Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 82 (ноябрь 2011)» Проза» Конец цитаты (личный дневник общественной женщины)

Конец цитаты (личный дневник общественной женщины)

Батхен Ника 

КОНЕЦ ЦИТАТЫ
Личный дневник общественной женщины

Во славу Греции твоей и всех морей вокруг
Девятикрылый наш корабль мы назовем «Арго»
Оставим прежние дела и поплывем на юг,
Я стану править кораблем, ты будешь петь, Марго…

М. Щербаков

 

…Марго швырнула в угол прихожей сломанный зонтик. Туда же полетел безнадежно испорченный плащ — уличная грязь погубила блестящий шелк. Черным туфлям от «Нина Риччи» повезло больше — они смогли пережить и жестокий дождь, и яростный бег хозяйки. Щелкнула кнопка, студию озарил свет. Лучше бы он этого не делал — весь кошмар поспешного переезда предстал перед Марго, словно на ладони. Вывернутые на пол ящики, пустые коробки, клочья оберточной бумаги, какие-то обрывки, веревочки, пестрые фотографии. Любимый ночник-тюльпан валялся подле осиротелой кровати, словно лысый старик, который потерял шляпу. На выпотрошенной тумбочке лежала записка — Марго не хотелось думать, что еще решил выкинуть ее драгоценный бойфренд. Из-за тумбочки жалобно щурился ручной хорек Генрих — он был напуган и очень голоден.

Злая как черт, Марго босиком прошлепала в кухню. Так и есть, мерзавец увез с собой кофеварку и тостер, но холодильник оставил. Ломоть сырой телятины шлепнулся в миску, хорек с урчанием впился в него зубами. Себе Марго плеснула в чайную чашку вермута. Порция ароматного, крепкого в меру напитка разогнала холод в крови. В миске для фруктов лежали персики. Марго выбрала самый сочный и вернулась назад, в студию. Из распахнутого окна тянуло ночной сентябрьской прохладой. Пахло пряным мясом из арабского ресторанчика, где-то внизу негромко играл золотой саксофон. Париж еще не ложился, жизнь плясала на мокрых, усыпанных листьями мостовых, целовала холеные ручки парижских дам и натруженные ладошки фабричных работниц, заглядывала через плечо к горбуну-художнику — стоя у себя в мансарде, он рисовал по памяти нигерийскую Деву Марию с дредами и пестрыми бусами. Марго тоже хотелось музыки — ритма самбы, резких, жарких движений танца, огненных взглядов и случайных вроде бы поцелуев в открытое загорелое плечико… Зазвонил телефон. Марго подняла трубку.

— Привет, дорогая, ты не видела мои новые запонки? Кажется, я оставил их в твоей тумбочке, — приторный голос Рене-Филиппа вызывал тошноту. Подумать только… еще полгода назад она собиралась замуж за этого… эту… этот артишок в пиджаке от Армани! Последние слова Марго произнесла вслух и грохнула об пол трубку. К ароматам студии добавился до отвращения знакомый запах — кажется, Генрих опять испугался…

 

Я поставила точку. Следующая глава — где Марго пробует устроиться сперва менеджером, потом секретаршей и, наконец, билетершей в порнографический кинотеатр, казалась мне особенно идиотской. Переводчик — урод. Или уродиха. «…На столе у директора стояла статуя обнаженного афроамериканца с выдающимся во всех отношениях черным фаллосом…». Ничего, нам, неграм не привыкать. Статую перекрасим, директора сделаем выдающимся во всех отношениях джентльменом… А Марго мне было искренне жаль. Складная девица с хорошей грудью и крепкими ногами танцорки, круглозадая, смуглая, жадная до еды, любви и веселья — что могут современные мальчики с рыбьей кровью против такой красотки?! Придумать бы ей флибустьера и пиратскую шхуну, отправить в Центральную Африку с экспедицией или хотя бы забросить в кибитку комедиантов…

Увы, закон жанра принесет в жертву безалаберную Марго. Мы редактируем дамский роман о современной яппи. Вот она сидит в неудачных жизненных обстоятельствах, вот посылает все на фиг, ломает жизнь. Учится жить с лишним весом или худеет, начинает зарабатывать деньги или плести чепуху из итальянской соломки, покупает себе мини-платьице и сумочку от Тиффани, гонит подружку-стерву и докучливого бойфренда… Дальше белыми нитками шьют финал, глянцевый хэппи-энд и маленькое колечко с лучшим другом любой настоящей дамы. А сквозь эту пеструю тряпку светит картинка из жизни — героиня с сумочкой от Тиффани сидит на кушетке в съемной квартире, перед ней — телевизор, на тумбочке — джин с тоником и потухшая сигарета, впереди выходные… и все.

