана.

– На машину хватит.

– Подержанную?

– Иномарку или «копейку»?

– Игрушечную, в «Детском мире».

Полученных сумм оказалось достаточно, чтобы все согласились обмыть манну небесную в тот же день. Скинулись по полтиннику с носа, и молодёжь полетела в ближний магазин.

Стандартный набор для обмывания премии выглядел следующим образом: три бутылки красного полусладкого на семерых, фрукты, и по пицце на нос, в придачу к пачке сигарет. Чтобы можно было мыслить с умным видом, выпуская к потолку дым и попутно изрекая свежеформулируемые истины слегка заплетающимся языком. Коллектив-то ныне в основном женский.

Начальство уединилось в высших сферах у директора, оставив институт на растерзание младших научных сотрудников, и народ почувствовал себя настолько вольготно, что даже интеллектуалов вроде Тимошки с быстрым окончанием «лимонада» потянуло на водку. Правда, Тимофей при этом не орал, как краснолицая Оксана: «Прогресс – чемпион!», но тоже проникся моментом, и принялся высказываться махрово-патриотично: «Дико приятно сознавать себя щитом Родины! Правда же, мужики?».

– Оплачиваемым щитом, – поправили коллеги, – конечно, приятно.

И это говорится всего-навсего после второй рюмки девятиградусной «Изабеллы», что само по себе дорогого стоит. Сто пятьдесят красненького – и ты патриот. Пару лет без зарплаты – перед вами жуткий диссидент прозападного толка, обожающий демократку Хакамаду настолько сильно, что готов хоть завтра жениться на и без того многомужней Моцуоновне.

Как мало нашему аспиранту надо. А впрочем, чего греха таить, и старшему инженеру тоже немного требуется для полного счастья. Тот же подарочный комплект, только без Моцуоновны. Своего добра хватает.

Вот, кстати, о бабах: в соседней полногабаритной комнате, где программисты уселись праздновать премию, живут да поживают четыре человека, из них три совершенно свободные женщины возрастом за тридцать, а четвёртый – Забава. Меж собою сотрудницы ласково кличут начальника сектора «наша Забава», и мороженое всегда употребляют того же, одноимённого сорта. Дешёвое, невкусное.

– Люди, к нам гости идут, – сказала Мила, переговорив с кем-то по телефону, – и посмотрела при этом на Магницкого весьма значительно.

– Бутылка с носа, – предупредил Магницкий.

– Уже несёт. Шампанское.

– Кто такой? – удивился Забава, – а икра чёрная в комплекте?

– Сейчас увидите. Наш старый боевой товарищ, сделавший блестящую карьеру.

Дверь распахнулась.

Вошли две розовые, как с мороза, щёчки, с ними чёрные очи, разящие наповал, блестящие волосы вздыблены в потрясную причёску, из которой торчит хвостик. Безукоризненная фигурка в деловом костюме с белым отложным воротником. Пума! С ума сойти.

– Какие люди и без охраны! – обрадовался Забава.

– Почему без охраны? Охрана всегда со мной. Гляньте-ка в окно, увидите.

Забава с Оксаной не поленились сбегать.

– Кто-то смелый на директорское место чёрный джип поставил.

– «Гранд-чероки», – уточнил Забава, – Оксане сегодня чай не наливать, ясно? А то Ларискина крыша всех изрешетит из автоматов.

– Не крыша, а банковская безопасность. Но вахтёр их не пропустил.

– Не фиг делать пол топтать, – согласился с вахтёром Магницкий, – а вы садитесь, вас мы знаем.

– Давайте шампанского выпьем с новоприбывшей старослужащей, – закричала Люська, – давайте за любовь, что ли!

– Конечно, – согласился Тимоша сразу, – давайте, я не против.

Достала, значит, его Оксана. Не против оказались все без исключения.

После шампанского возник вопрос, кому идти за водкой. Остановились, естественно, на молодых и самых быстрых. Когда Оксана и Тимофей умчались, взявшись за руки, женщинам тут же захотелось танцев.

– Забава, достань магнитофон у шефа, – принялась уговаривать Мила, ведущий теоретик сектора, перейдя сразу на ты, – ты же почти доктор наук, молодая, свежая поросль ядрёная, надежда института, дверь директорскую левой пяткой открываешь. Сам хвастался.

– Сходи, багульник ты наш, – подхватила Люська, – долбанись светлым челом об пол, замолви словечко: народ-де музыки хочет. А то опять снабженцы сопрут и утащут в свой подвал, знаете, какие они прыткие.

– Был почти доктор, – отбрыкнулся Забава, – да сплыл! Вон тот оппонент закрыл мою диссертацию, теперь я снова обыкновенный смертный кандидат. Букашка. Вот-вот из завсекторов поганой метлой погонят.

– Не прибедняйся, – отринул вопль души оппонент, – у тебя идей в голове – куры не клюют, кто ещё две программы писать подкинул? Теперь у меня две плановые и две опять твои – неплановые.

– К Оралу не пойду, я у него вышел из доверия.

– Перекуём Орало на мечи, – подмигнула Люська, – раз в год дадут деньги, и то не погулять как следует!

– Забава, ты человек или начальник? – нахмурилась Мила.

– Начальник, – ответствовал Забава, – человечный начальник. Вообще начальник для нормальных подчинённых – есть самый человечный человек. Беда только в том, что где их взять, нормальных подчинённых? Заклюёте ведь, знаю я вас, жизни потом не дадите. Ладно, пошукаю вам какой-нибудь вальс-бостон. Этот коллектив точно доведёт до смертного греха.

Магнитолу притащил, включил, а за руку танцевать потащил не Милу, а Пуму. Виктор стеной встал на пути.

– Отдохни пока.

– Докторскую угробил, девушку отнял. Грабитель! – обиделся Забава.

– Моя очередь. Я с ней ни разу в жизни не танцевал.

– Неужели? – подивился обиженный, – а я-то думал…

– Да всё, Боря, как-то некогда раньше было, чуть что – сразу в койку, – пояснила на полном серьёзе Пума.

Тот со вздохом очарования направился к Миле.

За окном посигналили. Пума тотчас выскользнула из объятий Магницкого.

– Извините, друзья, мне пора.

– Муж, поди? – не моргнув, поинтересовалась голова Забавы, лежащая щёчкой на крепком плече Милы.

– Она не замужем, мальчики, – намекнула Люська, – впрочем, как и я. У нас мужчины только на работе, дома – шаром покати. Так что просим любить и про загс не забывать.

– Да говорю же вам, отдел безопасности меня подвёз, сейчас обратно на работу закинет.

Виктор подошёл к окну, пригляделся.

– Серьёзно у вас безопасность поставлена.

– До свидания. Удачи всем.

– Нам бы денег побольше, – уточнила Люська, – как у вас там с наличностью?

– Ладно, так и быть, денег вам желаю крупными купюрами, в больших мешках.

– Привозите, возьмём обязательно, и ещё спасибо скажем.

Магницкий пошёл проводить Пуму.

Как только они очутились в коридоре, Лариса погрозила указательным пальцем:

– Магницкий, чур, не будешь лезть ко мне со своими приключениями?

– Сто лет живу без приключений. Могу устроить бесплатную экскурсию в твою любимую армовскую комнату. Не желаете заглянуть?

– Ага, размечтался.

Пума, строгая-престрогая, пошла, стуча каблуками впереди, по коридору, по лестнице, на последней ступеньке будто запнулась:

– Ладно, зайдём, посмотрим, как там молодость моя поживает.

Виктор согласно кивнул, внимательно отследив поведение бдительного вахтёра-пенсионера, не пропустившего банковскую охрану в институт.

Старичок разложил перед собой две газетные полосы, изучая их вприщур построчно через большую лупу. На внутренние перемещения контингента он внимания не обращал. Ему главное, чтобы дверь-граница была на замке.

Надо будет старикану бутылку водки поставить за хорошую работу от лица благодарного коллектива!

В помещениях отдела связи и последующего размножения царит мёртвая тишина. Коридор девственно пуст. Все кабинеты опечатаны, сотрудники дома. Сплошной орднунг, никаких попоек, и, между прочим, это правильно. Чувствуется твёрдая рука Жанны и традиция мамы её Вильгельмины, это тоже хорошо, иногда и Виктору нравится такая жёсткая дисциплина. Местами. Вот завтра, если останется сегодня жив, обязательно расцелует Жанну сразу в обе щёчки, ибо для хорошего человека ему никогда ничего не жалко!

– Что, машины нет уже? – спросила Лариса.

– Давно. Сюда старую аппаратуру сносят после списания и до вывоза.

– Ни кресла, ни стола, ни монитора, ничего, – обиженно перечисляла Пума свои потери. – Обманули в лучших чувствах.

– Плохо смотришь. Штора прежняя, обрати внимание, прямо с тех самых пор и висит. Ни разу не снимали, не чистили. Смотри, смотри, пылища первозданная, со дня творения, то есть повешенья.

Они прошли мимо нагромождения списанных приборов к шторе.

За шторой окно с решёткой, тоже пыльное, за окном стоит «чероки». Ждёт. Виктор распахнул на Пуме пиджак.

– С ума сошёл?

– Давно.

– А дверь закрыл?

– Само собой.

– А почему не слышала?

– Я тихо.

– Совсем с ума сошёл?

– Поправлю воротник на рубашечке, немного расстегнуть надо вот здесь, потому что жарко сегодня у нас, о, да тут и пуговок почти нет. А это что здесь сразу? Новая мода?

– Я боюсь, Виктор...

 

60.

 

Общеизвестно, что горе одно не ходит. Оказалось, счастье – тоже.

За три последующие недели случилось так много приятных, захватывающих событий, что Магницкий совсем закрутился и не смог позвонить Пуме, так как события требовали его личного присутствия в виде главного действующего лица.

Он продал старый дом с садом за три миллиона, разделил сумму с Иринкой, и через день купил присмотренную четырёхкомнатную квартиру в новом доме рядом с университетом, отделанную под ключ: ламинатный пол, встроенные шкафы «Командор», французские натяжные потолки, структурные немецкие обои, две лоджии с пластиковыми окнами.

Сто с лишним квадратов отделки «евро», ему много не надо. Ему надо хорошо. Ведь здесь будет жить Пума.

Единственная комната, оформление которой не доверил дизайнеру, была спальня с кроватью в центре. Одну стену сплошь решил забрать зеркалами, впритык к ней полукругом маленький зимний сад в окаймлении гранитных валунов. Пума любит цветы в спальне. В один прекрасный день он введёт её сюда за руку, она и ахнуть не успеет.

