Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 81 (сентябрь 2011)» Проза» Худшие опасения (рассказ)

Худшие опасения (рассказ)

Ситник Леонид 

ХУДШИЕ ОПАСЕНИЯ

 

С возрастом красота донны Молины достигла той степени бесстыдного совершенства, когда молчать о ней значило даже больше, чем славить, и любой, самый уверенный в себе мужчина в ее обществе начинал чувствовать себя неловко, но не оттого, что ее умопомрачительные прелести возбуждали в нем тайные желания и нескромные мысли, а потому что через какое-то время всякому начинало казаться, будто он недостаточно явно выказывает их и недостаточно настойчиво старается продемонстрировать свое восхищение этой поразительной женщиной, будто он и не мужчина вовсе, будто он не чилиец. Невнимание к вызывающему соблазну донны выглядело сродни непатриотизму. Это походило на государственную измену! Впрочем, игнорировать эту женщину было также невозможно, как не замечать извержение вулкана, разразившееся прямо у ваших ног, и хотя донна Молина выбивалась из сил в стараниях уберечь мужчин от действия своих неотразимых чар, но эта ее забота приводила лишь к тому, что ни один из представителей сильного пола, сколь ни опытен он будь, не чувствовал себя находящимся от нее на достаточном удалении, чтобы его невнимание к этой женщине не бросилось тут же в глаза всем окружающим и не показалось бы куда более подозрительным, чем самый откровенный флирт. Даже те мужчины, которые вовсе не знали ее, были сами в том виноваты. Достаточно было хоть раз взглянуть на донну Молину, чтобы понять это.

Поэтому Мария совсем не удивилась, когда, войдя в дом, не обнаружила рядом с донной Молиной лейтенанта Эспехо, своего жениха, как будто здесь ничего и не произошло перед самым ее приходом. Донна Молина, очаровательно улыбаясь всем своим сладким телом, стояла посреди комнаты с самым невинным из своих видов и, кажется, даже развела чуть в стороны руки, то ли встречая Марию, то ли показывая ей, что ничего не было, но даже если бы Мария застала ее с лейтенантом, сжимающими друг друга в страстных объятиях, суть произошедшего не стала бы для всех присутствующих более ясной и отчетливой, чем сейчас, когда она, войдя, увидела все общество застывшим в самых нестесненных позах, будто и в самом деле ничего особенного перед ее приходом здесь и не произошло, будто все они специально ждали именно ее, Марию, чтобы показать ей это со всем своим природным тактом и врожденной чуткостью, заставлявшей всех их скрывать что бы здесь ни произошло минуту или год назад, безразлично, из одного только дружеского участия и самого искреннего уважения к чувствам бедной девушки, и единственным следом случившегося, но скрытого в самых недрах их душ так надежно, как если бы ничего не случилось вовсе, была чисто символическая заминка в непринужденнейшей из всех бесед, симпатическая пауза, затакт, которым все присутствующие встретили появление Марии, которая так и застыла в дверях, будто ударившись об эту тишину.

Марию не слишком удивило и то, что все это происходит на людях. Чилийцы по природе своей чрезвычайно скрытны. Они могут годами прятать свои истинные чувства под маской крайней незаинтересованности. Наверное, это самая скрытная нация на свете. Именно поэтому когда столь долго сдерживаемое чувство у них вырывается наружу, его проявлению не может помешать ничто. Тем более что ни у кого не было сомнений, что только благодаря врожденной щепетильности донны Молины фактически все выглядело так, будто ничего не произошло вовсе. Скорее всего, и на самом деле ничего такого, о чем все так и подумали, не произошло, уж слишком безупречна донна в вопросах, касающихся ее чести, но все это было совершенно неважно, поскольку скрытность у чилийцев вполне естественным образом сочетается с тончайшей проницательностью, поэтому в Сантьяго ничего, – даже того, что упрятано так хорошо, что ни единая душа не могла сказать, что видела это собственными глазами, – скрыть невозможно, и для всех присутствующих суть всей этой сцены читалась столь же ясно, как если бы лейтенант Эспехо в эту минуту стоял перед донной Молиной на коленях, а та втирала бы его красивую голову в свой плоский живот прямо на глазах у бедняжки Марии. Само отсутствие каких-либо следов бурной сцены служило лучшей уликой. В самом деле, зачем так тщательно скрывать то, чего не было? И если ничего такого не произошло, то почему все так и подумали?