Сумочки от Тиффани у меня отродясь не было, телевизора тоже не завелось. А вот развод, съемный флэт, джин-тоник и черные выходные — сколько угодно. Если описывать всю череду несчастий, приведшую меня в пожилую хрущобу на углу адмирала Макарова, вышел бы настоящий роман, не хуже переводных шедевров. Короткая и сухая дорога до супермаркета, романтический эпизод в чужой ванной, письмо под дверью и банальные склоки из-за мусорного ведра… Но в итоге я таки обрела вожделенное одиночество. Прежняя жизнь осталась у мужа вместе с котом, итальянской кухней и на редкость неудобным диваном. Мне хватило компьютера, библиотеки в семьсот томов и уверенности, что никогда в жизни никто больше не станет класть селедочный хвост в кофейную чашечку мейсенского фарфора. Чашка погибла при переезде. А уверенность сохранилась.

Сосед по квартире — кучерявый мальчик Эраст с непроизносимой фамилией был дизайнер. Из тех дизайнеров, про которых сразу все ясно. Я подцепила его на форуме, когда искала девчонку для совместного съема. Моя Наталья как раз убежала замуж, и блондинчик попался под руку очень вовремя. Вы не поверите, но за «двушку» мы платим пятьсот пятьдесят с предоплатой всего за месяц… Он безобидный. Немного назойлив, зато хороший сосед — крем для рук или сотню зелененьких до зарплаты всегда можно перехватить. И гостей в дом не водит — слишком застенчив, с любовью ему не везет. Впрочем, мне тоже.

Смешно сказать — в последнее время полюбила часы пик в метро — втиснуться между людей на узкий кусочек сиденья и таскать крошки тепла, прижимаясь боками к случайным соседям. Пару раз доводилось встречать ответ — от таких же зачуханных жизнью бедняг. Ощущение трогательное — как невидимый огонек проскакивает между двумя чужими людьми, как сползает защитная маска с лица, одиночество тает, словно сливочное мороженое… Но знакомиться с неудачниками — увольте. За долгие годы брака жалелка, пардон, отсохла. А меня никто не жалеет… боятся, наверное. Черная кожа, заклепки и блестящие пряжки на внушительных телесах, тяжелый мундштук, увесистые ботинки с металлическими пластинами, стрижка под мальчика и учительские очки — я старалась… Да, милый.

Эраст — легок на помине — просунул в комнату застенчивую физиономию. Блондинчик напоминал похмельного ангела Рафаэля.

— Алеша, солнышко, умираю!

…Да, с именем мне тоже не повезло…

Молча кивнув на холодильник, я отвернулась к монитору. Проверила почту, проглядела ЖЖ — ничего интересного. За спиной булькал и соблазнительно пах джин-тоник. Пусть его пахнет, дизайнер тоже человек. А мне пора в редакцию. На улице собирался дождь. Подумав, я выбрала для поездки старые, но приличные джинсы и свитер от «Маркс и Спенсер», сняла халат, расстегнула лифчик… Эраст кашлянул, поперхнулся и осторожно вышел. На глаза попался мерзкий Буковский… нет уж, вы еще Сорокина в метро почитать предложите — вдруг стошнит на соседей. Поколебавшись между Джейн Остен и Шарлоттой Бронте, я засунула «Городок» в объемистую сумку из чертовой кожи. Все.

Скучно вякнул мобильник. SMS. «Ваш баланс менее 1$». Спасибо, знаю.

Почитать по дороге не получилось. …Вообще погружаться в вешние воды, как писала умница Улицкая — мой хлеб и мое счастье. Звуки и запахи, чувства и чувственность, гордость и предубеждение, жизнь чужими глазами — с детства умела уходить в книги, а став старше, наладила обратную связь. За что и ценят — из уродского перевода выходит вполне читабельная конфетка, если в тексте можно хоть от чего-нибудь оттолкнуться. А Марго мне понравилась с первой главы. И вместо того, чтобы смаковать лакомый образчик английской прозы, я всю дорогу упоенно мечтала о приключениях этой засранки — хорошо ей в шелковых трусиках рассекать по бульварам. Подсунуть интрижку в пятой главе или сразу познакомить, например, с арабским поэтом, смуглокожим и томным, с выразительными глазами в обрамлении великолепных ресниц. У них в Париже как раз проблемы с арабами… Извините, пожалуйста!!!