Невозможно было звонить, боялся проболтаться, тогда первоначального восторга не получится. Зато потом, когда всё будет готово, она войдёт и воскликнет: «Ах! Ну, Магницкий, такого я от тебя не ожидала!».

Молоденький дизайнер морщился примитивизму современной буржуазии, звал к простоте и функциональности, сыпал культурологическими словечками, однако плетью обуха перешибить не удалось. Кто платит, тот всегда прав, Виктор без особого труда настоял на собственном стиле.

Возле дома появился чёрный внедорожник «лэндкрузер». На нём он привезёт Пуму и сына в их новый дом.

Не отходя от кассы, продал участок с вагончиком.

Оказалось, что на квартале запланировано строительство элитных коттеджей, в результате чего цены резко взыграли. За вагончик с небольшим участком выгадал два с половиной миллиона, поняв, что сад отдал почти бесплатно. Хитрого олигарха Вексельбанта, как и государство, не обманешь. Они тебя – запросто. Но сильно не расстроился: в полуподвальном цоколе своего же дома приобрел тёплый гараж для «крузера», мебелировал квартиру.

А потом позвонил руководитель Трушкин, сообщил, что оппоненты написали отзывы на диссертацию, вполне нормальные, как и полагается приличным людям. Через неделю – в Питер на защиту, покупай билеты! Это вызвало невероятный душевный подъём. Хотя и не слишком, не до конца верилось, что всё это происходит с ним лично. Иногда казалось – с кем-то посторонним, он и не думал возражать, пусть. Так даже удобнее – не кружится голова.

Но нельзя же расстаться с Ниной просто так, уйти, не отблагодарив за долгие годы совместной непростой жизни хотя бы в материальном плане! Он не подлец и не свинья, как она думает.

Виктор показал ей новую квартиру, блестящую машину, пригласил пройтись по магазинам, где Нина выбрала себе три шляпки-мечты, зимнюю норковую шубку, шапочку, сапоги, платья, несколько плащей, в том числе с мехом.

При виде новой жилплощади супруга чуть не расплакалась от счастья и тут же его простила: перетащилась со всеми вещами из общаги в элитную квартиру.

Последнее ужасно расстроило. Магницкий не показал вида, что разбился очередной план грандиозного жизнеустройства, слёг на полдня – больше не было времени. Но, видя радостное лицо супруги, не заметившей его болезни, тяжело вздохнул, попросил кормить Джинку, получившую в своё полное распоряжение одну из двух лоджий, и улетел защищаться в Санкт-Петербург.

После защиты всё равно вернётся к Пуме. К ней и ни к кому больше! Хорошо, что не расхвастался про квартиру, теперь бы она тоже расстроилась, а так даже не узнает. До дня защиты опять не стал звонить, боясь спугнуть удачу, вот приедет совсем уже на белом коне, окончательно и бесповоротно, тогда и разрешится разом их жизнь к обоюдному бесконечному счастью.

Защитился нормально, без громких оваций, но ощущение беспробудного счастья не покинуло его и когда летел обратно.

Теперь у Виктора всего в достатке: машина-шик, гараж-люкс, сам-умный, не хватало только любимой и единственной. Ласкового и нежного зверя по кличке Пума. Он жутко по ней соскучился. Позвонил из аэропорта.

– К тебе можно? Представляешь, только что из Питера… заскочу на пару минут?

– Приезжай, миленький, прямо сейчас. Я жду.

 А что, если взять и остаться с ней сегодня навсегда? Боже, что настанет за счастье, только представишь на секундочку, глаза сами жмурятся в щёлочки!

Проехав по нескольким цветочным магазинам, отыскал роскошную корзину самых невероятных роз, так и не подаренных Пуме прежде, забежал в парикмахерский салон, в центральном, страшно дорогом магазине приобрёл бутылку хорошего вина и коробку шоколадных конфет. Долго выбирал духи.

Красивая куколка-продавщица безропотно протягивала ему одну за другой маленькие пробные флакончики, нанюхался до головокружения, как наркоман, выбрав в конце концов те, которые не имели никакого запаха. Продавщица вежливо благодарила за покупку, в изысканно-заученных выражениях хваля его тонкий вкус. Духи без запаха стоили баснословно дорого.

С корзиной, бутылкой, конфетами вышколенно застыл перед дверью: гладко выбритый, надушенный, немного чуждый самому себе, отмечая со стороны малейшие свои огрехи.

Дверь открылась. Лариса предстала во всём своём великолепии, прежняя девчонка с огромными сияющими глазами, накрашенными и оттого ещё большими, в коротеньком платье, обнажавшем стройные ноги, с раскинутыми в стороны тонкими голыми руками. Сейчас обнимутся, она положит голову ему на грудь. И начнётся наконец-то долгожданная настоящая жизнь.

Они потянулись друг к другу, нежно чмокнулись без объятий. Пума при этом торжественном акте убрала руки за спину. Её новый, чуть иной внешний вид заменил в его памяти прежний, и всё встало на свои места: теперь вот именно эту девушку он и любит.

Дождавшись, пока Виктор оставит подарки на кухонном столе, Пума взяла за руку, провела в комнату и усадила рядом с собой на диван, весь в мягких игрушках. Игрушек так много, что им пришлось притиснуться друг к другу.

– Я так рад видеть тебя!

– А я ждала-ждала звонка, думаю – опять забыл на десять лет.

– Давай немедленно отпразднуем нашу встречу!

Он тронул её за руку. Рука холодная, как лёд, лицо почему-то замкнулось. Не обнял сразу?

– Что случилось?

– Ничего. Только ты не обижайся, ладно?

– Какие могут быть обиды, миленькая? Совсем наоборот, я страшно перед тобой виноват. В тот раз особенно…

– Подожди, хочу сказать: когда ты однажды спрашивал, одна ли я, помнишь? В тот раз сказала неправду. Да, я не замужем, но не одна, и он придёт сюда через сорок минут. Ну, этот человек... Но хочу сказать тебе, у нас ещё много времени, целых сорок минут.

– Понимаю, – по инерции пытаясь обнять её плечи. – Зачем?

– Нет, не понимаешь пока. Дело, видишь ли, в том… у нас с ним будет встреча.

– А человек… ну да, человек…

– Человек, который… помогает мне жить.

– Но ты же говорила, что сама… в банке работаешь…

– А кто бы меня туда устроил?

– Ясно… через сорок минут встреча… я понял. Ладно.

– Да. Но у нас с тобой есть время. Целых сорок минут.

– А потом придёт следующий? Зачем тогда сказала, что одна?

– Я и есть одна. Не замужем.

– Правильно, тот раз ещё не мог понять, как смогла одна, с ребёнком, себе квартиру купить… Но до конца не сообразил… думал, может, родители помогли…

Пума согласно кивнула.

– С квартирой он помог.

– И ты всегда… была не одна? Ах, конечно… Извини, поглупел на старости лет.

– Не расстраивайся, миленький, ну что ты? Он ведь женатый, как и ты. А ребёнок мой от первого мужа, так что не мути воду зря, ладно? Только взбаламутишь.

Пума прижалась к плечу, дотронулась до только что безукоризненно выбритых старательной парикмахершей чувствительных щёк.

– Зачем расстраиваться? Не расстраивайся, пожалуйста, а то я тоже заплачу. Хочешь, чтобы я разрыдалась перед тобой сейчас из-за своей судьбы?

– Нет, не надо, ладно, пойду. Мне пора.

– Почему? У нас ещё есть время, я так ждала тебя, готовилась… Он же через сорок минут придёт только.

Магницкий резко вскочил с дивана, направился в прихожую. Лариса догнала его, пытаясь на ходу пристроить голову на груди. Виктор остановился, выпрямился, чтобы ей было удобнее, но не чувствовал ничего, только холодные пальчики на своей до неприличия горячей шее.

– Как тогда? – спросил, вымученно усмехнувшись.

– Да, да, я хочу, чтобы тебе было хорошо. Не понимаю, зачем уходить, когда у нас есть время. Что ты как маленький, в конце-то концов?

– Нет, извини, пойду.

– Ну вот, опять двадцать пять, одно и то же. А впрочем, поступай как знаешь, хотя мне будет очень жаль. – Убрала голову, прошла к столу. –Тогда забирай это. Он приносит с собой.

– Нет, это для тебя. Вам пригодится.

– И цветы?

– А куда мне их опять девать?

Пума задумчиво убрала вино в холодильник.

– Всё-таки не понимаю, зачем уходить? У нас столько времени пропадает.

– Ничего. В другой раз как-нибудь. Пока!

Магницкий шагнул на площадку, быстро выскочил из подъезда, будто не хватало воздуха для дыхания. Пума осталась стоять в дверях, приложив руки к груди, неизвестно кому повторяя вполголоса: «И что убежал? Как будто не понимает ничего в жизни, самому уже сорок, а как мальчик шестнадцатилетний обижается. Мог бы остаться… времени достаточно. Чего обижаться? Раз жизнь так сложилась?».

 

61.

 

Хотя Магницкий защитился не по институтской тематике, сразу после возвращения его вызвал Орало, и для «нашего старого бойца» нашлась ставка старшего научного сотрудника.

Более того, предложили собственную тематику и возможность взять под неё двух человек, Виктор тут же назвал Тимофея и Оксану. В банк девушку что-то не берут, очевидно, родительский блат оказался недостаточно сильным.

Это предполагало удвоение работы для молодых людей, а то при лёгкой жизни они начинают заниматься чёрт знает чем.

Вот, к примеру, стоит Магницкий у того окна, на том самом заветном месте, откуда Оксана любит плескать чай на пиджак начальства, пьёт чёрный горячий кофе, и смотрит рассеянно перед собой, думая о Пуме.

В это самое время программистка подходит к столу мэнээса Тимофея с какой-то бумажкой, кладёт её перед ним, наклоняется, поставив ладони на стол, и смотрит в бумажку, забывчиво крутя талией туда-сюда, сюда-туда.

Но мэнээс нынче тоже пошёл хитрый: уткнулся в компьютер и работает, как ни в чём не бывало. Оксана хмурится на бумажку ещё секунду, резко разгибается и так разворачивается, что юбка с разрезом хлещет назад, открывая белую ногу и даже выше. Ничего себе ножка!

Программистка резво убегает на место, Тимофей провожает её взглядом.

Магницкий отвернулся к окну.

Нет, Оксану следует загрузить основательно, по самые уши. Он, Магницкий, вон какой умница, небось, а пашет и пашет. Не даёт себе роздыха ни на час. Кофе пивнул у окошка – и снова за стол, строчить иногда авторучкой, но чаще пальчиками по клавиатуре компьютера.

