Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 82 (ноябрь 2011)» Поэзия» Через пару кварталов (подборка стихов)

Через пару кварталов (подборка стихов)

Финогенов Павел 

 

*   *   *

 

Мы исчезаем,

и это приятно.

Секунд бриллианты бы не растерять

в неге.

Вчера только плотными были

чашка, дисплей,

телефоны, счета.

Сегодня –

стоит на сырой остановке

редактор "Известий",

настолько в себе

неоднозначен,

что полупрозрачным

становится как запотевший графин.

Через хрусталь магазин проступает,

скамейки, аллея линеечкой,

где,

бросив скейтборд исчезать у бордюра,

писает солнечный мальчик в кустах.

Наука сердечка ещё не коснулась

его,

и очёчки ждут в оптике.

Жаль,

факты подобные вряд ли изменят

состав,

траекторию жёлтой струи,

форму немыслимых перетеканий.

Подросток сияющий –

станет судьёй,

к исчезновению приговорившим

нашу дискуссию в летнем кафе.

Простишься,

пойдёшь к остановке.

Троллейбус

пломбиром растает,

не смея открыть

двери девице,

увидевшей чудо,

которой доступен другой интернет,

где человеки,

поэты,

а также

другие светящиеся существа –

как бригантины,

фрегаты и шхуны,

песней влекомые –

в бездну плывут.

"Так будьте здоровы,

плывите как надо!"

Ты в потной ладошке сожми карамель

мятной весёлой доктрины,

и фантик

изящности переживания,

что

мы исчезаем.

Не больно.

Не страшно.

Вот еле доносится –

слышишь, салют?

Там –

нам готовятся яства и залы,

Что ж – исчезаем.

Наверное, ждут.

 

 

 

*   *   *

 

Идёшь

по глухому проулку к подруге.

Прохожий

сутулый, невзрачный,

с авоськой гнилой картошки

хватает внезапно

тебя за рукав,

видимо дико устав

от роли простого прохожего.

 

Зрачки змеиные.

Оцепенение.

Пока силишься

осознать –

а в чём, собственно?..

он уже в твоей голове,

ты никогда не забудешь его –

так и будешь сутуло стоять

в глухоте проулка,

с авоськой гнилой картошки.

 

Станешь вести наблюдение,

чтобы однажды

схватить за рукав.

 

В метро –

на самом краю платформы –

подойдёшь вплотную.

Вдруг некто

спросит – который час.

Обернёшься –

его и след простыл,

только звук

закрывающихся дверей

с холодной констатацией

диспетчера.

 

Наконец,

проходимец уедет работать в Москву

по твоей престижной специальности.

 

Остановишься в парке,

ощущая невыносимое

жжение в груди,

зуд распухших дёсен,

удушающую жажду.

 

Но вот

идёт кто-то

в белой кепочке,

улыбаясь вечеру…

 

 

 

*   *   *

 

Ночь на пятом. В эфире скандальный поэт.

Он разводит руками, он хочет взлететь

он очки протирает, он может вспотеть

от эротики пауз, акцентов, плевков.

Ночью сочной, глубокой как Юлин минет,

 

за скобки вынесем сухую скудность

какой-то там распахнутой души

и на подносах смыслы понесём

 

к алтарям застревающего языка

между святостью и междометием "а".

Походить здесь попробуй-ка без костыля

на Медведева или Воденникова –

навернёшься, напорешься, наверняка.

 

И карлики на головах колоссов,

и глину месит государь-гончар,

но может быть чего-нибудь ещё...

 

 

 

*   *   *

 

Нет, я не мразь,

я изморось, тобой вдыхаемая.

Упоённо постигаю

трахеи, бронхи, лёгкие,

выхожу тебе богом,

между прочим,

нежным паром – наружу,

в общем,

бреду пальто, живу домой.

 

В воздухе уже ни капельки,

одни кристаллики

вот и я – ни капельки.

Жаль,

ночью пар превращается в иней,

лирика чревата ударом,

романтика пахнет деньгами.

 

Отчего не зайти к друзьям?

 

 

 

*   *   *

 

– Побежали за ним на спор!

Самый поэтический транспорт –

трамвай.

Когда бездельничал на филфаке –

написал о нём песню.

Ну, помнишь,

там ещё припев был такой и соло на флейте?

Но что-то не хендриксно сегодня.

И я только проездом

на другой железной гусенице

из майской культуры в октябрьскую.

Ничего.

Звякнет, стукнет – отпустит.

Вот и стали параллельны

возлюбленные маршруты.

 

 

 

*   *   *

 

Принципиально

расставляю знаки препинания

в ненаписанных кем-то верлибрах.

Подозреваю,

ещё не последняя стадия.

Из аквариума вылезают рыбы,

летят в сторону острова Крит,

фиолетовый свет светофоров

сводит с ума улицы.

А дочка сопит.

Это временно – скоро

она станет умницей.

 

 

 

*   *   *

 

Шелест пустых страниц дневника –

вчерашние шаги на лестнице.

Хотела написать стихотворение,

но забыла –

как это делается.

Зато запомнила потусторонние

глаза,

обёрнутые в равнодушие,

запомнила голоса,

верней, единственный голос

досадно щупавший

дверной замок.

Пряталась в карман рука,

срывавшая бретельки

ещё вчера.

 

Примерно так,

легко, ни к штыку не обязывая,

случается самое страшное.