Господин в полосатом костюме, похожий на откормленного колорадского жука, прошипел нечто по поводу стельной коровы. Захотелось плюнуть ему на туфли, но обувь героя уже пострадала от моих неуклюжих ботинок. Ограничилась высунутым языком. Господин остался в недоумении, а я прыгнула на эскалатор и понеслась вверх, к свободе и новой зарплате.

Офис издательства «Галатея» располагался в бывшем НИИ в трех кварталах за Олимпийским. Домики-невелички, пыльная тишина просторных улиц — если не вглядываться в афиши на стенах, запросто решишь, что на дворе, скажем 1980 год. Так же скребет мостовую толстая дворничиха, так же весело возятся на облезлой детской площадке чьи-то собаки, так же грустно смотрит в окошко булочной пожилой алкоголик… Тополя уже распустились, вялый дождик отмыл до блеска сочную зелень. У подъезда разлеглась лужа. Я конечно в нее вступила.

Пять этажей пешком, запах вкусной бумаги, перебранка курьеров — и вот она, наша дверь. У бухгалтерии уже наросла очередь литературных работников. Долговязая, церемонная дама в серой шали, похожей на рыболовную сеть. Интеллигентный дядечка с личиком пьющего Дон-Кихота, пальцы серые и дрожат. Бойкая девица — моя ровесница — сверлит соседей внимательными глазищами, будто записывает в блокнотик портреты. У нее на шее — роскошный янтарь. Я улыбнулась, девица ответила кивком, остальные проигнорировали. Тоже мне, Союз писателей…

Конверт с тремя зелеными бумажками успел улечься в кармашек сумки, когда Бэла Юрьевна пригласила меня в кабинет. Все ясно — выгонит. Наконец осознала глубину моей феноменальной бездарности, откажется брать рукопись. Или по мелочи напортачила, Елизавету Английскую с Елизаветой Петровной перепутала. Или с Марго вожусь долго… Не успела я испугаться по настоящему, как начальница пошла в наступление — без предварительных плюшек с чаем и вопросов о погоде.

— Птица моя, смотри… — перламутовый ноготок редактрисы ткнулся в бумаги, — вот график продаж. Серии «Бель Амор» и «Новые амазонки». Ты отрерайтила нам девять книжек. Разницу видишь?

Я кивнула с задумчивым видом. К чему бы это?

— Ты сейчас работаешь с «Парижскими мостовыми», так? — напудренное личико Бэлы Юрьевны выражало некую напряженность.

— Честное слово, постараюсь закончить в срок. Текст очень сложный, язык жуткий…

— Переводчик дурак, — лаконически подытожила редактриса. Я прыснула.

— Он уволен. За час до тебя, — в черных глазах начальницы мелькнули искорки. Ком подступил к горлу… так и знала.

— Мне вернуть рукопись? — я старалась говорить спокойно, но голос уже подрагивал.

Бэла Юрьевна улыбнулась — так могла бы улыбаться пожилая гиена над тушей дохлого льва:

— Наоборот, птица моя. Если тебе предложат закончить роман самой — справишься?

Недоумение на физиономии видимо расценили, как попытку поторговаться.

— Сто двадцать за авторский лист и премия, если пойдет удачно. Только учти, что сюжет надлежит…

— Понимаю, Бэла Юрьевна. Родной автор не узнает.

— Умница. Закончишь — обсудим перспективы дальнейшего сотрудничества. Ты у нас девочка талантливая, перспективная…

Телефонный звонок прервал льстивую речь начальницы. Она схватила со стола трубку, медовым голосом изрекла «Издательство «Галатея», добрый день», пару раз кивнула, темнея лицом, и разразилась потоком брани. На пожелании лысому черту удавиться собственным галстуком я выскользнула из кабинета.

В душе все пело. Марго — моя. Я могу вести ее по мостовым Парижа так, как мне этого захочется. Подарить этой шебутной, невезучей и очаровательной девке кусочек себя, оживить ее… отпустить в приключение, сделать счастливой, черт побери.

Домой не хотелось. В конце концов, сегодня зарплата — имею право. Возможно я извращенка, отравленная перестроечным детством, но до сих пор гамбургеры и картошка made in «Макдональдс» остаются любимым лакомством мегаполиса. Даже у «Кока-колы» там особенный, свежий вкус — в магазинных банках она другая. Столик в дальнем углу, спиной к залу, чтобы никто не дергал. Хрустящий, золотой ломтик картошечки ухватить двумя пальчиками, макнуть в карри, полюбоваться — и ам его. И стилом в КПКшку — пока вдохновение не убежало.

