Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 80 (август 2011)» Проза» Сокращённое время (рассказ)

Сокращённое время (рассказ)

Ильницкая Ольга 

СОКРАЩЁННОЕ ВРЕМЯ

 

В этот день она надела сарафан на тонких бретельках, поэтому лифчик был необязателен. На работу пришла в голубых босоножках, большой соломенной шляпе, нахлобученной по уши. Уши от этого оттопырились. Виктор подошёл, заглянул под поля, подергал её за ухо: скажи честно, что у тебя под шляпой? Ответила, хмыкнув: то же, что под сарафаном. И тогда он расстегнул ей молнию. Под сарафаном ничего не было. И он выдохнул: «Налысо?!» Да, сказала она, застегивая молнию.

«Сволочь!» сказал Виктор. Наташка расплакалась и убежала. Сидела в туалете на унитазе, шмыгала носом, а Виктор лбом упирался в дверь снаружи и говорил: «Наташка! Ну не реви, Наташка, ну, конечно, ты не сволочь, но если ты без волос, уши такие беззащитные, такие оттопыренные. Я не могу видеть твои беззащитные уши, меня это неимоверно возбуждает. Мне тебя просто убить хочется из-за этого, я не могу работать в возбуждённом состоянии! Вылезь из туалета! Не сиди даром на унитазе. Даром на унитазе сидеть вредно, от этого портится характер«. А Наташка спросила его из-за двери: что ты теперь со мной сделаешь? Я тебя в командировку отправлю, ответил Виктор, только обещай мне в командировке шляпу не снимать. А я за время твоего отсутствия к мысли привыкну, что ты, вся такая невдолбенная, с этими своими ушами беззащитными, просто от жары спасалась, и потому так поступила, а не чтобы досадить мне…

Стояла душная августовская спека. Градусник зашкалило за 36. Все вокруг пахли сонно, но напрягающе. В трамвае ехать было невозможно: женщины пахли женщинами, мужчины тоже пахли женщинами. Собственно, в трамваях никто и не ездил больше. Это плохо заканчивалось. Из трамвая все выходили вдвоём. И шли… сами понимаете, куда. Август самое опасное время в Приморске для мужчин. Мужчинам нельзя находиться в Приморске в августе. Но уехать Виктор не мог. Он был директором музея. А вот Наташку выслать – мог. Потому что все вокруг пахли, а Наташка запаха не имела. Она была голая под шляпой, голая под сарафаном и совершенно не потела. Потому что ей не было жарко. Она была тощая и поливала себя из пульверизатора теплой водой из крана. Нет, Наташка – пахла. Наташка пахла хлоркой, потому что вода в Приморске тоже пахла хлоркой. Как хорошо – думал Виктор, что мы живем в Приморске, а не в Арцизе. В Арцизе вода пахнет сероводородом. Он представил, как пахла бы Наташка, сбрызнутая арцизской водой из пульверизатора, и заржал неприлично, вспомнив, что утром жарил яичницу, и от запредельной жары яйца сдохли. Они воняли тухло, как арцизская вода. Не хватало, чтобы ещё Наташка протухла. «Какой кошмар! – подумал Виктор. – Как хорошо, что я отправил её в командировку». И вдруг сел. Где стоял, там и сел.

Блин! – сказал Виктор вслух. – Так я ж её в Арциз и отправил.