Даже на обед не ходит в последнее время. Когда Оксана силком отдирает Тимофея от компьютера и строем уводит в столовую, он оглядывается по сторонам и быстро набирает телефонный номер. Потом так же быстро кладёт трубку на место и битый обеденный час смотрит на неё гипнотическим взором, словно ожидает неизвестно какого волшебства, вроде звонка Пумы.

А с чего Пума вдруг позвонит? То-то и оно, что не с чего. Поэтому остаётся ждать волшебства.

Первую лекцию семинара, начавшегося в октябре месяце, Магницкий прочёл вполне удовлетворительно, на твёрдую четвёрку, на второй случилось непредвиденное событие: взглядом столкнулся с Пумой, совсем молодой, как тогда, летним днём в комнате у Забавы, когда она положила ему голову на грудь, и чуть не вскрикнул радостно: «Ты как здесь очутилась?».

Рот открыл или не закрыл, поперхнулся, уставившись на новенькую студентку, явно пропустившую первое занятие. Вылитая Лариска, просто один в один, полный двойник во временном пространстве, за исключением самой малости – цвета волос. Студентка – блондинка, но что для девушек цвет волос? Явно не принципиальный вопрос.

Виктор подумал, что надо будет попросить её перекраситься в брюнетку – для полноты ощущений, пообещав за одно это поставить зачёт автоматом.

– Так-так-так, – сказал он, подходя к Пуме-2 и останавливаясь, – вижу новые лица, попрошу представиться.

Пуме-2 пришлось встать. Проделала она это изящно и без малейшего следа виноватости на лице.

Роста студентка оказалась точно пуминого, и фигура та же: худенькая, с угловатыми плечами.

«Залетел. Сейчас скажет: “Лариса”, и я сойду с ума».

– Шапошникова Рита, – сказала Пума-2, по-прежнему не стесняясь пронзительного взгляда Магницкого, – я не была на первом занятии, потому что болела гриппом. Справку отдала старосте.

«Рита, Рита, Рита», – прислушивался к имени Магницкий. – Что за чертовщина?

– Хорошо, садитесь.

Бросился к доске, написал имя студентки прописью, прикрывая его от всех спиной, чтобы народ не углядел, чем он там занимается.

Аудитория решила, что преподаватель уже черкает заголовок очередной теоремы, зашелестела тетрадями, защёлкала ручками, раздались обычные вопросы: какое сегодня число, нет ли у кого листочка, а он расширенными зрачками впился в написанное имя: Puma, если читать латинскими буквами, получалось «Пума».

– Нам не видно, отойдите, пожалуйста, – раздался голос старосты.

Быстро стёр имя, повернулся к аудитории с насильственной улыбкой:

– Так, идея одна проскакала мимо. – И энергично: – Ну-с, приступим к занятию.

Зря пыжился. Лекция пошла насмарку. То и дело сталкивался с огромными вопросительными пумиными глазами, обмирал, то и дело терял нить рассуждений, сердясь на себя: «Что за идиот?».

Снова жить не может без Пумы? Непонятно только – первой, или теперь второй. Не приведи господь влипнуть в историю со студенткой, все они наперечёт, истории эти, и составляют декамероновский альманах университетского жизнерадостного эпоса, попадать в который себе дороже. Через пятьдесят лет после смерти будут рассказывать весёлые анекдоты, а ты давай, там, в гробу, крутись по-шустрому.

Плюнуть на семинар?

Семинаристы, а здесь в основном девушки, вопросительно поглядывают на замолкшего препода. Для них он уже почти мэтр, во всяком случае достопримечательность, ещё бы: доказал классическую теорему, и теперь она носит его фамилию, как жена. Говорят также, что владелец шикарного загородного дома с бассейном и зимним садом, ездит на крутом чёрном внедорожнике – все видели, привёз из загранкомандировки. Жаль, что женат, а так… совсем молодой, и наверняка будущее светило.

Бросить семинар? Не дождётесь!

Последнее относилось к незнакомой Рите с такими знакомыми глазами.

Следующее занятие Магницкий готовил, будто выступление на международном конгрессе, читал так, что сам себе завидовал, а семинаристы строчили с открытыми ртами. А вот знайте наших!

Единственной неприятностью являлось осознание тяжкого компромата: студентка Шапошникова начинает олицетворять для него молодую Пуму, и, стало быть, дело пахнет керосином.

После занятия она попросила личного разговора.

Магницкий согласился с неохотой:

– Я на работу в институт бегу, может, на пути переговорим?

– Хорошо. Я хочу просить вас, Виктор Фёдорович, стать моим дипломным руководителем.

– У вас давным-давно должен быть научный руководитель. На данный момент имеется таковой?

– Да, есть, Черкизов.

– Ну вот, доктор наук, что вам ещё?

Рита Шапошникова посмотрела откровенными глазами и сказала:

– Вас.

Когда говорят такое прямо в глаза, это, конечно, наглость, но наглость приятная и обезоруживающая.

– Он нам ничего не читает, – продолжала настырная девица. – А мне очень понравилось, как вы даёте материал, все девчонки тоже в восторге, и все хотят к вам в дипломницы проситься, но я первая решилась.

Так приходит сомнительная слава дамского угодника. Магницкий понял, что не сможет отказать ей ни в чём. Это как транс, вызванный цыганкой, остановившей тебя посередь улицы. Снимаешь и безвольно расстаёшься с обручальным кольцом, деньгами, впрочем, бумажника она никогда не возьмёт, лишь хранящиеся в нём деньги и драгоценности с тела.

Эта заберёт всё.

– Хорошо, я не против вашей кандидатуры, при условии, если сами согласуете с Черкизовым, который, учтите, является моим непосредственным начальством, а также решите вопрос в деканате. Остальным желающим передайте, что одной дипломницы для меня будет вполне достаточно.

– Передам, – блеснула очаровательной улыбкой Рита, – а с Черкизовым я уже договорилась. Я ему прямо так и сказала. Это ваша машина? Отличная штучка!

– Штучка ещё та.

 

62.

 

– Можно войти? – спросил Магницкий приторным тенорком, нежно отворяя дверь черкизовского кабинета.

– Вход воспрещается! – последовал грозный отклик руководителя.

Кого другого он, может быть, и остановил, только не подчинённых, воспитанных в суровых условиях остапо-бендеровских традиций.

– Оросим сладостными слезами радости насиженное место встреч, – завернул Виктор, выщёлкивая пальцами танец тарантеллу.

И просунул щёку и один глаз в кабинет.

– Посторонним лицам вход воспрещается! – раненым зверем проревел Черкизов.

 «Ишь ты, переживает человек», – жалостливо сочувствовал подчинённый, но вслух, напротив, стал глумиться:

– Где тут постороннее лицо? Ну? Меня кадры знают! Поклёп на старших научных сотрудников, а в отношении руководителей фундаментальных тем стратегического оборонного направления – так просто средневековое изуверство. Прошу понять правильно: у меня пропуск есть. Это раз. Орало со мной сегодня за руку поздоровался. Это два…

– Хода нет! – упорствовал начальник отдела в своём ретроградстве.

– Волюнтаризм зарвавшихся руководителей среднего звена пресечём в корне! – Магницкий с грохотом распнул створки. – Молодым везде у нас дорога! Разве не так?

– Без доклада не входить!

– Доложусь позже!!

– Приём окончен!

– Обойдёмся без чайных церемоний, свои же люди. У нас теперь общая дипломница. Одна на двоих!

– Не ори, дурак, люди подумают чёрт те что. Своим посещением ты мешаешь мне, почти государственному человеку. Закрой двери.

– С какой стороны? Чем прогневал тебя, о солнцеликий?

– Студентку-отличницу увёл, красавицу, умницу.

– Которая Рита? Та, которая? Она сама пришла.

– Да не ври ты, не ври! Человек у меня курсовую сделал, и какую курсовую! А ты чем будешь с ней заниматься? Теоремой Кузьмича-Магницкого?

– Вы заставляете меня бурно краснеть.

– Когда доживёшь до преклонного возраста, узнаешь, каково расставаться с перспективными учениками – продолжателями научного рода.

– А с ученицами-продолжательницами рода человеческого? Ой, когда стану доктором-профессором с плешивой лысиной, возымею в качестве учениц исключительно аспиранток много старше тридцати лет. Нет, даже сорока, вот те крест! Никаких студенток, юностью погибшей клянусь!

– Негодяй! Помню я ваши с Забавой штучки! Ох, помню! И даже знаю, отчего тебе, неверный, приглянулась Рита. Из-за Пумы! Разве нет?

– Какая такая Пума?

– Та самая, за которой ты принародно выскакивал из окна со второго этажа. В то самое время, когда окном ниже шло производственное совещание!

– Да боже мой, не хотел я вашей Риты! Зачем мне лишние хлопоты? Принял с большой неохотой, только после того, как сказала, что вы от неё отказались и ей, бедной, совершенно некуда приткнуться до диплома.

– Даже так? Тогда ладно, забирай, не жалко. Не люблю вруш.

– Кого, её или меня не любите?

– Обоих.

– Могу возвернуть в трёхдневный срок.

– Поздно, я первый сказал.

– А, в смысле ты начальник – я дурак?

– Да будет так всегда!

– Аминь!

– Но в деканате зафиксируйте смену научного руководства. За чужие грехи отвечать не собираюсь. Свободен!

 

В воскресенье чета Магницких отправилась на новеньком блестящем автомобиле по магазинам совершать покупки.

 Удовольствие от управления машиной в некой мере компенсировало Виктору времяпребывание внутри магазинов. Нинино же лицо и фигура изображали двойное удовольствие.

Во-первых, от посещения магазинов с толстым кошельком в кармане, когда не нужно экономить каждую несчастную копейку, искать самый дешёвый и дрянной продукт, а должно покупать только самое лучшее, презрев цену. А во-вторых, сидя на высоком сиденье, она могла при среднем росте поглядывать на всех прочих через защищающее её тонированное стекло, как на пигмеев. Про пешеходов на тротуарах и говорить нечего. Эти люди как бы не существуют для красивой дамы из чёрного джипа.

Последним навестили оптовый рынок, откуда вывезли тележку продуктов, набив полный багажник.

Нина села в машину.

Виктор красиво вырулил со стоянки на проезжую часть дороги, где тормознул столь резко, что сзади в них чуть не въехал, противно визжа, маршрутный автобус.

Важная Нинель сидела бледнее питерской ночи.