 

…Ей всегда нравилось кормить голубей с ладони. С тех пор как парижские клошары с парижских птиц перешли на благотворительные обеды, голуби стали доверчивы и охотно брали хлеб из рук. Радость и нежность — от прикосновений теплых перьев и маленьких, цепких лапок, от быстрых взглядов исподлобья, от курлыканья и хлопанья крыльев. Влюбленные парочки, коих по вечерам на Champs-Elysees не счесть, косились на Марго с недоумением. Молодой ажан подошел поближе — убедиться, что мадемуазель в порядке. Голуби разлетелись в разные стороны. Марго послала стража порядка к чертовой матери и поднялась, отряхивая цветастую юбку. Ей было хорошо.

Впервые за долгие годы она ощущала себя свободной. Школа, колледж, университет, работа, кредиты, долги — родителям, обществу, милому другу Рене-Филиппу… Чтоб он поскользнулся на кожуре от банана, который съест в спальне его любовница — шимпанзе, пораженная трихомонадой. Придурок! Психоаналитик советовал исключить из эмоций раздражение на бойфренда, но денег на новый сеанс все равно не предвиделось, так что мосье ле доктор имел полное право составить ажану компанию в нелегком, но увлекательном путешествии.

Смешно сказать — она, Маргарита Кармель, двадцать девять, Сорбонна, провансальский язык и поэзия, восемь статей в «Le Monde» — безработная. Через три дня платить за жилье. Минус в банке — на восемь тысяч. Мама и папа отдыхают в Тунисе, проповедуют арапчатам гигиену и католицизм. Даже если вернутся под Рождество… мама прочтет нотацию о правах и обязанностях хорошей дочери и выставит счет за комнату, папа сунет тайком сто франков и прослезится от собственного благородства. Фиона может пустить пожить… она любит жалеть несчастных, в ее обширном, обшарпанном доме вечно болтаются какие-то эмигранты, непризнанные философы, гениальные борзописцы… Нет уж, лучше вокзал.

Марго встряхнула кудрями и рассмеялась в голос. Она будет ночевать на Восточном вокзале, в компании пьяных негров и сумасшедших русских художников. С Генрихом на поводке и этюдом Шагала — подарком деда и единственной ценностью, коей она владела. Марго потянулась к поясному карману, крохотная кнопочка плеера долго не поддавалась пальцам… есть!

C'était un homme en déroute
C'était son frère sans doute
Il n'avait ni lieu, ni place
Et sur les routes de l'exil
Sur les sentiers, sur les places
Il s'en allait loin de sa ville

Guantanamera, ma ville guantanamera
Guantanamera, ma ville guantanamera

Пританцовывая в такт песне, Марго двинулась к метро — маленький красный «Порше» она разбила еще в июле.

 

Я поставила точку, убрала за собой поднос и вышла на хмурую улицу. До метро захотелось пройтись пешком. В вагоне нашлось местечко. Что будет дальше? Не знаю… Честно могу сказать, о Париже я только мечтала — дивная музыка, каштаны и круассаны, Большой рынок и сад Тюильри. Мансарда бабника-журналиста, кладбище эмигрантов, Oh, Jean! и прочая литературь… Да, следующая Новокузнецкая… Дом кошки, играющей в мяч — у Бальзака по-моему была эта вывеска над старинною лавкой тканей — мрак, пыль, рулоны сукон и шелка, тусклое стекло витрины, а внутри — девушка, с кожей, прозрачной и нежной, как тонкий фарфор, в бледной руке она держит свечу, домашнее белое платье шелестит и спадает печальными складками… Поглядим — что придет в голову бесшабашной Марго.