В понедельник Наташка явилась на работу. В шляпе, всё в том же сарафанчике, голубом в розовых цветочках, с молнией на боку. Так, лёгкий лепесток на тощих жёрдочках. Когда она вошла в кабинет, Виктор сказал: не приближайся ко мне! Наташка удивилась и спросила – что, шляпу снять? Но я же женщина, я могу и в шляпе находиться в помещении! Подумаешь, сказала Наташка, можно подумать, ты лысых не видел. А мне секретарь арцизского райкома сказал, что я прелесть как хороша, что у меня уши очень сексуальные. А Виктор спросил: он что, тебя нюхал? Зачем? – удивилась Наташка. И вдруг до неё дошло. И она пошла на Виктора. Кабинет был большой. Она шла от бедра, и на ходу расстёгивала молнию. Виктор сказал: сейчас Дарыгина зайдёт. Вот и хорошо – сказала Наташка, вот и отлично. Дарыгина и без поездки в Арциз пахнет, как тухлая селёдка, как жирная недорезанная свинья. А я пахну горько и пронзительно, а ты болван! Ты что думаешь, вот я всё бросила и сразу на работу припёрлась? Ты забыл, что по закону положено в день возвращения из командировки дома находиться, отдыхать? Да я вчера приехала и целый день ланжеронилась. Я пахну, как бычок. Фи, сказал Виктор, женщина не должна пахнуть пепельницей. Совсем болван от жары, сказала Наташка, садясь ему на колени так, словно верхом на стул садилась. Дальше Виктор уже ничего не помнил. Он внюхивался, внюхивался, а потом, оторвавшись от её губ, солёных и влажных, сказал радостно: а ты и правда пахнешь, как бычок – тиной, песчаником и глубиной. Я тебя зажарю, сказал Виктор, я тебя съем с пёрышками. Где ты у меня перышки нашел? – шаловливо спросила Наташка. И укусила его за губу. А я тебе своё – он не успел сказать. Открылась дверь и вошла Дарыгина.

Оп-па, сказала Белла Соломоновна. – И что мне теперь делать с тем, что я увидела?

Потом хмыкнула и сказала:

А за жирную свинью вы мне оба ответите.

Выхода не было никакого, и Виктор произнес сквозь зубы:

Белла Соломоновна, я скажу вам сейчас страшную тайну. Никому не доверяю в музее, только вам! Белла Соломоновна, будьте моей посажёной матерью!

А Наташка спросила удивлённо: ты делаешь мне предложение?

И Белла Соломоновна ответила:

Чего не сделает струсивший мужчина! Виктор, какая вам разница до того, «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна». Неужели, боясь эту светскую даму, вы готовы пойти в загс?

Да, Белла Соломоновна. Я готов жениться на этой бритой кошке только потому, что вы поднимете меня на смех, если я не сделаю этого здесь и сейчас. Наташка! Я прошу твоей руки!

А Белла Соломоновна сказала строго:

Наташка, уточни, а он тебя любит?

Через месяц музей отгулял свадьбу.

 

 

ГЛЮКНУЛОСЬ

 

Черное пятно разрасталось, выпуская лапки во все стороны. Мохнатилось, выпуклилось, и вдруг поплозло, поползло, побежало – и застыло в углу. Там, где стена переходила в потолок. Там белизна скомкивалась черным пятном и шевелилась паутиной. Паутину покачивал сквозняк. Под паутиной спала девочка. Паутина, как полог, спускалась и закрыла девочку. К рассвету девочка оказалась в коконе, и когда мама вошла в комнату, на нее с потолка упала коси-косиножка, с длинными лысыми лапами, никакая не мохнатая, а геометрически четкая.

Мама завизжала. Прибежал папа. И они посмотрели друг на друга. А потом – в угол, где спала девочка. А угла не было. Круглый белый кокон съел уже четверть комнаты. Мама с папой подошли, пальцем потыкали в стенку. «Шелковая», – сказал папа. «Бархатная», – сказала мама. – А Лялька где? Мы не спим?» А папа сказал: «Мы с тобой вчера про такое читали». А мама сказала: «Мы что, в книжку вошли?»

– Нет, – сказал папа, – мы в комнату вошли.

– А это что? – спросила мама.

– А это наша Лялька, – сказал папа.

Коси-косиножка вернулась, пробежала по кокону вверх, до самой до его макушки, где в потолок упирался он, словно яйцо суженной частью. Коси-косиножка утратила лысую геометричность, раскорячилась, замохнатилась, из серого превратилась в черное.