С открытым ртом, не обращая внимания на мат, нёсшийся из окна водителя автобуса, Магницкий смотрел как раз на тротуар, по которому шла Пума, держа за руку мальчика. Самым удивительным во всей этой картинке было именно лицо мальчика. Оно не походило на фотографию, предъявленную Пумой для опознания. Ни в малейшей степени, уж скорее мальчик походил на него, Виктора, чем на того, фотографического. Откуда?

– И долго мы будем стоять? – спросила Нина с признаком нервной зевоты в голосе.

– Сейчас, вот переставлю ноги, опять перепутал газ с тормозом. Дурная машина этот «лэндкрузер». Эх, то ли дело был «Москвич»!

По возвращении домой все принялись мерить обновки. Начиная с Машки и оканчивая Виктором, лишь Джина сидела настороженная, глядя, как члены её семейства превращаются в посторонних лиц. Ей это не нравилось. А обед ничего, понравился. Расправилась с ним на лоджии в пять минут и заявилась в столовую, где трапеза с мороженым и фруктами только начиналась.

Джине строго-настрого запрещалось входить сюда. Она рухнула на пороге в дверях, вытянув одну переднюю лапу на запретную территорию.

– Джина, – обратился строго Виктор, – опять испытываешь моё терпение? Привяжу в лоджии, тогда узнаешь, где раки зимуют.

Джина приветливо стукнула хвостом, но лапу не убрала.

– Не разговаривай с ней, а то прибежит к столу. Она съела свой обед?

– Две чашки. Теперь фруктов хочет. Можно, я ей грушу дам?

– Из-за стола ничего не давай.

– Я отнесу в комнату конфету и грушу.

Машка выбежала из столовой, Джинка за ней.

– Не забудь помыть потом руки, – сказала вслед Нина. Отложила вилку, вытерла салфеткой губы и, сделав участливое лицо, спросила Виктора: – Снова та женщина? Чуть не убились сегодня из-за неё.

– Та.

Нина удовлетворённо кивнула.

– Я так и поняла. Ну что же, если хочешь, давай разведёмся. Хочешь?

Муж озадаченно глянул в большое пластиковое окно. Пребывая в этой квартире, ему постоянно кажется, что он находится не у себя дома, в лучшем случае – на работе, или даже где-то в другом городе, на банкете, после ответственного совещания.

– Посмотрим.

– Отчего бы нам действительно не развестись? – начала размышлять вслух Нина голосом рассудительного взрослого человека, при этом разглядывая Магницкого по-доброму, как бы представляя, что будет, если он получит длительный отпуск от семейной жизни. – Уходи, я тебя отпускаю, – продолжает, мечтая уже не за Магницкого, а за себя.

– Куда?

– К ней. Квартиру оставишь мне, машина и гараж твои. Так во всех нормальных семьях раздел производят.

В последнее время Нина очень похорошела, частенько посещает дамские салоны, следит за собой, модно одевается, большие деньги пошли ей на пользу.

– С такой квартирой быстро замуж выскочишь.

– Уж, конечно, в девках не засижусь. Или, думаешь, никто не возьмёт?

– Возьмёт, возьмёт.

– Запросто. И очень скоро несчастной одиночкой, ежевечерне вздыхающей о кинувшем ея муже, не буду. Набегут, только помани, от претендентов отбоя не будет.

– Знаю я этих претендентов, сплошь престарелые маразматики, накушавшиеся виагры, а первый припрётся твой любимый научный руководитель.

– Вот о нём никто не может сказать ничего плохого, так что можешь не ревновать.

Магницкий раздражённо отмахнулся.

– Сколько десятков лет у него диссертацию пишешь? Ладно, молчу, живи, как хочешь, и с кем хочешь, меня это не волнует!

– Подлец!

– Проходили, второгодница.

 О грядущем новом замужестве Нина говорила как о деле практически решённом, будто у неё давно имеется претендент, что ждёт не дождётся своего часа вселения в новую четырёхкомнатную квартиру.

Не то чтобы Магницкому жаль расставаться с жилплощадью ради любви или боязно перейти существовать в тёплый благоустроенный гараж. Некоторые разведённые мужья, вполне, кстати, приличные люди, годами живут в своих гаражах, и ничего, не жалуются. Много лучше строительного вагончика: водопровод с канализацией имеется, центральное отопление тоже.

Но если уходить, то к Пуме… и мальчику. А как же благодетель? Придётся уходить на время… посещений на сорок минут? Или сорок минут – Виктору, а тому больше времени полагается? И он один, или их несколько? Насколько дорог благодетель Пуме не как поставщик материальных ценностей, а как мужчина? В состоянии она будет отказаться от даровых благ и жить в некомфортном труде? Или нет? А вдруг привыкла навсегда к такой разнообразной жизни? Что тогда делать?

Виктор смотрел на жену пустыми глазами, ничего не отвечая. Нина решила, что он полностью раскаялся, хочет заключить мировую, но, как всегда, не знает, с чего начать.

Муж, однако, тяжело вздохнув, проследовал мимо жены искать по квартире или Джину, или Марию, нашел обеих и расхохотался: Машка привязала к Джининой башке Нинину новую шляпочку, которой та собиралась назавтра уничтожить всю женскую часть кафедры, спалить в огне жгучей зависти, как из огнемёта, и Джина жеманничала напропалую, сдвинув её лапой набекрень.

На общий хохот прибежала Нина.

И началось!

 

63.

 

В рабочей комнате концентрируется жуткая тишина.

С раннего утра Магницкий притащил из институтской библиотеки целую гору отчётов по «новой» тематике, которую ему подсунул Орало в качестве руководящего подарка. Тематика эта корнями уходит в седую древность, когда текст печатали на пишущих машинках, а считали на электрических арифмометрах.

Желая узнать всё, что было придумано и сделано его выдающимися предшественниками, Виктор закопался в эту навозную кучу в поисках жемчуга с ручками-ножками, до обеда листал том за томом, и постепенно начал понимать, что сделано немного и едва ли что ещё можно здесь сотворить, кроме очередных годовых и ежеквартальных отчётов, составляющих гималаи гроссбухов в тяжеленных негорючих переплётах.

Попробуй, скажи новое слово, когда этакое понаписано! Леонардо да Винчи – и тот, пожалуй, почитал бы, почитал – плюнул, пошёл проектировать винт для античной мясорубки или вертолёта. Да точно бы плюнул, что с него взять? Гений.

А Магницкий сиди, листай, да ещё читай этакую галиматью многотомную. Умели некоторые товарищи писать ни о чём и помногу, к тому же отлично знали правила нормоконтроля. Вот и писали из месяца в месяц, из года в год, получая из бюджета очень приличные зарплаты.

Пока по многолетнему отсутствию каких бы то ни было реальных результатов тему не закрыли.

Теперь у Орала появился новый теоретик, которого желательно проверить в деле, для начала дав погрызть железными зубами старый добрый орешек, который суть явная каменюка горно-кристаллических пород.

Орало всегда любил озадачивать молодёжь. Ныне у него все подряд – молодёжь, и такой простор для озадачивания открылся, что только успевай руками маши, открывая новые горизонты!

Виктор захлопнул очередной том, не долистав до конца. Отчего такая жуткая тишина? Ага, Оксана не трещит по телефону, ясненько. А где мы в таком случае? Сидим парочкой с Тимофеем и смотрим в компьютер? Понятненько. Тимофей решил ввести девушку в курс святого научного дела – и вот, начало положено. Дай бог, дай бог.

Но отчего у Оксаны глаза просветлённые, как у девы Марии в момент объявления о непорочном зачатии, а у Тимофея тупые-претупые? И чего это они так близко уселись, ещё чуть-чуть – и обнимутся мне здесь. Явно под столом за руки взялись.

Он прочистил горло продолжительным погмыкиванием, после чего запел с намёком, громко: «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропа-а-а-а-сть поодиночке!».

Пропащее дело. Женятся-то, может, и не скоро женятся, а Оксана точно сразу забеременеет, ишь, глаза какие, шибко ждущие, м-да, забеременеет, значица, потом родит – и нет вам специалиста на три года. Чего ей сейчас азы втолковывать, когда через три года абсолютно всё сменится – и тема, и программы… Впрочем, и теперь о работе не думают ни тот, ни другая, как они прежде с Пумой: наступило резкое умопомешательство на фоне обострения чувств. Ну и ладно, что теперь, одна работа, что ли, в жизни? Не в работе счастье, братцы, ох, не в работе!

Вдруг в комнату ни с того ни с сего вошла студентка Рита.

– Здравствуйте!

«Но и без работы полного счастья нет», – подвёл итоги шестиминутного размышления Магницкий и с видом подающего замечательно большие надежды начальника озадаченно наморщил лоб:

– Вы как здесь очутились?

– А мне Черкизов давно пропуск оформил, я тут не первый раз. Вам принесла для ознакомления свою курсовую. Почитаете?

– Давайте, посмотрим, – не слишком довольным тоном согласился Магницкий, критически оглядывая груду не пролистанной литературы с трудовыми институтскими плодами.

Рита сняла плащ, повесила на вешалку, причесалась у маленького криво висящего зеркала, взяла себе стул и уселась рядом с шефом, после чего аккуратно положила перед его носом свою работу.

Магницкий, несколько потеснившись, принялся листать курсовую, как предыдущие отчёты, с той же скоростью, даже зевнул по привычке, но вдруг затормозился, вернулся к началу, стал быстро и внимательно читать.

Чувствовалась черкизовская рука: по форме мысли, но не по содержанию. А содержание и было в данном случае превалирующей стороной. Итак, рука черкизовская, а голова студентки Риты Шапошниковой, и какая голова, ой-ёй-ёй, прямо золотая. Виктор влюблённо посмотрел на загорелый лоб девушки и сделал удивлённые глаза.

Лоб мигом среагировал: причудливо наморщился, однако Магницкий удержался от комментариев, продолжил чтение.

Да, вот такая умница сорока лет ждать не станет, как он, эта быстро защитится, два удара от борта: кандидатская, докторская – и партия сделана. Ну что за извилины, а? Эх, мне бы такие, загляденье просто. И станет краса-девица научным светилом, сие совмещение ныне приветствуется и даже поощряется на высших уровнях. Так что впереди нас ждёт блестящая карьера при поддержке сильного шефа, разумеется, вроде Черкизова. Даже Черкизов для неё маловат.

И тут вдруг его ноги под столом коснулось её колено и сразу отпрянуло.