Мария прекрасно понимала, что все это не было подстроено специально для того, чтобы уличить ее. Для чего подстраивать то, что и так каждый день происходит в Сантьяго в каждом доме и что, в сущности, не отличалось от любой другой сцены, каждая их которых ежедневно разоблачала Марию в глазах окружающих всякий раз, когда она появлялась в обществе, что бы там ни происходило или не происходило перед ее приходом. Собственно, все присутствующие только для того здесь и собрались. И даже те, кто здесь отсутствовал, поступали так не без причины.

В сущности, Марию не очень-то все это и задело, неважно, произошло здесь что-то или нет, поскольку лейтенант Эспехо лишь считался ее женихом, во всяком случае все соседи, родственники, друзья и знакомые говорили об этом, как о деле решенном, и называли их женихом и невестой, хотя Мария откровенно не понимала, откуда взялись все эти нелепые слухи, потому что никогда она ни с кем, в том числе и с самим лейтенантом, не говорила ни о чем подобном и не давала ни словом, ни жестом, ни единым взглядом ни малейшего повода к каким-то пересудам на этот счет. Более того, Мария никогда даже в глаза не видела лейтенанта Эспехо и не имела ни малейшего представления о том, как он выглядит. Она не видела даже его фотографии и никто ни разу не смог толком ничего ей рассказать о нем. Сказать честно, она не была даже уверена, что ее жених существует на самом деле, а не является очередной выдумкой донны Молины, которая таким нехитрым образом пыталась хоть как-то спасти репутацию Марии. Ведь если бы лейтенант Эспехо существовал на самом деле, то всем этим небылицам не было бы никакого оправдания, и лишь его отсутствие как такового делало слухи неопровержимыми, и теперь было совершенно неважно, существует ли он на самом деле или нет, поскольку они – блестящий офицер и бедная Мария – казались всем такой красивой парой, что все считали, что дистанция, которую двое столь подходящих друг другу молодых людей сохраняли в отношении друг друга, лишь доказывает, что все давно решено, и весь город обсуждал их роман, то жалея Марию, то завидуя ее счастью. И не так важно, произошло ли что-то в доме до прихода Марии или только могло произойти, поскольку все это действительно могло произойти, а значит все равно что произошло, во всяком случае вероятность этого происшествия была близка к ста процентам, а отсутствие самого факта связано лишь с частными обстоятельствами и в общем, случайно, а потому ничего не менялось, даже если на самом деле ничего и не произошло. Ведь рано или поздно что-то в этом духе непременно должно было с ней случиться.

Все здесь присутствующие прекрасно понимали это. Доктор Уртадо даже зевнул, когда Мария вошла, и продолжал сидеть в кресле с распахнутой на середине газетой с таким видом, будто не только не отрывался от нее все это время, но и вообще трудно представить, что на свете могло бы оторвать его от чтения, а уж меньше всего – поведение собственной любовницы, тем более, что он знал, что все вокруг знали, что звания официального любовника донны Молины доктор удостоился лишь в шутку, поскольку выглядел он в этой роли столь нелепо, что даже когда его видели с донной Молиной, все воспринимали данное обстоятельство лишь как продолжение старинного анекдота, вся соль которого как раз и состояла в его совершенной нелепости и долготе. Все прекрасно знали, каковы их взаимоотношения на самом деле. Да, собственно, они их и не скрывали, и раз в неделю доктор Уртадо ужинал у донны Молины.

Адвокат Абелардо, имевший талант всегда оказываться там, где что-то происходит, и само присутствие которого являлось лучшим доказательством того, что действительно происходит нечто особенное, потому что даже когда вообще ничего не происходило, его присутствие придавало этому обстоятельству особый смысл и само по себе превращало ничего не значащий эпизод, а уж тем более – его отсутствие, в неопровержимую улику, настолько строго, с безжалостной логикой умел он выстроить цепочку известных связей между самыми, на первый взгляд, далеко отстоящими друг от друга и совершенно случайными фактами, – адвокат Абелардо сладострастно попыхивал своей сигарой, не обращая внимания ни на отсутствие лейтенанта, ни на присутствие – каково! – несравненной донны, а, напротив, не сводя именно с Марии своего хищного и, как обычно, несколько презрительного взгляда накачанных, как и его отменная мускулатура, глаз, холодный скепсис которых он нарочито усилил, чтобы не дай бог кто-либо из присутствующих и, прежде всего, сама Мария, не заподозрил, что он смотрит на нее как-то иначе, чем на других, как оно на самом деле и было, своим выпуклым, рельефным взглядом подчеркивая, что важно не то, что произошло или не произошло в этой комнате в отсутствии Марии, а то, как она, Мария, воспримет все это, застигнутая, как обычно, врасплох. Беззащитная хрупкость девушки служила лишь вызовом физической силе его взгляда.

