Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Два рассказа

Мешков Владимир 

ПОПЫТКА № X

 

 Короче говоря, всё это мне осточертело. Настолько, что я решил окончательно – буду беспощаден вовсю, теперь уже не только к себе, но и ко всему этому миру. В самом деле, сколько можно терпеть все эти неудачи, постоянную неустроенность, а самое главное, и самое страшное, - невозможность всё это изменить. Да что там переменить, хотя бы просто объяснить кому-нибудь, как всё обстоит на самом-то деле. Ну не хочет никто не то чтобы понять, просто выслушать меня внимательно до конца.

 Последней каплей стал разговор с Матвеичем. Ведь что показательно – человек образованный, мыслящий, не жлоб какой-то, зацикленный на догмах средней школы, в состоянии поинтересоваться нестандартными гипотезами, но… Как выяснилось, и он тоже не захотел понять, расстаться со своими иллюзиями, с теми, которыми человечество последний миллион лет спасалось от истины, чтобы не нервничать, а спокойно потреблять и не думать… даже не о будущем, просто не думать. Потому что вся человеческая наука есть не что иное, как изощренный способ отвлечься от действительности.

 Тогда, в прошлое воскресенье, разлив по чайным чашкам мутный псевдодагестанский портвейн, Матвеич задумчиво блеснул очками, подергал большим и безымянным пальцами правой руки седины в тощей бороденке и раздраженно спросил:

- Если я правильно тебя понял, то ты хочешь сказать, что мы на этой планете чужаки, и даже не пришельцы, а какой-то цивилизационный мусор, выброшенный сюда, как в помойное ведро, из других, гармонично развитых миров?

 - Ну, – не дожидаясь Матвеича, я захлебнул свою дозу терпкого напитка, – не совсем так я это сформулировал, но можно сказать, что ты понял где-то очень близко, по крайней мере в том же направлении.

 Матвеич осторожно, как обжигающий чай, отхлебнул из чашки. Не допил. Отставил посуду на стол.

- Знаешь, я, пожалуй, снова вернусь в лоно родимой дарвиновской эволюции, чем соглашусь с твоей «мусорной» теорией.

 Не заподозрив глубины его обиды, я начал ему объяснять более обстоятельно то, что перед тем набросал как примитивную схемку, буквально на пальцах… В общем, всё кончилось ссорой. Матвеич ушел, оставив меня один на один с моими мыслями и более чем на треть полной бутылкой портвейна, что вообще-то было для него неслыханно.

 Портвейн я освоил. Разозлился на тупость Матвеича, на себя и «озлобился» - на три дня и на ящик портвейна…

 Просветление не было внезапным, оно пробивалось скупо, как лучи солнца сквозь густой черный дым пожарища, так же, как на сельском пожаре, гудел в голове колокольный звон. Я долго не мог понять, на какие такие качели меня забросили, что валяют меня как ваньку-встаньку, поочередно ставя почти вертикально то на ноги, то на голову. Наконец дошло, что это отравленный портвейном организм бунтует и требует освободить его от всякой гадости. Спасибо чувству автопилота. Невероятно, как я навалился на унитаз и долго ругался над ним со всем миром. Только тогда, наконец, я увидел свет и… сказал, что это хорошо.

 Нахлюпавшись под холодной водой, я с наслаждением стал драть волосы махровым полотенцем, и только тогда, когда по затылку побежали, жалясь, мурашки, я вернулся в комнату. Тут-то всё и случилось.

 В комнате царил… идеальный порядок.

 Палас шелковисто светился в свете восставшего солнца. Столик под компьютером блестел полировкой, листы рукописей, обычно валявшиеся всюду, аккуратной стопкой лежали рядом с клавиатурой. На стуле висела рубашка. Плед на заправленном диване и подушка были смяты слегка, храня след моего тела, но без признаков свинства. Под диваном стояла пепельница, полная окурков, но ни грана пепла вокруг нее не было.

 Я почувствовал что-то недоброе во всем этом. В горле сразу пересохло, и я пошел на кухню – выпить воды. Здесь мне и вовсе стало нехорошо.