Нет, нет, увы, не всё так просто. Начнутся скоро любови у девушки, первая, вторая, третья, там беременность, аборт, не дай бог, неудачное замужество, или, ещё того хуже, счастливый брак, родится ребёнок, – Магницкий зевнул, – второй, – пролистнул сразу пять страниц, но не стал возвращаться (какая разница?) – и только годам этак к сорока, не ранее, расхлебавшись с делами семейными, автор попытается вернуться к реальным делам. И хорошо, если защитится, но, скорее, нет, голова уже не та будет. В нормоконтроль отправят работать али в бухгалтерию определят. Куда весь блеск денется? Мишурой осыпется.

– Хорошо, – молвил Магницкий, с некоторой грустью захлопнув курсовую, лишь чуть осмотрев заключение и выводы, – очень хорошо. Просто великолепно. Честно говоря, не ожидал от вас такого… труда. Вижу, Черкизов держал под неусыпным контролем, бездельничать не давал.

Рита радостно кивнула и потупилась низко-низко, совсем как Пума.

– Задел на диплом отличный. И вообще, мне кажется, вы имеете большие данные вот здесь, – постучал себя по виску. – Меня это не может не радовать, с одной стороны, но с другой – всё же обязан довести до вашего сведения, что вам бы лучше с точки зрения перспективы иметь в качестве руководителя Черкизова, ибо он доктор наук и во много раз сильнее меня организационно. После защиты диплома непременно возьмёт вас к себе в аспирантуру.

– Он и так возьмёт, – в голосе Риты нет ни капли сомнения, – а руководителем дипломной работы будете вы.

«Зараза. А вот захочу и верну тебя назад Черкизову, тогда посмотрим. На фиг мне это счастье?»

Но в том-то и дело, что счастье нужно всем. Хоть немножко, хоть посидеть рядом пару раз… в неделю. Посмотреть на знакомые черты – и то хлеб.

– У вас обед с двенадцати? – Рита глянула на часики.

– С двенадцати, с двенадцати, – подскочила Оксана, – Тимофей, чего расселся, уже десять минут как наше время.

– Успеем!

– Идём живо, не сиди столбешником! Прогресс – чемпион!

Оксана вытащила Тимофея и утянула за собой, нежно помогая напялить кепку.

– На улице так хорошо сегодня, свежо, листья в парках ворохами лежат. Красота!

– Вы и в парке успели погулять?

– Нет, не была, но догадываюсь. Второе бабье лето пришло в конце октября. Виктор Фёдорович, а поедемте обедать на природу!

– Шашлыки жарить?

– Есть маленький ресторанчик на выезде из города, прямо в лесу стоит, там очень дёшево, а за себя я всегда сама плачу. Зато природа какая! Вот увидите!

– Раз сами за себя платите, поехали. Бензин тоже оплатим?

– А сколько ваш автомобиль ест на сотню километров?

– Что, так далеко ехать?

– Да нет, от поста ГАИ сразу вправо и триста метров всего. Там чудная красота!

– Ладно, забирайте свою курсовую. Пойдём, в первый и последний раз, ибо скажу вам, Рита, что научный руководитель не должен со своей студенткой на природу ездить. Тем более в лесной ресторан. Это аморально с любой точки зрения.

– Почему? Мы с Черкизовым даже в городском парке на скамейке пепси пили из горлышек.

– Эх, Черкизов, Черкизов, развращает помаленьку молодёжь. А как начинал…

– Нет, он хороший человек.

– Что же вздумали его заменить?

Рита вдруг замолчала и сделала осторожное лицо, будто приблизилась к некой грани. Молчала до самого поста ГАИ, увидев его, сказала:

– Вот теперь вправо поворачивайте… Черкизов очень хороший человек, а вы – талантливый.

Да, умеет девушка. Смешно противоречить доказывая собственную бездарность.

 

64.

 

На лесной опушке, возле бревенчатого теремка, стилизованного под сказочную избушку Бабы-Яги, и с вывеской: «Глухомань», но банкоматом на входе, под корявой огромной елью стояла белая семёрка Забавы.

Итак, первый ход сделали белые, получив тем самым оперативный простор, чтобы иронизировать ежедневно, как «кто-то, не будем указывать пальцами, возит студенток налево в ресторан даже на обеденный перерыв, чего наши люди себе позволить не могут».

Магницкий мгновенно заподозрил Риту в договорных отношениях с Забавой, посмотрел на неё пристально, но та ответила таким наивно-прямым взглядом: «Здорово здесь, правда?», что Виктор лишь пробормотал себе под нос: «Посмотрим, кого ты привёз, старый донжуан», – и двинулся вперёд тяжеленной походкой Командора.

Стеклянные створки избушки распахнулись в автоматическом режиме.

В местной «Глухомани» пропагандировалось самообслуживание.

 За столиком в углу сидели с загадочными лицами Забава и Мила. Магницкий сделал вид, что не замечает их, купил две порции брусничного пирога и клюквенный кисель, хотел было занять соседний столик, но, проходя с подносом, не выдержал, глянул – и попался: Мила подмигнула ему, а Забава, смерив взглядом Риту, и особенно – длину её ног, вскричал:

– Не отрываться от коллектива, просим к нашему шалашу!

– У вас тут, случайно, не рай? – уточнил на всякий случай Виктор. – А то мы можем не подойти по морально-этическим качествам и отдельно расположиться на обычных местах. У нас-то самый обыкновенный обеденный перерыв, прошу учесть правильно.

– Знаем, знаем ваш перерыв, – возликовал Бориска тому, что заставил Магницкого оправдываться, – а ещё клялся как-то: налево рулить ни в жисть не буду, да ни ногой, ни рукой, голову сулил на отсечение, а вот и пожалуйста. Грош цена всем клятвам. Садись рядом, чего теперь, раз в нашем полку прибыло!

– Вы же сами утром мне про этот ресторанчик рассказали, – покраснела Рита.

– Приглашал, небось? – заинтересовался Магницкий. – Вы с данным гражданином, Рита, поосторожней будьте, это вам не отец родной Черкизов.

– Ну, так, завуалированно. Больше расписывал природу и пироги с зайчатиной.

– Старый волчара…

– Он по согласованию со мной удочки закинул, вас же просто так за уши не вытащишь пообедать нормально, некогда будет, – объяснила Мила, – а парочкой – все сразу согласными делаются.

Виктор откусил кусок брусничного пирога, который оказался очень приятным на вкус, да к тому же и свежим.

– Здесь действительно неплохо кормят.

Но Боря не успокаивался:

– А я вот на днях видел замечательную картину в городе, как возле «Пассажа» ты в свой вездеход дамочку подсаживал. Ах, какая женщина! Песня! Шляпка, боже мой, что за шляпка, просто мадам Бовари. Я бы тоже не устоял.

– В светлом плаще, отороченном мехом рыси? Моя жена Нина, желающие могут прийти в гости, удостовериться.

– Умри, – сказала Мила начальству, – он тебя сделал.

 – Зато Черкизов переживает, что ученица от него ушла, валерианку на работе принимать начал, – не сдавался Забава, обращаясь уже к Рите, – говорят, больно вы перспективная студентка будете.

 Кто говорит?

Мила кивнула на партнёра.

– Вот он, Забава, непреходящий начальник нашего сектора. Он любит перспективных выдвигать, я ведь по молодости лет тоже числилась в перспективных. И Магницкий. Этот вообще убежал от блестящих перспектив куда подальше – мороженым торговать. И вас в перспективных будут числить до поры до времени.

– Не слушайте глупую бабу, Риточка. Я лично сам давно бесперспективный, старый и глупый, зачем мне нужны рядом перспективные? Комплексы в себе развивать? Я глупых люблю по старости моих лет всё больше и больше, – Борис обнял Милу, – они точно не подведут. А перспективный у нас нынче товарищ Магницкий, друг забулдыжной юности, Орало на него ставку делает как на будущего главного теоретика. Так что его и держитесь, Риточка, он у вас быстро ошибку найдёт, если что.

– Скажи за это спасибо.

– Спасибо, и что дальше? Мой поезд давно ту-ту, ибо «единожды солгавший, кто тебе поверит?». Ну, девушки, погуляем на природе?

На свежем воздухе Забава грустно смерил взглядом пропорцию между «Крузером» и «Жигулями».

– Сразу видно, кто из нас перспективен по жизни, чистый материальный эквивалент налицо, а значит, вам направо, нам налево, погуляем раздельно, господа молодые и перспективные.

Рита с Магницким пошли по узкой асфальтовой дорожке, усеянной жёлтыми пихтовыми иголками.

– Хорошо здесь, правда? – спросила Рита, беря Магницкого под руку.

– Да, воздух свежий, пирог с брусникой вкусный, девушка молодая, красивая, неплохо всё складывается сегодня с утра. Но что буду говорить жене вечером, ещё не придумал. Может, подскажете?

– Вы ничего не говорите.

– Почему? Были замужем, знаете?

– Потому что очевидно – не скажете.

– Точно, сказать – не скажу, и без того узнают. Джинка будет злиться, собака моя.

– Ой, а какой породы? У меня Макс – спаниель.

– Нет, нам с вами не суждено быть вместе, мы – кавказская овчарка. Рост очень большой, нюх не феноменальный, но не хуже, чем у домашнего спаниеля, во всяком случае, всегда знает, с кем хозяин общался на природе, и если что не так, типа пахнет сигаретным дымом и пивом, то ворчит противным мужским басом.

– Я не курю. Ваш приятель Забава тоже женатый, а с сослуживицей вместе обедают – и ничего, нормальные товарищеские отношения.

– С Милой? Да они любовники со столетним стажем, почти супруги, у них отношения крепче семейных уз.

Рита испуганно оглянулась.

– Неужели правда?

– Шучу, понятное дело.

– Вам сейчас новую тему дали? А можно я по ней буду диплом писать?

– Нет, дипломом рисковать не стоит. Пишите по прежней теме, где я помогу, где Черкизов подскажет, его со счетов сбрасывать не надо, он человечнейший человек, в беде всегда выручит. Новая тематика на самом деле очень старая, и двадцать лет подряд никакой отдачи не приносила, кроме пудовых отчётов. На моём столе фолианты заметили? Это и есть новая тема, описанная за многие лета со всех сторон. Да под столом ещё сколько валяется. Развивайте курсовую работу в дипломную, ну разве экспериментальные данные можно посмотреть, если интересно.

– Можно, я прямо сегодня начну читать? Пока время есть свободное?

– Тогда поехали. В бар ещё заглянем, я возьму пива для Черкизова, видел там «Стрелецкое». Черкизов им от хандры лечится. Вот, пожалуйста, Забава уже уехал, бережёт человек рабочее время, а мы про него напраслину выдумали.