Собственно, и все остальные, кроме доктора с его газетой, смотрели не на донну Молину, эту всегдашнюю виновницу любого торжества, а на Марию, и смотрели они на нее в этом момент вовсе не потому, что, войдя, она разом оказалась в центре скандала, а потому что даже тогда, когда ее не было в доме, она – теперь это стало совершенно очевидно – занимала все их мысли и оставалась главным действующим лицом всего происходящего, даже если ничего на самом деле и не происходило, и теперь своим эффектным явлением она лишь подтверждала это, остановившись в дверях так, будто все это имело для нее какое-то еще значение, кроме того буквального и совершенно двусмысленного, о котором столь явно говорило отсутствие лейтенанта Эспехо, очевидно самого близкого ей на свете человека, вкупе с добродушным видом донны Молины и ободряющим молчанием всех остальных.

На Марию сострадальческим взглядом смотрел отец Донато, который пришел сюда специально, чтобы попытаться спасти девушку, поскольку знал и боялся, что с ней рано или поздно должно произойти нечто подобное и что не только адвокат Абелардо, который преследовал ее с упорством, делавшим ему честь и обнаруживавшим его истинные цели, но и все остальные ее друзья и просто знакомые давно следили за Марией, опасаясь и ожидая от нее чего-то в этом духе, и пришли они в гости к донне Молине в одной лишь надежде не увидеть ничего подобного и надо же такому случиться, что как только они собрались все вместе именно на их глазах, в присутствии стольких непредвзятых свидетелей и произошло то, чего все они так боялись и чему не хотели верить, давно смирившись в душе. Потому-то отец Донато при всей своей нелюбви к светской жизни считал долгом доброго христианина присутствовать здесь, в гуще событий, зная, насколько важным может оказаться свидетельство и голос добросовестного священнослужителя в таком запутанном в самой своей вопиющей простоте случае, хотя и понимал с горечью, что все его усилия бесполезны и что призвание пастыря в данном случае предписывало ему держать свое милосердие спрятанным поглубже, чтобы стать не только неутомимым преследователем, но и суровым судией девушки столь нелегкого поведения, и весь драматизм ситуации состоял в том, что находясь здесь, отец Донато превращался в одного из палачей той, которую он так хотел спасти. Отец Донато всегда, как мог, защищал Марию и при каждом удобном случае, включая воскресные проповеди, распространял о девушке самые нелепые слухи, чтобы скрыть от людей то, чего им на самом деле не следовало о ней знать.

На Марию смотрел и архитектор Фарамундо, который, впрочем, всегда смотрел на Марию, если она появлялась в поле его зрения, и смотрел так, что не надо было никаких слов, чтобы разъяснить истинный смысл этого напряженного взгляда, который при виде Марии на самом деле даже несколько смягчался, чем архитектор и выдавал себя с головой, потому что его взгляд становился совсем каменным, когда архитектор Фарамундо смотрел не на Марию, а на донну Молину, или на стул, на котором та только что сидела, или на любой стул вообще, даже на тот, на который он собирался сесть сам прежде чем углубиться в раздумья о невероятных проектах своих фантастических небоскребов, которые занимали все его мысли, или когда он просто глядел в окно, за которым ему виделось, как его невозможные небоскребы пронзают небо над Сантьяго, – его взгляд всегда оставался напряженным, и сейчас архитектор встретил Марию этим же раскаленным до черноты, хотя и чуть смягчившимся против его воли взглядом. Небоскребы рушились в его глазах.

На Марию смотрел даже полковник Амадор, который вообще ничего не понимал из того, что вокруг происходит, а что – нет, и не видел в этом никакой разницы, но с чуткостью, присущей каждому чилийцу, чувствовал, что происходит, как всегда, нечто чрезвычайное и что именно Мария – жертва, ключ и разгадка той драмы, которая разворачивается на его старческих, но все еще зорких глазах. И даже Генерал, казалось, смотрел на нее сурово и вопросительно со своего парадного портрета над камином. Все это видели: Мария вошла и даже не покраснела.