Как Октябрьская? Я еле успела выскочить из вагона, поскользнулась на плитке и шлепнулась на пол, как дура. Джинсы предательски треснули именно там, где всегда рвутся джинсы, сумка хрустнула и раскрылась. Зарррраза. Я примостилась на скамейке, сжав ноги и низко поддернув куртку. Мобильник цел, новых сообщений нет. Сумка?! Глянцевый черный бок зиял раскрытой дырой, конверта с деньгами не было. КПК, паспорт, Бронте, сигареты, пастилки, старый билет до Питера, талончик, метрошка, мусор… Я потрясла над скамейкой перевернутой сумкой. Все. Слезы брызнули сами собой — не от потери даже — от глупой детской обиды. Какая же я неуклюжая, бессмысленная идиотка, правильно меня, никчемуху, муж бросил, чем теперь за квартиру платить, раззява, в кошельке, слышишь ты, в кошельке деньги носят… «Сорбонна, «Le Monde», ночевать на Восточном вокзале?!» Я рассмеялась сквозь слезы и вытерла лицо рукавом — как у истиной леди в тяжелый момент, у меня не оказалось в кармане носового платка. Вдруг кто-то протянул мне салфетку… до чего стыдно.

— Все хорошо, успокойтесь. У вас неприятности, девушка?

Голос тембра густого кофе. Ладонь желтоватая, сильная, точно очерченная, гладкие ногти, фирменные часы, безупречный манжет рубашки. Большой рот, яркие зубы, шрам на правой щеке, аккуратная проседь — мужчине под сорок. Чуть улыбается одними глазами…

Мне вдруг стало тепло и спокойно. От бумажной салфетки пахло вкусным одеколоном, я старательно вытерла нос… лучше не думать, на что похожа.

Тем временем незнакомец взглянул на бедную выпотрошенную сумку.

— Вы потеряли что-то или забыли дома?

Предательская слезинка снова высунулась из глаза. Я шумно высморкалась:

— Кажется, у меня украли деньги.

Мужчина укоризненно покачал головой:

— Зачем же так плохо думать о людях? Знаете, как бывает — завалилась куда-то вещь, а вы ее не замечаете. Давайте-ка вместе подумаем и поищем.

Я фыркнула:

— Быть не может — я же помню, куда конверт сунула. Все проглядела.

— И, тем не менее — давайте попробуем. Проверьте карманы, пересмотрите страницы в книжке…

В голосе мужчины было что-то повелительное, внушающее доверие. Чем черт не шутит? Я начала выворачивать карманы куртки, она естественно расстегнулась. Джинсы мигнули зияющей дыркой… Что человек обо мне подумает?

— Сколько, вы говорите, у вас пропало? — мужчина сделал вид, будто не заметил беспорядка в моей одежде и смотрел по-прежнему сочувственно.

— Четыреста долларов, — буркнула я, застегиваясь.

— Да, это обидно. Ехали за покупками?

— Нет, получала зарплату в редакции, — вдруг пробилась искорка раздражения — коего черта этому рыцарю от меня надо.

— Спасибо. Так и думал, что вы писатель. Кстати, как вас по имени?

— Алексия. Алеша, — машинально сболтнула я и покраснела.

— Красивое имя. Оригинальное, — мужчина улыбнулся, что прибавило ему шарма, — а меня зовут просто — Георгий. Будем знакомы?

Я по привычке пожала протянутую руку — ладонь сухая и сильная. Георгий подхватил мои пальцы и поднес их к губам. Когда я делала маникюр… хрен с ним. От прикосновения чужого тепла к моей неухоженной коже, закружилась башка, как от шампанского. Я сомлела, не в силах двинуться. Георгий отпустил мою руку:

— Алеша, давайте спокойно проверим сумку и книжки. Потайные кармашки, складочки, переплет. Смотрите сами.

Не вопрос — прощупать бока старой кошелки, проглядеть странички паспорта, встряхнуть книжку… Три зеленых бумажки выпали на скамейку, одну подхватило потоком воздуха, но Георгий успел ее перехватить и протянул мне:

— Спрячьте хорошенько, а то вправду вытащат. И возьмите заодно.

Визитная карточка. Генеральный директор ОАО… Эфрон Георгий Сергеевич. Ни фига себе встреча! Не тот конечно, но фамилия, кровь?! Высокий лоб, ясный взор, изящество с которым на новом знакомце сидел серый с искрой костюм — все сложилось.

— Позвоните мне обязательно. Я буду ждать.

Еще один долгий взгляд — и Георгий шагнул в вагон. Я осталась сидеть над потрошеной сумкой. С вероятностью я влюбилась. С первой встречи. Тьфу!!! …До «Сокола» поезд следует…

 

Его нежная, как у младенца кожа, пахла мускусом, горечью и благовониями. Опьянев от ласки, Марго водила губами по гладким щекам цвета сладкого шоколада, трогала тяжелые веки и заостренные мочки ушей. Серьга оцарапала ей губу, выступила капелька крови. Али медленно улыбнулся. Пальцы юноши играли с темным соском Марго, другой сосок осторожно целовал ветер — последний теплый в этом году.