Рита глянула с упрёком, и от знакомого выражения ком подошёл к горлу.

Магницкий открыл перед ней дверцу. Когда девушка уселась, предложил пристегнуться, и, впрыгнув за руль, погнал, благо, гаишный пост быстро исчез из виду.

Глядя, как она устроилась рядышком за его столом, уткнувшись в большие листы, Магницкий мысленно согласился с выводом новейшей психологии, что женщины более усидчивый народ, особенно если усаживаются на место своего научного руководителя или подле него в непосредственной близи, совсем-совсем рядышком, так, что бедному начальству неудобно делается зевнуть как следует в своё удовольствие от написанной в отчёте галиматьи.

– Читайте, Рита, и запоминайте, как не надо работать.

– Но вы же читаете.

– Хо, так я на работе! Мне за это деньги платят. Я обязан данное словоблудие проштудировать, но потом доказать товарищу Орало на пальцах, что не таким путём мы пойдём и не такой дорогой поедем.

– А вас не попросят? В смысле – не уволят вместе с нами? – деловито поинтересовалась Оксана. – Мне ещё рано увольняться.

– Орало-то? Не должен. Поорёт для порядка часа два, не без этого, ну, выгонит из кабинета, может, даже взашей, но должен же кто-то когда-то прямо ему сказать: лапша всё это, товарищ директор. Нынче я самый подходящий кандидат. Ясно?

В комнату заглянул Черкизов, обвёл присутствующих жёлтыми глазами усопшего на зимней дороге суслика, сначала парочку Тимофей-Оксана, затем сладкую парочку Виктор-Рита, мгновенно осунулся ещё больше и, кашлянув, обречённо пропал в коридорном небытии, не молвив слова на прощание.

Магницкий тотчас бросил отчёт, резвенько сгонял к машине за сумкой с пивом, тихой сапой проник в кабинет шефа, сопроводив своё явление на пороге апартаментов мелодичным позвякиванием.

– Лекарство принёс, – сказал он соболезнующе, подсаживаясь к руководящему столу почти так же скромно, как Рита к его собственному.

Единственная разница: Рита сбоку села, неудобно скрутившись в талии под углом девяносто градусов: ноги в одну сторону, грудь в другую, да ей что, она гибкая, а он человек в летах и, не колеблясь, занял позицию прямую – супротив черкизовского вялого лица, так гораздо проще будет употреблять лекарство, глядя глаза в глаза. Разговор надо вести сопроводительный с доктором технических наук.

– От чего?

– От желтухи. У тебя глаза жёлтые, значит, желтуха начинается, требуется её вирус из печени срочно выгонять.

– Чем?

– Ясное дело, не аскорбинкой. Чем ещё печень чистить таким маринованным людям, как мы с тобой?

Магницкий начал выставлять бутылки на стол, но больной отмахнулся, кутаясь в шарф.

– Прогрессируешь?

– Не топят, черти, простыл я. Дома тоже холодно. И вообще – старость не радость.

– И её полечим, старость твою, заодним. Лучше пива от старости лекарства нет никакого, особенно в рабочее время, если закрыть кабинет на ключ и пить тихо, деликатно, будто сидим на скамеечке в Одессе, прямо на берегу моря.

Виктор достал из офисной мебели небольшие пивные кружки и приступил к церемонии, рассыпав на блюдечко подсоленных арахисовых орешков.

– Врежем по простуде.

Черкизов высморкался и без всякого выражения выпил. Ослабил шарф.

– Нет, не помогает. Как затычка внутри сидит: ни вздохнуть, ни охнуть.

– Так не сразу дело делается, погоди, посиди, подумай.

– Душа у меня болит.

– Да? Это серьёзно. Душу также следует пивом лечить, – Магницкий наплескал следующую порцию, слизнул пену со своей кружки. – Хороший у тебя кабинет, большой!

– Что, занять хочешь?

– Идея! Точно, у нас площадей даже меньше твоего, а сидим втроём. Сейчас вон ещё Рита присоседилась за мой стол. Знакомится с новой-старой тематикой. А что? Допуск у неё есть, я проверил.

Черкизов снова начал наматывать шарф на горло, открыл бутылку, отпил из горлышка. Дело пошло, больной ощутил целебную силу лекарства.

– Рита… – сказал он проникновенно, как любитель-астроном о необыкновенной звезде, которой посвятил собственную жизнь, – Рита – это!.. бриллиант.

«Не ожидал от шефа, – подумал Магницкий, – сравнивать девушку с каким-то брюликом! Сильна в товарище Черкизове приземлённость завотделом, на любителя-астронома не тянет. Максимум – ювелир из Амстердама. Или скрывает истинные чувства? Значит, надо налить ещё».

– По своей злосчастной хандре ты полностью растерял всяческий юмор. Нахальства никогда не было, а ныне энциклопедия о вкусной и здоровой пище одержала верх полностью, особенно – раздел диетического питания. Давай вот что сделаем. Посадим в твой кабинет ещё одного человека. Коллектив спасибо скажет прямо сейчас, от моего лица.

– Ты, Витя, обнаглел вне всяких правил. Да такого даже при развитом социализме не бывало, чтобы сэнээс к начальству в кабинет влезал самоходом. – Черкизов махнул кружечку пивка, и не заметил этого от возмущения. – Ты мне брось фокусы здесь устраивать, не посмотрю, что перспективным считают, отправлю куда подальше экспериментировать с лопатой на природе. Давно заводов не строил?

– Не надо, гражданин начальник, волну гнать, на черта мне тут с тобой сидеть, порученцем бегать: чего изволите? Да при такой близости мы сопьёмся в два счёта, месяца не пройдёт совместной жизни. Я о другом кандидате говорю. Давай к тебе пересадим студентку Шапошникову, пусть сидит читает литературу, вон и столик небольшой отдельный имеется с графином. Графин переставим на подоконник. Негде у нас, негде, чего упёрся, как баран? На время же, до диплома.

– Риту?

– Риту! Ты сходи, сходи, ещё раз загляни к нам, порадуйся: сидит сбоку за моим столом, скрючилась вся, смотреть страшно, с каким коэффициентом кривизны в талии перекрутилась. Она девушка, ей впоследствии рожать придётся, а кого она родит при такой посадке? Неведому зверюшку какую-нибудь змеевидную, не иначе.

– В смысле – рожать?

– Черкизов, ты пить пей, но дело разумей! Понял? Будет она когда-нибудь в своей жизни рожать? Как считаешь? А здоровье за моим столом подорвёт – разве хорошо?

Черкизов нахмурился.

 – Если коллектив решил… я не возражаю. Часы выделим, пусть приходит, сидит, когда планёрки нет или совещания.

Однако Магницкий так раздухарился, что, несмотря на сдачу крепости противником, продолжал бойко её штурмовать.

– К тому же у меня стол однотумбовый, если рядом посадить, к чему коленками тыкаться? Я женатый человек, между прочим!

– Я тоже женатый, – обиделся Черкизов.

– У тебя она за отдельным столом будет, – стих Виктор.

– Только для совместной вашей с ней работы попрошу здесь не собираться, ясно? Уводи к себе, куда хочешь, раз она тебя выбрала себе в руководители.

– Конечно! Я тоже так думаю. Шибко о себе девушка возомнила. Мне лично Оксаной вот так хватает руководить. Хуже Орала, болельщица несчастная. Только задумаешься по путю над чем-нибудь интересным, как рявкнет ни с того ни с сего: «Прогресс - чемпион!!!» – и нет мысли. Испарилась. Вот веришь, взял бы и выкинул в окно со второго этажа. Короче, Черкес, садим Риту к тебе, возражения не принимаются. Разливай остатки.

– Обидится и уйдёт. Знаешь, сколько руководителей кругом развелось? Всяких яких.

– И чёрт с ней, пусть валит на все четыре стороны. Лично мне чужого не надо.

– Никому не надо. Но, понимаешь, способности необыкновенные, просто поразительные, и даже, можно сказать, феноменальные. У нас с тобой таких не было. Я перед ней благоговею. Нравится видеть, как она мыслит, просто завораживающее действие, это же нечто – при таком чуде присутствовать. Поэтому и боюсь, что уйдёт и загубит талант на какой-нибудь ерунде, так сплошь и рядом бывает. Сейчас самое время ей ускорение придать для выхода на орбиту. Она характерная, как и Пума, кстати, была.

– Не бойся брат – от нас не уйдёт. Короче, решено. Руководителей будет двое: ты и я. Ты – главный, я на подхвате, ну, куда подвезти там, в ресторан, на пляж, или ошибку найти при защите диплома, когда у доски париться будет, прошу мною располагать, не подведу, не извольте беспокоиться. А сидит пусть здесь, под твоим отеческим приглядом.

– Хорошая идея. Кстати, как Пума поживает, не в курсе?

– Не знаю.

– Тоже интересная была девица, очень самостоятельный ум, но раннее замужество, плюс несносный характер, плюс некие прочие обстоятельства, нет, к сожалению, не то. Не потянула.

Черкизов напялил на себя нимб отца многочисленного семейства, где за каждым нужен глаз да глаз, поднял свою кружку, стал молча пялиться на янтарные остатки пива, как на далёкую прекрасную звезду. Ясное дело, не Пуму.

 

65.

 

Воскресенье, два часа дня – время большого семейного обеда, в подготовке которого участвуют все: Нина варит, жарит, парит и руководит общим процессом, Мария с ложкой наизготовку снимает пенку в специальную тарелочку, а Магницкий в маленьком цветастом шёлковом фартуке почти не плача режет луковицу на очень мелкие частицы. Человекообразная собака Джина охраняет всех сразу, в особенности будущую еду, валяясь на пороге, перекрыв проход собственным пушисто-зубастым телом.

Когда в дверь позвонили, прыгать через тело в длину пришлось именно Виктору, – и он сделал это! – считая с хвоста, почти два метра красивого полёта мужчины средних лет в развевающемся фартучке над восхищённо раскрытой клыкастой пастью.

Предварительно защёлкнув дверь в прихожую, дабы обезопасить незваных гостей, полюбопытствовал:

– А хто тама?

– Это я пришла, – ответил Пумин голос, вызвав у Магницкого попытку нервического взламывания нового блестящего замка с миллионом секретов миллион первым способом.

«Ухожу в гараж прямо сейчас, – молниеносно восхитился он, срывая с себя фартук, будто пояс девственника, и впуская гостью, нежно приобняв за тоненькую, невероятно совершенную талию, – с Пумой вместе, немедленно. Ох, и заживём!».