И в этот момент все поняли, во всяком случае всем так показалось, что Мария наконец догадалась, что пропала и что больше ничего не изменится в ее судьбе, а все будет точно таким же, как сейчас, в эту долгую минуту. Ее искренность больше ей не поможет, поскольку, в сущности, ничем не отличается от притворства в глазах людей, которые именно этого от нее и ждут. Ведь если человек желает быть до конца искренним, то он просто обязан притворяться, чтобы не оказаться натуральным интриганом. Но все это отныне стало совершенно бессмысленным. Все вдруг разом, даже не переглянувшись, почувствовали, что Мария поняла, что ни ее искренность, ни ее притворство уже не выручат ее, поскольку каждый из присутствующих несомненно примет как ее искренность, так и самое чистое ее притворство на свой счет или на счет другого в зависимости от того, ждет ли он проявления ее искренности или ее притворства в отношении себя или кого-то другого в тех нерасторжимых узах почти родственного взаимонепонимания, которое сложилась в их кругу. Все они равно будут верить ей каждый на свой лад, надеясь, что именно его она обманывает своей искренностью и готовностью ко всему, что они могли бы ей сказать, если бы не считали, что все подобные слова лишние и что все, что может быть сказано в подобных случаях, столь банально и само собой разумеется, что не стоит тратить время и силы на то, чтобы все это произносить вслух, что, собственно, и давало Марии возможность всегда идти навстречу любым их желаниям, уступая всем сразу и никому в отдельности. Мария поняла, что даже если сейчас она на их глазах разденется и пройдет по улице голой, то никто из присутствующих не поверит своим глазам, и она останется для всех вне малейших подозрений.

Они все молчали, давая ей понять со всей присущей им деликатностью, что теперь она может делать все, что угодно, но заставить их думать о себе хуже, она не сможет уже никогда, и что она вправе ожидать большего участия вот от этого напыщенного Генерала на портрете, чем от них, что, впрочем, само собой разумеется в Чили. Но что же с того? Довольно всем этим женихам вертеть ею, как она того хочет! Довольно ей быть невестой их всех, ежеминутно подвергая всех их смертельной опасности самим фактом своего среди них присутствия или отсутствия, неважно. И все вдруг ясно увидели, что она словно бы собралась даже что-то сказать, их молчаливая Мария, во всяком случае всем так показалось, все были уверены, что именно сейчас с ее уст наконец должны сорваться слова какого-то долгожданного признания, но тут все испортил полковник Амадор. Он вдруг громко, с металлическим лязгом чихнул, так что выпученные глаза доктора Уртадо всплыли над газетой, вечно погруженный в свои мысли архитектор Фарамундо бросил грызть карандаши пальцев, адвокат Абелардо ухмыльнулся мышцами глаз и пыхнул сигарой, отец Донато, напротив, посуровел, а донна Молина даже слегка взвизгнула и перекрестилась на портрет Генерала, выдав тем самым всю свою всегдашнюю неготовность к афронту со стороны мужчин. Полковник чихнул, словно выстрелил. Звук был звонок, как пощечина.

И Мария так ничего и не сказала, а просто улыбнулась невинной донне Молине, положила приготовленный для подруги сверток с новым платьем на столик у двери, повернулась, ничуть не смутившись тем, что показывает всем свою спину, и вышла вон. И ничего не произошло. Никто не бросился к окнам, хотя все знали, что там нет никого, кроме Марии, которая идет по улице совершенно одна. Донна Молина зашелестела кульком, вытряхивая из него платье. Полковник Амадор занялся своим покрасневшим, словно надорванным от жестокого чиха носом, а архитектор Фарамундо – небоскребами пальцев. При виде нового платья донны, его глаза затвердели, как смола. Доктор вернулся к своей газете. Отец Донато оборотил карающий взор на шелестящую тканью донну. Адвокат принялся яростно грызть сигару, щурясь от едкого дыма. Он смотрел на новое платье донны так, будто прожигал в нем дыры. Один лишь Генерал, казалось, не сводил своих отеческих глаз с двери, за которой скрылась Мария.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.