Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 79 (июль 2011)» Поэзия» Перебегая на красный (подборка стихов)

Перебегая на красный (подборка стихов)

Глотова Любовь 

Перебегая на красный

 

 

*
самое белое
не поблекшее за время, проведенное в ссорах,
самое раннее утро,
услышанное нечаянно,
когда даже дети, даже птицы, даже роженицы – богородицы даже –    
спали

утопали месяц и звезды в рассветном небе,
улетали сонные совы в леса укрыться,
утекали реки из русел в теплое чрево –
чрево сырой земли, земли-матушки

спи,
я больше не буду

*
из дому выбежишь
там снег и луна
рыбий жир выпьешь и
снова весна –

синее облако
разбавлено тишиной
робкое-робкое
солнышко надо мной

*
я меняю себя налево – толстые двери, криво
я понимаю, ревность – это такая дождливость
погода – декабрь с юга, зеленые холода
я меняю себя на друга, на трамвайные провода

уплываешь до завтра –

это такое вчера
мне не хватает марта –

но я потерплю до утра

*
перебегая на красный, идет человек прекрасный
ожидая зеленый, стоит человек влюбленный
ему говорят – пошел ты! – спотыкаясь об желтый
 

*
я смешиваю цвета и получаю черный
черный – тебе не чета, черный – чета дерну
черный – гарью в глаза, черный – злым словом в душу
имеющий что сказать, но не знающий, кого слушать

 

*
взгляды твои ловлю, как снежинки, губами
они просвечивают сквозь слезинки словами
падай в мои мемуары
я их напишу, буду старой
посвящу тебе целый абзац
бац?!

 

*
я спрячусь от тебя в кусты, где банки и картонки
смотрюсь в листы: слова пусты, а мысли были звонки
ты не увидишь, пробежишь, и голос твой исчезнет
лишь эхом мне задребезжишь, лишь песней

*
ты мое небо, быстрые облака
ты мое небо, во что себя ни облекай
ты мое небо, то есть не бог, не босс
ты мое небо, на этом закрыт вопрос
что за вопрос, ведь и не было ничего?
сперва было слово, только-то и всего
первое слово, родившее всё подряд
явившее свету кутят, котят, жеребят
и после, и после, а может, и прежде всех
ребят явившее, чей пустозвонкий смех
всё перекрасил из черного в белый свет
ты мое небо, на этом открыт ответ

 

*
ты отпишись – как, что
день висит, как кашпо
на непластиковом окне
на солнечной стороне
параллельно стене

 

 

* * *                                                     

 

Вот дом,

над домом крыша,

под крышею окно.

Там кто-то спит и дышит,

а может, книгу пишет,

а может, и не пишет –

да что мне? Всё равно.

Я просто мимо, мимо,

я просто мимо шла

и дальше в зиму, в зиму

ушла, ушла, ушла…

 

 

* * *                                                                                    

 

Елки, зеленые мои елки,

разбудите меня в сентябре.

Я съерашусь с нижней и верхней полки –

книжкой в кожаной кобуре…

 

Пусть трамвай и поезд мой не доехал

до поворота и той поры,

когда эта разруха станет прорехой

очередной временной дыры…

 

Голосуйте, граждане, голосуйте.

март – это время для выборов.

Елки, зеленые мои елки,

вы в сентябре меня разбудите,

вы оденьте меня и обуйте,

говорите мне всяких слов.

 

Снов моих не запомнить, не вспомнить,

ни подслушать, ни рассказать.

Елки, зеленые мои елки,

покажите во сне того, с челкой,

который однажды открыл свой дом мне,

чтоб навек к себе привязать…

 

Март – это трое порток и – в степи.

Март – это трое порток и – в лес.

Облаком, облаком – да по небу,

и вот и не видно его – исчез.

Март – это таянье, это скука,

это невиданная тоска.

Поэтому в марте и съели Кука

и не оставили ни куска.

 

Март – это праздничная восьмерка,

рисую маме ее в цветах.

А через пять дней дед лежит мертвый –

и утренний луч застрял на губах.

 

Елки, зеленые мои елки,

разбудите меня в сентябре.

Я протру пыльные ваши иголки,

в лунном все они серебре.

Я расскажу вам о странах света,

в которых вам никогда не расти.

Я усну, а вы – не уходите,

вы в сентябре меня разбудите,

в середине, после шести.

 

 

* * *

 

Всё, что было раньше снегом,

утекает в воды рек.

Опадает с неба, с неба

в глубь ладоней человек.

 

Он озяб, внутри — простуда,

кашель грудь его саднит.

Только грусти груда, груда,

только вымыслы одни.

 

Ляжет в реку и растает,

будто кто огнем обжёг.

Растворится жизнь простая,

словно мартовский снежок...

 

Тот снежок река поднимет,

скажет томно: всё, моя.