Мама с папой на цыпочках вышли из комнаты. «Давай войдем еще раз, – сказала мама. – Это глюк». Папа открыл дверь. Сонная Лялька сидела в кровати, таращилась на большого паука. Паук сидел на подушке и таращился на Ляльку. «Надо же, какая идиллия», – сказала мама. А папа нехорошим голосом сказал: «Ты не хочешь еще раз выйти и зайти?»

А мама сказала: «Перезагрузимся! Ты выйдешь, а я останусь. И посмотрим, что будет». Он вышел и вошел заново. И они посмотрели.

Изнутри мамы это выглядело так: когда папа вышел, стало темно. Когда папа вернулся, рассвело, Лялька захныкала, и ее срочно пришлось высадить на горшок. И папа сказал сквозь зубы: «Ну вот, кажется, попали в правильное время». «А с местом – все нормально?» – спросила мама. «А с местом невпопад, – сказал папа, – там, за дверью, не то, что ты помнишь».

– А что?

– Там тоже Лялька, – сказал папа.

– У нас теперь две Ляльки? – спросила мама.

– Давай проверим, – сказал папа. – Я останусь, а ты выйдешь.

Ляльку сняли с горшка, усадили в кровать, и мама вышла. Когда она вернулась, папа сказал:

– Ничего не менялось. А там?

– А что там? – сказала мама. – Там ничего. Все как надо.

И тут папа заорал:

– Так это в тебе дело. Это ты крутишь все!

– Что я кручу? – возмутилась мама.

– Яйца крутишь, – сказал папа злобно, – коконы наворачиваешь. Ляльки второй точно нет?

– Точно, точно, – успокоила мама.

И тут Лялька сказала низким взрослым голосом, мужским:

– Какого черта, у вас ведь западает «Ъ» на клаве? Все дело в твердом знаке! Немедленно перепечатайте текст. Так просто вам от меня не избавиться! Ишь, что выдумали. Удочерители! Ща как рявкну, ща как вздыблю, все ваши пространственные нарушения, все ваши временные подвижки.

– И что будет? – строго спросил папа. – Ты, Лялька, не выпендривайся. Ты, Лялька, писай вовремя и не вякай.

А мама добавила шепотом:

– Ну, вы меня заморочили. Лялька, ты, пожалуйста, коси-косиножек больше не превращай в тарантулов. А то у меня ноги подкашиваются. Я же могу не вписаться в двери, застрять на выходе или входе, и фиг тогда с «Ъ» справимся.

А Лялька басом ответила:

– Клавиатуру давно пора новую купить. Все глюки в ней сидят! Ты посмотри на свои пальцы, с них вся твоя шиза стекает в клаву, а шиза твердости не выносит, вот и екнулся «Ъ».

– Ну да, – недоверчиво сказал папа, – чего на клаву валите? Приличная женщина. И кофе хорошо готовит, не вам чета. И концы у нее все увязаны.

– Э, нет, – сказал тарантул, - напрасно вы все пытаетесь свести к компьютерному пространству. А с часовым поясом вообще ошибетесь, и опять меня лысым сделаете. Холодно мне коси-косиножить, не буду больше ничего увязывать. Тоже мне, биомэны, устроили здесь попурри. Слов на вас приличных не напасешься!

– Завязывайте, – пробасила Лялька, – завязывайте эту хрень болотную. Вы уже забыли, с чего началось все.

– Я помню, - сказала мама, - помню. Серая паутинка, сквозняк, веранда. Мы сидим, чай пьем, а серая паутинка на моих плечах. Помнишь, помнишь – перебила сама себя. – Это ты привез Оренбурга, тонкий козий пух, через обручальное колечко проскочило. Проскочило, взлетело, и выпало из нее вот это чудовище – ткнула пальцем в Ляльку.

– У, стерва, – сказал папа, - так бы и дал, если б не младенец.

– Какой я тебе младенец? – возмутилась Лялька. – Давай!

– Что тебе давать? – сказала мама. – Мало уже получила? Кабинет отдельный, систему новую, целых две центрифуги. Кобенишься!

И тут произошло.