Бесшумно почти, по-осеннему,

исчезают забавы с лезвием,

возможные слезливости

в динамике телефона –

пополняют ряды бесполезностей.

 

Но вот –

она улыбается,

потому что это как научится ходить

или выкурить первую сигарету.

Дневник вызывает привыкание,

но вовсе не к расставанию,

а к вечному возвращению,

в целом.

Такие вот качели-карусели.

Остаётся шелест её губ в темноте,

шелест о горьком знании

того,

что никогда не сделает...

 

 

 

*   *   *

 

– Кто хочет мира –

заблаговременно

подготовился к войне.

Кто заглядывает в бездну –

давно привык

к её необъятным зрачкам

в зеркале.

Они просто устали ждать,

а шоу всё продолжается.

Рейтинг проекта

ниже плинтуса.

Пора

прикрывать лавочку.

 

Таковы были последние

показания Дьявола,

данные следователю

Дознания.

 

И дело передали в Суд.

 

 

 

*   *   *

 

– Кто хочет мира –

заблаговременно

подготовился к войне.

Кто заглядывает в бездну –

давно привык

к её необъятным зрачкам

в зеркале.

Они просто устали ждать,

а шоу всё продолжается.

Рейтинг проекта

ниже плинтуса.

Пора

прикрывать лавочку.

 

Таковы были последние

показания Дьявола,

данные следователю

Дознания.

 

И дело передали в Суд.

 

 

 

*   *   *

 

Фрагменты.

Их слишком,

их бесполезно...

Бегущие электроклубки,

ни в кафтан не связанные.

Фоновый белый шум

оседает на панелях сознания,

совершенно не осязаемых.

 

Знаете такие,

из "Детского Мира",

мозаику и калейдоскоп?

Так вот,

я предпочитаю мозаику.

 

А всё от того,

что мои внутренние органы

вот-вот создадут

комитет по защите

своих прав

и будут бороться

за независимость

от мозга.

 

 

 

*   *   *

 

Мой рыжий кот мудрее всех существ,

измученных сансарой,

в мире среднем

мотающих свой срок.

Стянул сырок

и скрылся под продавленным диваном.

Я порывался живность наказать

за самовыражение такое.

Но тут смотрю –

вальяжно в кресле он

уже лежит и жмурится.

Казалось,

шестое чувство собственной вины

замаливает так,

раскинув лапы,

предположив:

во мне возможен Бог

как поезд с потерявшимся Введенским.

Хотя,

хозяин слаб и одинок,

хотя,

кто знает,

кто из нас хозяин.

За нежность слов,

проявленных в бою

язык сырой мне лижет палец.

Знаю,

всё это не любовь –

один инстинкт.

Я сам не исключение земное.

Да вот за ушком не почешет Джа,

сидящий в кресле с чашкой кофе,

пепел

высот не им достигнутых,

чужих,

переводящий в бред на ноутбуке,

но свой.

Загадочней пушистый Дзен:

в грибном дожде кот видит дождь –

и только.

А я тружусь:

принять октябрь,

дышать

в предбаннике морозов,

предвкушая

как буду пялиться до блевоты

на снег из пятиярусного гроба!

В конце концов,

умрёт мой мудрый кот.

Надеюсь не сбежать отсюда раньше,

чтоб когтем цапнуть миг,

когда придёт,

мяукнуть что-то вроде:

ну и хрен с ним!

 

 

 

                                               Ивану Федосееву

*   *   *

 

При рукопожатии часто не могу представиться.

Чехарда нелепых имён,

вериг-регалий звон.

Я такие разные, мы – такая одинокая сумятица.

Ну, работал, учился, ну, в морду бил и был влюблён.

А если с одухотворённым холодком

из суммы опытов всех этих тварей повычесть,

кто танцевать останется?

Тема изъезженная. Да и поезд ушёл

методичным доселе путём пропивания личности.

Невдомек машинисту, что сам он давно завершён.

Вот и (я) боюсь привычки приседать на корточки,

где любимые люди мои покидали перрон из гранитных плит.

Время прибытия, время отбытия, посередине – чёрточка.

 

– Всего-то?

 

И небо ужасающе во мне молчит,

не отбрыкиваясь,

не отплёвываясь.

 

 

 

*   *   *

 

Через пару кварталов от белой свечки,

где я живу,

кончается город.

Минуя Макдональдс,

с дублинским Одиссеем знакомясь,

добираюсь до пустыря,

распаханного в небо.

А дальше – Ока.

Не нашлось пока

из жильцов никого вот

разгрести культурные слои междуречья,

попросту собрать мусор. И я

отпускаю по ветру наивные декреты,

мол, виноваты, враги, интервенты.

Улыбает сентиментальность литого Ленина.

Артефакты повсюду.

Иду налегке,

умаляясь.

Вот и в сандаликах песок,

вот и Петька в панаме.

Вдохновлен ты,

царапаешь на лавочке "ништяк!",

хотя правильно "fuck!",

правильно "That's Ok!"

Надкушенными, треснутыми лунами

поднимается вопросительность полудеревни,

но чаще – кофейная чашка

в кафе "У Ксюши",

оставленная посетителем на краю.

Сказать: я люблю

город,

прибегая к цитате –

всё равно что звездою в терни,

в уравнение,

где возьмём за Х-хромосому Малую Родину...

Условимся так,

говорю.

 

 

Коментарии

 | 08.11.14 17:05

 | 08.11.14 17:05

Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  4
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.