Они сидели, обнявшись, на жесткой скамейке в парке. Шумели поливальные аппараты, на дальней аллее играла музыка, пахло листьями и какими-то маленькими цветами. На льняной абе Али были вышиты конопляные листья, к дредам привешены бубенцы — они чуть слышно позвякивали при каждом движении. Он никуда не спешил — словно не было дела важнее, чем целоваться с незнакомой красивой женщиной. Марго смотрела на звезды, будто падала в небо. Бездумное, сладкое счастье. Они покурили вместе — совсем чуть-чуть, потанцевали под грохот мексиканского барабана, потом Али обнял ее и увел вглубь парка.

Удивительно — с мужчиной «своего круга» получилось бы страшно. Неловко. Глупо. Следует ли ложиться в постель после первой встречи, умеет ли он предохраняться, станет ли уважать _потом_. А этот пахнущий дымом бродяга ничего не хотел и ни на чем не настаивал. Он просто целовал — бездумно, долго и нежно. Удовольствие свело нутро сладкой судорогой, Марго потянулась. Кажется, она начала терять голову… Али прижал ее ладонь к своему животу и подался навстречу прикосновению. Надо было решать.

Марго покачала головой и отстранилась. Али потянулся поцеловать ее снова. Неужели? Нет — губы парня не стали настойчивей. Он в последний раз прижал к себе сильное тело Марго, поднялся и протянул ей руку — пойдем. Привести в порядок рубашку было делом минуты. Али проводил ее до ворот, улыбнулся рассеянно и исчез в темноту — туда, где все еще стучали барабаны и шумели звонкие голоса. Ты распутная кошка, Марго, сказала она се

 

Компьютер гнусаво хмыкнул и завис намертво. Надеюсь, текст не пропал. Я нажала ресет, убрала на полку пустой мобильник… Да, Эраст, заходи.

Блондинчик вырядился в розовую футболку и джинсы со стразами… «унесите пудинг».

— Я сегодня с хозяйкой встречаюсь, — застенчиво сказал он, — Алешка, как у тебя с деньгами?

— Полтинник могу занять.

Я полезла в сумочку, достала три сотенных, потянула внимательным носом воздух. От бумажек отчетливо пахло дорогим мужским одеколоном. … … …

Шустрый Эраст схватил деньги, спасибнул и смылся — он хорошо меня знал. На дне сумочки обнаружилась визитная карточка. Позвоню с городского.

— Здравствуйте! Девушка, соедините пожалуйста с Георгием Эфроном. Алексия. А-лек-си-я… Да, это я.

Стальной баритон большого начальника моментально стал бархатным.

— Я знал, что вы позвоните. Рад слышать. Очень рад.

— Да. Понимаете… — что за глупости, я хотела устроить сцену, а слова липли к нёбу, как у шестнадцатилетней школьницы.

— Мы встречаемся в восемь. Кафе «Венеция». Думаю, вам понравится.

— Хорошо… — хорошо, что он не видит мое лицо!

— Спасибо. До вечера.

Гудки. Я хлопнула трубку. «Бодливой корове бог яйца не дал», как твердила моя Наталья. Каков обмудок, он подсунул мне деньги, а теперь думает, что я побегу на свидание!!! Ага, ждите… В чем, кстати, побегу? Я показала язык мобильнику и отправилась потрошить шкаф.

Кафе и вправду оказалось очаровательным. Темное дерево, медь и зеленый бархат, на столах цветы и свечи (каюсь, люблю живой огонь), музыка — скрипка и фортепьяно, официантки в одинаковых пышных юбках и белых корсажиках, вышколенные, проворные. Георгий встретил меня у входа, взял под руку и ввел в зал торжественно, словно даму на царский прием. Я робела — мне казалось, что декольте у блузы вырезано чересчур глубоко, туфельки старомодны, ногти дурно накрашены. Но мужчина смотрел на меня с веселым восторгом.

— Вот ты какая… Словно бабочка вылупилась из куколки. Ты чудо. Подарок на день рождения — мне сегодня исполнилось сорок лет, и я встречаю с тобой этот праздник.

Восхитительно трогательно. Отродясь в адрес моей толстозадой персоны не звучало столь изысканных комплиментов. Счастье распустилось во мне, словно розовый бутон в майском саду.