– Туману напустили в комнату, – сказала Лялька, – света белого не видать!

– Тебя видать еще, – сказал тарантул. – Ты только не дергайся, мне тебя укусить нужно.

Не успела Лялька отшатнуться, прыгнул на нее тарантул.

И наступила ночь.

Утром папа чашку кофе принес маме,но забыл отдать. Лялька пыхтела свирепо тарантулом укушенная. Тарантул дрых мертвым сном.

– Совсем мертвый? – спросила мама.

– Или Ляльку не знаешь – потягивая мамин кофе, сказал папа.

– Давай съедем, – жалобно сказала мама. – Уж если глючит, то это с концами.

И показались концы...

 

 

УТРО ЖИЗНИ (по Достоевскому)

 

– В мире достаточно много, – сказала Настасья Филипповна.

– Что вы имеете в виду? – отозвался, посматривая на нее, мужчина.

Настасья Филипповна отмахнулась, повторив сквозь зубы:

– Достаточно, – и тяжело задумалась.

Взгляд ее остановился на переносице собеседника, уголки резко очерченного рта завернулись вверх, и лицо от этого светилось, замерцали глаза, вся она стала прелесть как хороша.

– Мудрого? – Мужчина постучал чайной ложечкой по краю блюдца и, стряхнув капельку чая, потянулся к сахарнице.

Настасья Филипповна не отозвалась. И мужчина в который раз за утро подумал о себе в третьем лице – да он просто идиот, к такой женщине и с утра! К такой надо приходить в сумерках, чтобы уйти с рассветом. Такие женщины, – мстительно подумал мужчина, – лучше всего воспринимают романтический стиль отношений. А он, – мужчина обругал себя вновь, – он, идиот, купился на ее имя. «Всю жизнь покупаюсь на внешнее, всю жизнь».

Настасья Филипповна очнулась и погасла, как гаснут матовые светильники, когда уже понятно, что развития не последует, а надо со стола собрать, и поскорее, отложив до следующего раза надежду на радость.

– А радости всегда есть место в каждом дне, – произнесла она громко.

Мужчина от неожиданного сильного голоса ее расплескал чай, смутился и вслух произнес то, что на разные лады повторял, переступив порог комнаты одинокой приятельницы, вдовы своего соседа, начальника, которому всю жизнь завидовал.

– Идиот! – сказал мужчина раздраженно, отряхивая залитый чаем край белоснежной скатерти тем движением, которым ложку встряхивал. Медленно поднялся, подошел к Настасье Филипповне с мыслью, что вот, не завидует он больше Феде, нет, не завидует, потому что нет Феди больше, а он, начальник, Ипполит Макарович Фесуновский, вот он есть, и сейчас подложит ладонь под ее просвечивающий сквозь пушистую молодежную стрижку затылок, свою интеллигентно-узкую, влажную от нервов ладонь, как делал когда-то и Федор, и успокоится. Или – или. Он склонился над пахнущей горячим чаем вдовой.

Настасья Филипповна разогнула всегда удивленные брови, мягко засветилась изнутри и сказала:

– Федя! Ты воображаешь черт знает что, идиот мой ненаглядный, – и приняла Федора на упругую грудь, обнаружив, что он опять плохо выбрит. И что день начался уже давно, и везде они опоздали – она с уборкой, а Федя со своей любовью, всегда не к месту и не ко времени.

Вдруг открылась дверь, и сосед, начальник Ипполит Макарович, призывно пошуршав свежими «Аргументами и фактами», вопросил:

– Чего он топчется, соседушка? Подавай хозяина!

Наступил обычный день обычной жизни супругов Настасьи Филипповны и Федора, недавно вышедшего на пенсию и еще не освоившегося со служебной свободой. Некогда обузданная здравым смыслом и службой, фантазия его расцвела, как запоздалый цвет бузины, белопенный и неуместный среди спокойной жизни, устойчиво и матово светящейся, как Настасья Филипповна – под его умиляющимся вольности ощущений взглядом.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.