 Пластиковая столешница обеденного стола ярко отражала ярый солнечный свет, как в лучшие времена, на ней не было ни пятнышка, ни развода. Посреди нее стояли три чистых бело-голубых, под гжель, чашки, а под столом, на девственно чистом полу, стройным каре собрались пустые бутылки из-под портвейна. Машинально я заглянул в холодильник, обнаружил там не допитое до половины вино.

Портвешок оказался как нельзя кстати. Я присел к столу. Отказываясь что-либо соображать, налил и немедленно выпил. На подоконнике лежала раскрытая неполная пачка сигарет «Наша Прима». Единственное реально возможное явление в то утро. Я закурил, изломав две спички, потянулся к буфету за пепельницей и только теперь увидел сложенный вчетверо лист писчей бумаги.

 Распечатка оказалась свежей. И вот что там было: 

«Находясь в относительно твердых уме и памяти, я заявляю о том, что более не признаю существующего порядка вещей, решительно расстаюсь с этим безумным миром, не понимающим всей своей безысходной глупости. Это мое последнее слово, последнее обращение.

 Я знаю точно, что весь наш мир, тот, который мы считаем единственно существующим, на самом деле грандиозный обман. Злая шутка. Но ни при чем здесь ни Господь Бог, любой конфессии, ни Судьба, ни мифический Высший разум. Всё много проще. Мироздание, оно само в себе. Оно и лаборатория, и лаборант, и предмет исследования, и исследователь. Нет никакого Большого взрыва, расширения или сжатия. Есть только Жизнь, она же Смерть, инь и янь, свет и тьма. А мы, человеки, возомнившие себя венцом мироздания, на самом-то деле всего лишь продукт жизнедеятельности Жизни, причем близкий к отходам этой самой деятельности. И всё, что нам необходимо сделать, так это понять, что важен в этом мире симбиоз человека и природы. Не человек сам по себе, это всё вранье, а именно этот нерушимый симбиоз. Мы уперлись рогом в человека и в результате просрали мир!

 И поэтому я заявляю, что человечество недостойно существования и подлежит уничтожению. Чем я и намерен заняться. Пропади всё!

 Сожалею только об одном – некому будет прочитать это слово».

Внизу стояла дата, вчерашняя, и размашистая подпись фломастером. Моя подпись.

  - Всё ясно. – Говорить было не с кем, но поговорить было необходимо. – Очередной заскок. Удавиться не успел, но на автопилоте прибрался, чтобы трупу не валяться в грязи и мерзости.

 Я налил себе еще, бросил в пепельницу истлевший до фильтра без единой затяжки окурок. Выпил, прикурил новую сигарету. Вот только задуматься я ни о чем не успел. Где-то в комнате грянул похоронный марш, последний мой прикол на мобильнике. Поднялся я не сразу, не сразу нашел и телефон, заброшенный на книжный стеллаж. И всё это время, минуты четыре, в ярко освещенной комнате надсадно вздыхали медные трубы, сымитированные электроникой. Абонент же был упрям и настойчиво дожидался соединения.

 Номер, конечно же, не определился.

 - Да, слушаю.

 - Здравствуйте, Вадим.

 Голос я узнал сразу. Последние четыре года мы общались периодически – раз в квартал. Общались на самые гнусные темы, я имею в виду реальное осуществление конца света. Кто это был такой? Не имею ни малейшего понятия. Однажды я ответил на звонок и голос, назвавший меня по имени, показался мне знакомым, да и разговор поначалу пошел складно, но потом выяснилось, что он ошибся номером. Однако общаться нам понравилось. И он позвонил через три месяца. Так и повелось. Он звонил мне регулярно, и мы болтали часа по два, по три. И с каждым звонком я понимал, что он не шутит и всё наболтанное нами вполне осуществимо. Эта уверенность росла во мне и крепла. А ведь так и не узнал его имени. И мне даже не хочется его спрашивать, потому что я и так знаю его имя.