Принесли первую перемену. Жульен с орешками, форель на листках салата, куриные грудки в сухариках, крохотные патиссоны и помидорчики. Я старательно ела, пряча смущение. Знала бы, хоть подарок какой припасла. Или придется нынче же ночью решать ту же задачу, что и Марго? Лифчик новый, колготки целые, подмышки вроде бы бритые…

Георгий тоже был молчалив. Лучше всяких слов о его чувствах говорили взгляды и жесты, он будто обволакивал меня вниманием. Заботливая предупредительность — подлить вина, пододвинуть тарелку, подать зажигалку, не заметить, как я уронила кусочек жирного мяса ему на брюки. Наши руки то и дело сталкивались. Сон? Фильм? Чушь…

Расторопная официантка сменила пепельницу и подала десерт. Я любовалась Георгием — его темными, сияющими глазами, высоким лбом, выразительным ртом — мужчина с такой линией губ просто обязан хорошо целоваться. Я непроизвольно облизнулась и улыбнулась про себя, заметив, как дрогнул кадык на шее мужчины. Музыка стала громче. Боже мой, венский вальс!

Отодвинув стул, Георгий поднялся и коротким кивком склонил голову. Я шагнула к нему навстречу… и остановилась, пристукнутая ощущением дежа вю.

— Прости, я должна отлучиться, — выражение лица у меня, наверное, было жалким, — сейчас вернусь.

— Понимаю, — тактично кивнул Георгий, — дамская комната за лестницей.

Черт! Пластиковая ручка поворачивалась туго — надеюсь, я не сломаю им туалет. Запершись в кабинке, я ощупала пылающие щеки. Дерьмо какое…

Я знала все, что будет дальше. До фразы. До жеста. До обстановки в спальне, постельной сцены, явления коварной разлучницы и неизменной счастливой свадьбы — со мной, естественно. Флер-д-оранж, пышное платье плохо скрывает животик, гордый жених поддерживает под ручку, в сумочке — два билета до городу Парыжу. Я писала эту херню своими руками — для «Галатеи», для «Клязьмы», для… бля…

Меня стошнило торжественным ужином.

Потом я долго умывалась и быстро думала. Моего телефона у Георгия нет, служебный выход тут быть обязан. По идее я должна ему за ужин, но объясняться с шикарным мужиком по принципу «знаете, я о вас в книжке писала» — это свыше моих сил. Сняв туфли, я прокралась мимо кухни на цыпочках и толкнулась в стеклянную дверь. Снаружи лупил по асфальту изумительный майский ливень. Я огляделась — залитый тусклым светом закуток подле входа был пуст. Сев на пол (он был покрыт зеленым, похожим на мох, ковролином), я достала мобильник (пусто), КПК и стило — выждать время тоже разумно. Хорошо тебе там с бойфрендом, дорогая Марго, выбор жанра подталкивает к милым нежностям, тонким чувствам… а мы тут сюрреализмом балуемся.

 

…Подошва соскользнула со скользкой ржавой ступеньки. Вцепившись в поручни, Марго повисла на пожарной лестнице на высоте третьего этажа. Голова закружилась, брусчатка грязного дворика показалась до жути близкой. Грустная крыса (она сидела на крышке мусорного бачка) встретилась с Марго взглядом, подскочила и прыснула в спасительную темноту подворотни. Марго захотелось визжать, но шум мог ее выдать. Верный Генрих за пазухой жалобно пискнул. Только бы он не испугался! Разбиться под окнами чистой любви так же стильно, как и повеситься подле дома врага. Но когда от трупа прекрасной дамы разит хорьком...

Изловчившись, Марго поймала ногой перекладину и сумела восстановить равновесие. Она успела спуститься еще этажом ниже, когда в открытых окнах квартиры №А47, владелец Р.Ф. Дюруа, зажегся и тут же потух свет. Мгновением позже безмолвный дворик оглушил женский визг, ему вторил испуганный козлетон Рене-Филиппа. Что-то с шумом осыпалось, что-то звякнуло и разбилось, крякнул, включаясь, магнитофон… «Сейчас здесь будет полиция» — удовлетворенно решила Марго и сиганула во двор с высоты полутора метров. Теннисные туфли не подвели, удалось устоять на ногах. Проскочив через черный подъезд, Марго вылетела на улицу Вожирар. Через минуту, усталая, но довольная, она уже сидела в такси. Влажный носишко Генриха щекотал шею, незнакомая прежде, хулиганская, злая радость играла в крови.

Лаворский замок... Двор порос травой.
Плющ царствует вокруг. Повсюду запустенье...
Средь зелени ветвей белеют костяки —
Тела погибших преданы забвенью.