И с ладоней влажных нимфу

сдует в холод бытия.

 

 

* * *

 

Ты падаешь с моста,

ты смотришь свысока,

ты летняя мечта,

ты теплая река.

 

Лети пылинкой вверх,

плыви песчинкой вдоль,

но ты же человек,

и дар твой главный — боль.

 

Больничному листу

не место быть со мной.

Кленовому листу

я в такт живу, расту,

и даже на мосту

под полною луной.

 

Погребены рекой

осенние дожди.

Я помашу рукой,

ты скажешь – уходи.

Я отведу домой

детей из-под моста.

Будь теплою рекой

ты, летняя мечта.

 

 

* * *

 

уплываю на правый берег

мне смешно мне никто не верит

доплываю до поворота

мне смешно напала зевота

гаснет время его значение

не сильнее реки течения

уплывает река за мной

догоняет меня волной

вряд ли кто-то нас различит

мы как солнечные лучи

вряд ли что-то случится с нами

разве с нашими именами

отлетающими с берез

на пасущихся рядом коз

на искрящиеся костры

и в ладошки твоей сестры

и в зеленую кромку глаз

там где музыка родилась

 

 

* * *

 

обветривающе

 

как будто после Волги

после холодных сентябрьских вод ее

вышла на песчаный берег

 

так ты смотришь на нее

а мне кажется – на меня

 

а она

птицей взлетает в небо

(«прямо в облако – насквозь»)

а она

дождинкой падает вниз

от твоего взгляда

 

а мне кажется

это я

 

 

* * *

 

Это голубь лежит на дороге,

переломаны крылья.

Говорит про себя: «О боги,

нечто пыль я!

Нечто мне и помочь нет мочи,

всемогущий?»

И лежит он, один, до ночи

в грязной гуще.

 

Голубь, голубь, тебе ли, птица,

быть в печали?

Пой же песни, коль не летится!

Тебе не жаль их –

не услышанных, не пропетых

не сочиненных?

Пой до осени, до рассвета,

ты пой до чёрта,

пой до самой последней строчки,

пой до бордюра

и до точки, а после точки

лети же, дура...

 

 

* * *                                                                                                    

 

Томный жаворонок, лета жалость,

жадный мальчик, ставший большим, –

перепуталось всё, смешалось.

Соберу всё, слеплю в кувшин.

Чем наполнить тебя, воздухом?

Дымом молодости, бухлом?

Закупорить и кинуть в воду?

Сдать тебя на кувшинолом?

 

Ты – страдание осознания,

осязание тишины,

еле слышимое касание,

потому что — обнажены.

Как родителей ни обманывай,

знают, подлые, почему...

Папе папово, маме — мамово,

государево — никому.

 

Богу — солнечное сияние

огнедышащего коня,

обоняние, осязание,

ощущение

не-Меня.

 

 

* * *                                                                    

 

Она его боялась,

а он ее прощал –

планета не вращалась,

но он не замечал.

Она в окно кидалась

и вешалась подчас –

планета не вращалась,

и время не кончалось

ни в тот, ни в этот раз.

 

Она плыла над речкой

зеленою листвой,

веселым человечком

с опухшей головой.

Он думал, показалось,

и дальше мимо шел –

планета не вращалась,

но было хорошо.

 

И капали дождинки

на желтую траву,

и в самой сердцевинке,

во сне и наяву,

он чувствовал – проститься

нам с нею не дано,

пусть падает ресницей

и пусть кружится птицей –

мне это всё равно.

 

 

* * *

 

(Покоя, покоя, покоя прошу,
я мусор за это и сор выношу.)

Но каждое лето и каждый четверг
меня упрекают — «Ты небо отверг!» 
А что в этом небе — гроза или птицы?
В нем пятницы дно, воскресенья окно.
Мне тесно в том небе, мне в нем приютиться,
по-видимому, не дано.

И если в субботу ко мне подойдут,
то вряд ли отыщут, да, вряд ли найдут.

Морозной субботы вам, братья и дети,
живите, живите, живите на свете!

 

* * *

 

Тихие встречи, октябрьская оторопь.

Становясь прозрачнее хрусткой корочки льда,

белыми

длинными

половинными

и целыми нотами –

небо неслышно падает в холода.

Оно описанию не поддается,

но если бы

кто-то решился его разместить на холсте,

холсту не хватило бы музыки,

а песни бы

без лазурита получились не те.

 

Что отразит тебя, бедный октябрь, что выдюжит

дней улетающих, птиц остывающих стон?

Даже зеркалки и самые долгие выдержки

вряд ли оставят бумаге твой свет, полутон.

Каждый октябрь — как последний. Но это печалит ли?

Каждый октябрь есть последняя осень всему.

Так вот и я от причала к началу отчаливаю

вслед октябрю, октябрю, вслед себе самому.

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.