- Здравствуй, Вадим. Ты готов?

Я сразу понял, о чем он спрашивал. Пришло время. И записка, стало быть, не совсем бред.

 - Да, готов.

- Тогда начинаем?

- Да, я выхожу на балкон.

 Солнце, ярко сияя, поднималось на востоке к зениту, а на северо-западе уже поднималась тьма. Я повернулся к этой тьме. Сердце сперва всколыхнулось, но тут же успокоилось и билось ровно, размеренно, как маятник Фуко. Я поднял руки навстречу тьме. Невероятно обострившимся внутренним зрением я видел, как там, вдали, за тысячи километров, начинает движение очистительная сила, как подминает она под себя, обращает в прах и предает вечному забвению всё, чем так кичился и гордился человек. И тогда я не выдержал и торжествующе закричал: «Смотрите! Смотрите, вы, тщеславные безумцы!» - и с наслаждением подставил лицо освежающему ветру Великой Смерти…

 

 Спасателей и «скорую» вызвала соседка, тетя Настя, у которой Вадим держал запасной ключ и просил ее присматривать за квартирой и цветами во время своих долгих отъездов. И когда на город обрушилась гроза, Вадим, спеленатый в смирительную рубашку, трясся на носилках в салоне «Скорой медицинской помощи» под присмотром дюжих санитаров и всё продолжал истерически вещать про грянувший «конец света».

 - Это сколько же мужик пил, что его так пробрало? – в общем-то ни к кому не обращаясь, спросил один из санитаров, могучий, рыжий, с забрызганным веснушками надутым лицом.

 - Соседка говорит – неделю не просыхал, но тихо, без музыки и скандалов, – ответил угрюмый напарник.

А соседка в это время ходила по квартире Вадима, смотрела на редкий у соседа порядочек и сокрушенно покачивала головой:

 - Как же это он так-то? Вот ведь до чего водка проклятая доводит. А хороший ведь мужик-от. И что ж с ним теперь будет-то?

 А ливень немилосердно хлестал по балкону, что короткое время назад был трибуной великого откровения, которого, правда, никто кроме соседки, спасателей и санитаров так и не услышал. Да и слышавшие, надо признать, не слышали. Хлесткие тяжелые капли старательно отмывали железные прутья ограждения с облезшей зеленой краской, стекались в лужу на вытертом линолеуме и шлепали по облупленной, времен первых пятилеток СССР, тумбочке, с которой вещал Вадим.

 Но ярость ливня была недолгой. А вот за ливнем…

 

 Не самый последний диалог:

 

Он: – Ты уже закончила?

Она (вглядываясь в окуляры атомного микроскопа и снимая наушник подключенного к нему аппарата): – Да, практически.

Он: – Конец света опять пропустили?

Она: – Как обычно.

Он: – Слушай, может быть, хватит тебе стабилизировать эту систему? Возишься, как маленькая девочка с игрушкой, других объектов мало, что ли?

Она: – Нет, ты просто не знаешь, как забавно за ними наблюдать. Но, в принципе, уже и стабилизация не помогает, так что всё это скоро закончится и произойдет перерождение. Тоже надо будет посмотреть, не пропустить.

Он: – Как скоро? Мы успеем заняться чем-нибудь более интересным, чем эта твоя забава?

Она: – Хм, и даже не раз…

 

 

СМЕЛЕЕ, ДЕВОЧКИ!

 

Внутренний монолог одного политика на встрече со студентами

 

 Да, а зальчик-то маловат. Маловат. Еще колонны за каким-то чертом. А это что? Рояль? Эстеты. Интеллектуалы. Что я им, Ван Клиберн? Ладно, сейчас посмотрим, что тут за гоголи-щедрины, пушкины-лермонтовы… Но зальчик-то маловат. Вон, столпились, бараны, в проходе. Топчутся. Куда сесть, не знают. Писатели, поэты. Инженеров нам надо, бизнесменов. А эти… Где Бояров? Усадить их. На пол, на корточки! Пусть снизу на меня смотрят. Пусть привыкают. Так. Гоголи-щедрины, пушкины-лермонтовы. Расселись. Ждут. Глазами буравят. Пусть буравят. Я прочный, во мне дырку взглядом не провертишь, в краску меня не вгонишь. Я вам не Солженицын, не девица-гимназистка. Стесняться не привык. Я вас самих сейчас краснеть заставлю.