– Это… вы?

Закрыв дверь на замок без посторонней помощи, радостная Рита обернулась.

Перекрасила волосы в чёрный цвет!

С рассеянно-грустным выражением лица хозяин поднял брошенный фартук, сунул в него шею, как привычная лошадь в пожизненный хомут, завязал тесёмки за спиной.

– Виктор Фёдорович, я нашла ошибку в их отчёте за 1986 год! Представляете? Сейчас покажу!

– Поздравляю. По этому случаю траурный цвет?

– А вам не нравится? Мне показалось, вы предпочитаете брюнеток. Ой, какая у вас собака!

Джина стояла на задних лапах, опершись передними о полупрозрачное стекло двери, слегка помахивая хвостом.

– Вы говорили, что она злая, а она ничего, вежливая, хвостом машет.

– Это затишье перед бурей. Она уже высказывала мне своё неудовольствие после того, как мы погуляли под руку по лесной тропинке. Сейчас для начала хочет рассмотреть как следует, кого ещё выгуливает хозяин кроме неё. Как все дамы, она очень любопытна. Сначала рассмотрит в деталях платье, обувь, причёску, макияж, а уже потом набросится со скандалом и порвёт на мелкие клочья. Ну, показывайте лауреатскую ошибку. Можете не раздеваться, я здесь посмотрю, у нас, извините, семейное торжество назревает с непременным участием домашних животных, посему не приглашаю.

Конечно, чистой воды хамство не пригласить ученицу к столу, но Виктор пошёл на него вполне сознательно.

– Вот посмотрите, они индексы здесь перепутали и тащили искорёженную формулу по трём страницам, а потом она исчезла вообще и нигде больше не появилась, я даже сноски на неё не нашла.

– М-да, действительно. Не заметил, пролистал, но это, Риточка, работа в их лауреатском стиле. Побольше сложных наукообразных формул, авось приёмная комиссия испугается, не будет даже смотреть, сразу акт подпишут, очки в футлярчики засунут и скорее в банкетный зал – коньяк пить с заздравными тостами. Вас хвалю, внимательность – старшая сестра таланта, без неё никуда. Как без меня в семейном торжестве. Так что прошу извинения, пора возвращаться к столу, коньяк простынет.

Хам натуральный, а что делать?

Смущённая Рита неловко сунула гроссбух в пластиковый пакет. Упорное выражение скрепило пухлые губки печатью молчания. Отвернулась к двери, долго мучилась с замком, но открыла сама, после чего ушла к лифту, вызвала кабину, прочно встав спиной к Магницкому. Плачет, что ли? О господи!

Продолжая вести себя сугубо по-хамски, Виктор закрыл дверь, громко пощёлкав на прощание замками до того, как подошёл лифт. Просто свинья непорядочная.

– Кто был? – спросила Нина.

– Наша с Черкизовым дипломница.

– Жутко походит на женщину, из-за которой мы чуть не попали в аварию. Не дочка, случаем?

Ага, значит, подходила и любопытствовала, не хуже Джины.

– Чья?

– Надеюсь, не твоя?

– Повторяю: дипломница, работу приносила показать.

– И где ты их только находишь?

– Заодно передала, что Черкизов вызывает в институт, комиссия на днях приедет, надо отчёт составить.

– А позвонить он не мог?

– Значит, не мог! Начинайте обедать без меня, не ждите, присоединюсь позже.

Джинка открыла пасть и громко зевнула на это заявление: запахи супа и котлет парили в воздухе, вызывая в собаке прилив бешеной энергии. Она резво бегала по прихожей, гоняя носом пустую миску. Миска легко летала по скользкому ламинату, переворачиваясь, громыхая.

Виктор Фёдорович смылся под шумок.

Купил конфет, торт и бутылку пепси для ребёнка. Цветы брать не стал никаких. Плохая примета. Эта Рита только разбередила душу. Себя довела до слёз, и его до ювелирного магазина. Что купить Пуме? Он выбрал небольшой золотой кулончик и цепочку. Прошлое пусть останется в прошлом, с Пумой они будут жить долго, счастливо. Решение окончательное, обжалованию не подлежит: сегодня он переходит в гараж.

Кстати, можно стены отделать зеркалами, соорудить ниши с подсветкой, вроде окон, разместив внутри огромные цветные фотографии видов природы, везде торшеры, ночники, на пол большой ковёр, посередине огромная кровать. Классическая подземная спальня.

Или в центре установить роскошно-сверкающий «крузер» с откинутыми сиденьями? Нет, чересчур авангардно, «крузер» пусть живёт на стоянке, не сахарный, не растает. Устроить всё по высшему классу, а потом как бы случайно зазвать Пуму – так просто, посмотреть. Магницкий выскочил из машины с подарками наперевес и, не включив сигналку, помчался к подъезду.

Некий усатый прохожий качнул головой, остановился, приблизился к машине и начал деловито, по-хозяйски её осматривать.

В это время Виктор уже звонил, дверь открылась как-то сразу. Пума стояла напротив, требовательно сощурившись, смотрела ему в область живота.

– Ты?

– Я, привет!

– Ты зачем пришёл? Почему без предупреждения?

– Соскучился очень, миленькая. Вот, возьми, – протянул торт, пепси, конфеты, пытаясь задобрить сердитые глаза.

Не получилось.

– Ничего мне не надо. Уходи быстро, у меня ребёнок во дворе играет, я думала, это он позвонил.

– Я оставлю здесь и уйду.

– Уходи быстро!

– А зачем показала фото другого ребёнка?

– Ты его видел? Сейчас?

– Не сейчас, но видел. Не понимаю, что случится страшного, если…

– Всё случится страшное, не смей больше являться без приглашения, уходи сейчас же!

– Хорошо, хорошо.

Отворил дверь, на пороге сглотнул обиду и принялся рассудительным тоном члена родительского комитета задавать вопросы: как можно не глядя дверь открывать? Боже мой, разве так поступают?

Пума оправдывалась:

– Думала, сын пришёл. Ты мне прежде всегда звони, ладно?

– Как можно быть такой неосторожной? Да мало ли кто к тебе в дверь позвонит? Есть же глазок. Ты прежде, чем открывать, должна посмотреть в него, не пускать кого попало! А то напустит всяких, кого попало, потом выгоняет, так жизнь и проходит.

Он вышел на площадку.

Пума уже улыбалась, приложив сжатый кулак к уху, но Виктор продолжил говорить придирчиво-серьёзным тоном ворчливой бабки.

– Просто не понимаю, как можно молодой красивой женщине, находясь одной, открывать двери нараспашку любому!

– Ты звони мне, ладно? – она стучала кулаком по уху, как глухонемая. – Предварительно.

– Как можно… – продолжал недоумевать Магницкий.

– Позвони, и мы договоримся о встрече.

– Да не буду я тебе больше звонить, как ты не понимаешь? Не нужны мне твои сорок минут! Я просто зашёл в гости. Просто! По-человечески. Как человек к человеку.

Выскочил из подъезда, огляделся. Мальчика поблизости не оказалось. Расстроенно махнул рукой и двинул к машине. И тут вспомнил, что не включил сигнализацию. Мгновенно вспотел, выбежал за угол – «крузер» на месте.

– Фу ты, чёрт! Нет, брат, повезло тебе, будешь жить в тёплом гараже, как белый человек! Но без зеркал. Да зачем тебе зеркала?

Что-то стукнулось ему в спину. Он обернулся, увидел, что от него уходит Пума, обратно в свой двор, к себе домой.

На асфальте валялся футляр из ювелирного магазина. Хорошо хоть тортом не зафинтилила. Магницкий подобрал коробочку, сунул в карман. Кулона в ней не оказалось, отлетел куда-то. Стал разглядывать асфальт там-сям, ничего.

– Не это ищете, господин хороший?

Рядом стоял Котомкин и протягивал золотую розу на цепочке.

– Спасибо, дружище. Куда путь держишь? Давай подвезу.

– Шикарная штучка. Сколько золота через мои руки прошло, а вот золотая роза, кстати, впервые. Помнится, Жарков, царство ему небесное, заставлял читать про золотую розу, этого... Паустовского, что ли. М-да. А я так и не прочитал, некогда.

– Мне с цветами нынче не везёт, с розами особенно плохо дело обстоит. Видишь, что творится? Ничего не получается.

– Не приняла? Не горюй, вручи жене на день рождения. Я так и думал, что ты скоро вернёшься, раз вездеход не закрыл. Рискуешь. Дай, думаю, подожду немного, а то придёт человек, а машина его – тю-тю. Расстроится ещё, чего доброго.

 

Дома народ пил чай, кушал шоколадное мороженое с блюдечек серебряными ложечками.

Виктор занял своё место. Он был задумчив.

– Мне опекун нужен, – сообщила Маша, – бабка не хочет в опекуны идти, говорит, старая, да ей и не разрешат, пьёт она.

– А мать чего? – рассеянно поинтересовался Магницкий, думая о своём.

– Забрали мамку в тюрьму, сидеть она будет.

Уточнять, за что, Виктор не решился. В столовой повисло молчание.

– Знаете, я второе, пожалуй, не буду, что-то не хочется. На меня мороженое купили?

– А как же, две порции. В магазине к шоколадному дорогому ещё добавочно бесплатное дают в нагрузку – невкусное.

Он достал вкусное из морозилки, развернул на блюдечко, взял ложку и стал ждать, пока подтает.

Машка уже доканчивала невкусное, маленькое, зелёно-оранжевое, но ела аккуратно, по всем правилам, отрезая краем ложечки маленькие дольки. Посмотрела в глаза Магницкому доверчивым взглядом:

– Сожителя своего она зарезала. Насмерть, хлебным ножиком. Достал, идиот. Бабка говорит, что долго теперь сидеть будет, а меня в детдом заберут.

– Не заберут. Прямо завтра пойду оформлю опекунство. А жить будешь где хочешь. Хочешь у нас, хочешь к бабке иди. Но уроки лучше здесь делай.

– Там надо, чтобы семья опекуна была крепкая. У вас крепкая?

– Крепче не бывает. И, кстати, всё необходимое имеется для воспитания современного ребёнка. Вот смотри: собака есть, внедорожник есть, гараж есть с погребом, квартира большая с мебелью, телевизорами и зеркалами. Нине, конечно, зеркала не нравятся, но ничего страшного, можно снять и в гараж унести, там повесить. Очень даже легко. С другой стороны, зачем в гараже зеркала, да ведь? Кому они там нужны, правда, девочки? – Виктор почесал затылок в недоумении. – Так перенести или оставить, или взять их и выбросить все? Вот где звона будет! Как скажете, так и сделаем.

Нина нахмурилась:

– Магницкий, что за ересь несёте?

Конкретно по существу вопроса высказалась Машка:

– Трюмо в гаражах не бывает. Трюмо должно дома стоять. В гараже зеркала или испортятся, или разобьёт их кто нечаянно. А ты своё невкусное мороженое мне отдашь? Нет? А давай тогда твоё шоколадное пополам? Виктор, ну не жмоться!

Вот Машка – тоже звезда, и притягивает комету Магницкого к себе. Размером помельче пуминой, конечно, однако чувствуется прямо на лету изменение собственной траектории полёта. Сегодня в одну сторону несёт, завтра в другую. Здесь тоже можно жить вполне нормально. Даже хорошо. Правда, без полноты счастья, но стоит ли оно, это эфемерное воображаемое завтрашнее счастье, всей совокупности сегодняшних потерь? И когда станешь вдруг его обладателем, не покажутся ли новым счастьем эти минуты тяжкого раздумья?

Размышления, мысли, прожекты и концепции возникают в человеческой голове, хотя истинно сущее – то, что на деле определяет жизнеустройство, – зарождается совсем-совсем в другом месте. Так и у Магницкого. Пока думал, колебался, выбирал, настоящий выбор давно был произведён свыше, просто он об этом пока не догадывался, а сидел за столом, ел половинку шоколадного мороженого и наивно полагал, что решает, как и с кем ему лучше быть по жизни. И что – как он решит, так оно и будет.

Людям всегда свойственно заблуждаться на этот счёт.

 

66.

 

Первой неладное с Джинкой заметила Нина.

Стоял ноябрь. Снег покрыл землю толстой попоной, ударили двадцатиградусные морозцы.

Виктор выгулял  собаку  перед работой, завёл в квартиру, и она свалилась прямо у дверей совершенно без сил.

– А тебе не кажется, что Джина беременна? – спросила Нина.

– С чего вдруг? Слушай, не выводи меня из себя, ладно?

– Да ты посмотри на её живот!

– Где? Разве это живот? Худая стала, как швабра, я её в вагончике кормил лучше, чем ты сейчас.

– В таком случае можешь для своей собаки варить сам!

– Придётся.

Он нахмурился, посмотрел внимательнее. Эта Нина всегда настроение испортит перед работой. Беременна. А ведь пузо и вправду здорово торчит. Присел: ох ты, толстенное какое, а в прочих местах одна кожа да кости. Джина подняла голову и снова уронила.

Еле уговорил ее встать. Идти на выход собака не желала: погуляли, хватит. Сколько можно над животным измываться? Но Виктор был неумолим, засунул в машину, отвёз в клинику.

Ветврач поставил диагноз: беременности никакой нет, есть крупная раковая опухоль, жить осталось неделю, и не более того.

Джина вопреки диагнозу прожила две, умерла ночью. Виктор положил собаку на покрывало, обмотал и на руках вынес на улицу. Могилу нынче не выкопать, земля промёрзла.

Он тащил её перед собой, одеяло спало, торчали вытянутые длинные лапы. Встречный ночной прохожий чуть не наткнулся на них, в ужасе отскочил в сугроб.

Перед погребением Виктор опустил тело на снег, покрепче связал концы покрывала узлом, и опустил на дно мусорного бака.

Через два дня на третью ночь приснилось, будто приехал отдохнуть на природу от всего. Остановил машину перед каким-то зелёным пригорком, за которым ничего, кроме синего неба, нет, раскрыл двери. Сидит, смотрит перед собой, отдыхает.

Кругом тихо, солнышко, травка зелёная-презелёная, и вроде бы даже весь капот травкой уже зарос, прямо у стёкол травка произрастает, ну до того на душе спокойно – прямо рай господен.

Вдруг двумя лапами и мордой выпрыгнула из-за холма на край травянистого капота Джина, живая, игривая, так раньше на забор запрыгивала и повисала. И такая весёлая! Пасть открыла, язык розовый, будто улыбается, чёрный нос влажно блестит, хотя чувствуется, что трудно ей висеть, но изо всех сил тянется к нему, лапами перебирает…

Вдруг скользнула обратно куда-то вниз, и снова травка зелёненькая, небо голубое, как и не бывала.

Попрощаться, знать, душа прилетала.

Эх, настали дни тяжёлые.

Как-то в декабре подошёл к окну на работе, посмотреть, что на улице делается, сколько градусов мороза термометр показывает, глядь, а возле его машины фигура мнётся, весь снег вокруг притоптала.

Взял пульт, включил двигатель на разогрев. Человек на улице вздрогнул, когда машина мявкнула и завелась.

– Скоро буду, – шепнул Тимофею, схватил куртку, шапку, и был таков.

Но не пришёл ни через час, ни через два, ни к вечеру, ни назавтра.

Через две недели только объявился на работе.

– Ну, – спросила Зоя Степановна, – чай горячий будешь? Какие новости за истекший период?

– Буду, – обрадовался Магницкий, – наливайте, а новостей мало, по пальцам можно пересчитать. – И начал загибать. – Гараж продал, развёлся, купил квартиру, женился. Вот и всё. О, у вас и лимон сегодня есть? Хорошо живём! Мне с лимончиком, если можно.

 

 

А дело было в том, что у машины его ждала Пума. Чего, спрашивается, морозиться на улице, когда можно зайти в родной институт?

Но расспрашивать о причинах женского своенравия в студёную зимнюю пору не стал, подсадил в машину, сам сел, включил обогрев, смотрит и не узнаёт: так сильно Лариса изменилась. Лицом похудела, глаза бегают, мнётся. После Джины мнительный стал и сразу испугался:

– Что случилось? Тебя куда отвезти, домой или в больницу? На работу явно не стоит.

– Давай поплачем?

– Ну давай. Ты начинай, я подхвачу.

– Никуда. Работы у меня больше нет.

– Уволилась?

– Уволил… спонсор.

Виктор не смог скрыть радости:

– И слава богу. Другую найдёшь, хочешь опять к нам? Есть место, точно, давай…

По тому, как Лариса посмотрела, Виктору сделалось ясно, что молотит какую-то чепуху, а главное, есть другие плохие новости, о коих он бы мог и сам догадаться.

– Из квартиры ушли.

– Где сейчас?

– У мамы.

А запавшие глаза смотрят на Виктора и криком кричат, что и это всё цветочки, не главное, главное впереди. Что у неё с глазами? Как провалились, ушли внутрь, запали. Были огромные, молодые, весёлые, стали средней величины, абсолютно неуверенные в жизни.

– И какие у нас, девушки, ещё неприятности?

– Беременна я, Магницкий, как чувствовала тогда в армовской комнате, в шторе, что плохо кончится.

– Ясно. Слушай, а давай сделаем так. Деньги небольшие остались, если продать гараж и добавить, на квартиру хватит. Трёхкомнатную, нет, трёхкомнатную не получится, четырёхкомнатную надо.

– Зачем? – удивилась Пума. – Хватит нам трёхкомнатной.

– Не хватит. Считай: ты, я, Машка, Витька, да ещё новенький Магницкий появится, детям как минимум две спальни разнополым, так? Нам – одну, зал с мягкой мебелью и телевизором, так что четырёхкомнатная – минимум. Думаю, на 85-ю серию потянем. Там комнатки, правда, маленькие, но ничего, можно и не в центре, «крузер» на ходу, пусть возит всех.

– Нина отдаст тебе Машку? Ты уверен?

– Отдаст. Машка с Ниной сама ни за что не останется. А что, не хочешь?

– Да нет, почему? Твоя же дочь.

– Мы не родственники. Я её опекун. И Нина Машке не родственница, переоформим девочку на новую семью. Семья у нас будет крепкая, правда?

– Ну, ты, Магницкий, даёшь! Почему раньше не сказал? Давно бы тебя отбила, а то стеснялась дочку без отца оставить.

– Вот видишь, как хорошо, что в армовскую комнату подговорил тебя сходить.

– Да я сама туда пошла, по собственному желанию.

– Ага, по собственному, еле уболтал.

– Это тебе так кажется, а на самом деле…

– И, кстати, кое-что тогда не сказал.

– Что?

– Мелочи. Армовская комната уже года два как изнутри не закрывается. Даже замка нет.

– Так мы… всё время были открытыми?

– Конечно.

– Вот гад, а? Знаешь, кто ты, Магницкий, после этого? Змей подколодный! Обманщик! Врун! Да я с тобой после такого никаких дел больше не имею!

– Чего ты, миленькая, теперь-то орёшь? Ну?

 

 

Спустя два с лишним года, в половине десятого выходного летнего дня Виктор по-прежнему сидит в «крузере» с бесшумно работающим на холостых оборотах мотором, мурлычет под нос советское ретро, и видит, как из обшарпанного подъезда девятиэтажки вываливает его многочисленное семейство, одетое по-спортивному в тренировочные костюмы.

Впереди основная тройка: высокая крепкая Машка и худощавый Витёк тащат сумки с продуктами, вещами, мячиком и бадминтонными ракетками, а в дополнение ко всему ведут двухлетнего Петеньку, который старается прокатиться у них на руках как можно дальше, желательно до дверей «крузера».

Сзади выступает, тоже в тренировочном костюме, кроссовках Пума. Волосы туго затянуты с одной стороны на другую, гладко завёрнуты, а сверху из причёски выглядывают три чёрных кисточки, этакий трилистник, будто случайно не доделанный. При ходьбе хвостики задорно потряхиваются.

– Вещи в багажник, – командует Пума, – Петьку между собой.

Не дожидаясь исполнения команды, легко запрыгивает на переднее сиденье рядом с Магницким. Подростки старательно укладывают вещи, втаскивают младшего, тогда она опять говорит:

– Все готовы? Трогай.

А трилистник мелко-мелко и ужасно задорно сотрясается от малейшего наклона головы: «Привет, привет, привет!».

Виктор оглядывается на привлекательные хвостики, и чуть заметно улыбается в ответ: «Привет, коли не шутите!».

Пума восседает гордо, ни дать ни взять мать-командирша, руководящий банковский работник на культурном досуге в кругу семьи, только хвостики весело хохочут.

– Что опять? – недовольно отслеживает Викторову улыбку Пума, поправляя волосы и проводя ладонью по красиво оголённой шее, опасаясь присутствия красных маленьких лепестков на невидимых местах.

           – Всё в порядке, дорогая, уже едем.

 

КОНЕЦ

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.