 Пора бы и начинать. Ну, давай, ректор, титулуй. Пообширней. Сыпь всё. Мое всё не краденое. Есть чем погордиться. Так. Коротенько со вступлением. Но корректно и уважительно. Может, и правда тебе помочь? Институту? Ага, вопрос. Высшее образование? Ну, держитесь. Сейчас я разворошу ваш улей. Загудите, пчелки литературные. Так. Что бы вам такое ввинтить? Чтобы сразу? Ага. Идея. К черту всю классику. На костер Пушкина с Толстым, в печку нытика Достоевского… Нет, не в печку, конечно, так резко не стоит… Чуть полегче. Убрать из программы… Хватит, повоспитали нас в смирении-всепрощении. Нам сегодня нужны волки, хищники. Не нытики, а бойцы! А поэтому туда, на задворки, из программы обучения вон. Где Бояров? Зафиксировал? Молодец, заработал на пиво.

 Так, от высшего к низшему. Промоем мозги по начальному воспитанию. Баб к воспитанию на версту не подпускать. Они мужика, бойца не сделают. Баб им только делать. А то учат… Носки по-мужски надеть никто не умеет. Вот. О носках. Так вам. Досадно? Не лезь в науку, не лезь в политику. Три «К»: «киндер, кюхен, кирхен», и молчать… Надо бы еще четвертое «К» добавить – «койка». Но об этом только про себя.

 Так. Что, опять классика? Классику им подавай! Дам я вам сейчас классику. Обидно, что Толстого в шею? Достоевского за бороду? Нате вам Тургенева. Тоже из классиков. Пусть живет, только «Муму» я вам сейчас по своему разъясню… Как там у Грымова? Кто герой?

 Ага, смешно, что барыня? Сейчас еще посмеетесь… Ах ты, заегозила дамочка. Собачку жалко? Ну, так на тебе, чтобы еще жальче было. Ладно, животных пожалеем. Вернемся к теме: классиков долой… Вот черт! И к чему я тут Вересаева приклеил? Ладно, съели.

 Так, что теперь? Культура. Нате вашу культуру. Доремифасоль! Понаставили бетонных проституток по проспектам… Кстати, девочка ничего так. Тут Шемякин молодец. Хотя… Вслух ничего, конечно же, свинья. А теперь им про реформы дальше, в темпе, чтобы не очухались. А то, бунтари, революционеры сраные, еще ничем ничего, а туда же: революция, реформы, демократия. Главное, прикрыться. В революционеры меня метите? Хрен вам, не проколюсь… Вот такой пассаж. Съели?

 Так. Где Бояров? Отметил? Молодец.

 А теперь самое время пооткровенничать, но в меру, в меру. Хотите откровения? Ждете от Жириновского Жириновского? Пожалуйста. О студенчестве, о карьере. Что движет миром? Страх! Я вам это сейчас в головы вдолблю. Что? Не зря я учился, в отличниках ходил. А кем мне, полукровке, безотцовщине, еще было быть, если не зубрилой-отличником, в той сраной стране? Всё на полном пределе…

 Тьфу, черт. Откуда такой шустрый выискался? Я страх свой за экспрессию прячу? Стоп. Пауза. Сел. Спокойно. Руки на стол. Чем же тебя сбрить? Ага, есть. На тебя же и спишу, переведу стрелку. Получи.

 Где Бояров? Взял на заметку? Черт, куда смотрит, придурок?

 Но прошло. Поехали, как этот говорил. Заинтересовались темкой? Ушли? Забыли? Идем дальше.

 А ну-ка по православию пройдемся. А что? Ведь действительно, куда как приятней в костеле или кирхе? Скамеечки. Сел. Отдохнул. Аккуратно, культурно… А, не понравилось? А теперь, как говорит «меченый», усугубим. К черту вашу смиренность. Что? На коленках ползай? Боженька, помоги, дай удачи, дай богатства, а я здесь посру пока, задницу подотру да богатым встану? Вот оно, всё православие… Впрочем, вслух полегче. Поровней. Без эпитетов. О чем бы? Ах, да. О ближних. Не оскудеет рука дающего? Хрен вам. Оскудеет. Не просить надо, самим пахать надо. На немцев смотреть. Смотреть! Делай как они. А то приучили вас: богатый? – делись; не делишься? – в расход тебя, и всё поделить. Хватит!

 Так. А какого черта им мое студенческое прошлое? Впрочем, дела давно минувших дней. Тут можно честно. С тех пор ненавижу слова «тюркская» и «филология». Почему? Слушайте.

 Так, опять ты? Опять тебе революцию подавай? Реформы, перевороты? На-ка, выкуси! Так, и тебе ответил. Где Бояров? Что ты мне моргаешь, пальцы гнешь? Без тебя помню. Придурок. Я не революционер, не реформатор. Тишь да гладь. Каждый сам по себе… Тьфу! На своем месте.

 А вот теперь и про них, про реформаторов, и жестко. Тут уж полная импровизация…

 А теперь и звездный миг. Держись, Александр Исаевич, ох и раскатаю я сейчас твою жидовскую философию. По полочкам, по позициям, по входным данным… по закоулочкам.

 Фу, уставать начинаю. Надо бы почаще в спортзал заглядывать. Нервы беречь надо. Это пусть у них нервы расходуются, шалят… что-то этим гоголям-щедриным еще никому плохо не стало. Трудная публика, форму теряю.

Так, а это что за Пикассо там в угол забился, карандашиком в меня целит? О! Закончил. Сюда тянется. Ну давай, давай. Посмотрим, Репин, на твое художество… Засранец! Горшки ночные тебе рисовать. Подписать ему, чтобы перед девками геройствовал? Самого Жирика, как они говорят, автограф имею! Что? Деньги тебе за это? Вот наглец. Бояров где? Зажигалку ему с моим именем. Пусть лопнет от гордости.

 Так, а это что за голоса с галерки? О чем этот интеллигент недорезанный? «Соколята» мои в провинциях озоруют? Вот черт. Засранцы! Всё им пивные баварские снятся. Дано я в глубинке не был. Тут, похоже, самому порядок наводить надо. Эмиссары не помогут. Бояров! Зафиксировал? Ну, хоть здесь сообразить успел. А вслух? Только – нет. Всё не так.

Ну вот, добрались до международной политики. Международная? Еврейская! Всем миром жиды правят. Сколько объяснять можно? Не с этими обрезанными засранцами дружить надо. Арабы, конечно, свиньи, хотя свинины не любят, но их хоть использовать можно. А что? Можно. Если с умом. Тем более столько денег советских в них вбухали. Зачем деньгам пропадать? Да… Вот именно так. В таком разрезе.

 Всё, выдыхаюсь. Странно. Гоголи-щедрины всего выжали. Сами болото болотом. Что за уродов здесь собрали? Орешь как в пустоту. Интеллектуальная губка. Что ни лей – всё впитает.

 Что, ректор? Да за такое удовольствие с вас надо бы деньги брать, а ты помощи просишь. Ну, ладно. Так и быть, поговорю в Думе. И всё, пожалуй. Пора заканчивать…

 Куда охрана делась? Идиоты! Они ведь, писаки, все не от мира сего, психи. Психи и наверняка с ножами ходят. Автографы им. Где хоть Бояров? Ага, сзади. Хоть ты молодец. А то еще не доберешься до ихнего чая. А кстати, коньяк к чаю будет? Не верится в трезвых писак, нету таких. Впрочем, одни девчонки вокруг. Книжки мои у всех. Всем автографы, ну что же. Вот и ручка. Смелее, девочки. Теснее, поэтессочки!

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.