Над черными развалинами замка
Витают тени птиц — стервятники при деле.
А выше плачет пасмурное небо —
И слезы капают. Иного вы хотели?

…Ах, Рожер, благородный романтик, провансальский смешной соловей! Все твои дамы изменяли тебе и во всякую ты был влюблен — безнадежно, но страстно… Пальцы отщелкивали ритм, Марго читала балладу, смакуя каждый звук благородного языка. Пожилой таксист покосился на странную пассажирку, но ничего не сказал, только глянул на счетчик.

 

«…Я стала ведьмой от обиды и одиночества…». Что поделать, Марго, сюжет требует жертв. А дождик все льет да льет… Я толкнула тяжелую дверь, она распахнулась со вздохом. Во дворе возвышалась и пахла дрянью помойка — куда там парижской. Белесый фонарь отбрасывал блики на жирную липкую грязь, через которую предстояло проковылять на последних приличных шпильках.

Надеюсь, никто не видел, как я кралась по лужам с туфельками в руках, а потом, притаившись под аркой, снимала перепачканные колготки. «…С днем рожденья, тетя Хая, вам привет от Мордехая, он живет на Пятой авеню…». Наталья бы оценила… месяц бы потом от людей по углам пришлось прятаться!

Я осторожно выглянула из арки. Серебристого «Бентли» Георгия уже не было перед кафе. Его место занял солидный джип, за ним притулилась обтерханная «Нива», а прямо передо мной стояла неизвестная, но безумно дорогая на вид иномарка. Остропузый, лысеющий дядечка в белом, мокром насквозь костюме, неумело пнул заднее колесо и вцепился в мобильник.

— Соня, детка, срочно звони Гаркуше. Да, очень важно. Как, нет номера?! Как пропал?! Всех уволю!!! Сонечка, золотце, ну придумай что-нибудь… Где-где — в Ворде! Ищи, как хочешь. Это животное спит в машине, а я стою под дождем и сейчас простужусь, бля…

Слово «бля» в устах этого карлсона было подобно образу «трансцендентный» из прокуренной пасти грузчика-молдаванина. Он пнул колесо еще раз, уронил в лужу мобильник, поднял его и уныло воззрился на потухший экран. Человека стало искренне жаль.

Я приблизилась — в темном салоне автомобиля и вправду головой на руль спал шофер. Карлсон взглянул на меня с некоторым испугом. Я улыбнулась ему нежнейшей «чи-и-из», набрала воздуху в могучую грудь и рявкнула «Р-р-рота, подъем»! В ответ дружно взвыла сигнализация, залаяли шавки, любопытный охранник высунул гордый профиль из двери кафе.

— Все в порядке, — карлсон замахал пухлыми лапками, — мы репетируем.

— Сцену «Много шума из ничего», — не удержалась добавить я.

Засоня-шофер поднял голову, по детски протер глаза огромными кулачищами и пулей вылетел под дождь

— Виноват, Шимон Есич, сморило.

— Ах, виноват?! — карлсон подпрыгнул и изрек что-то неразборчиво-гневное.

Могучие плечи шофера поникли, даже кончики залихватских усов уныло загнулись вниз. Я не стала досматривать сцену — парадная блуза уже пропиталась водой, в туфлях хлюпало. До метро — в темноте, по извилистым переулкам. Бррр!

Я решительно зашагала по лужам. Майский дождь, золотистые, будто лакированные почки и разводы желтой пыльцы на асфальте, романтика вечера, зуб на зуб не попадает. Автомобиль, похожий на лакированного дельфина, мягко остановился рядом со мной.

— Девушка, вас подвезти?

Наверное, стоило бы испугаться или изобразить гордость, но из салона тянуло таким заманчивым теплом… Я плюхнулась на заднее сиденье, незамедлительно перепачкав туфлями дорогую обивку. Карлсон чуть заметно поморщился, но затем улыбнулся и промолчал. Я назвала адрес, машина тронулась с места.

…Хорошо безусому на Руси милицейской ночью лететь в такси… Шофер держал полтораста, Москва пласталась вдоль окон, словно сыр под ножом мясника. Пустынные улицы, перекрещенные огнями, туннель полный оранжевым светом, визг шин на крутом повороте и брызги воды в лобовое стекло. Взгляд выхватывал ломтики — яблоню с черными от темноты плодами, одинокую парочку на остановке, рекламный щит «Снежная Королева». «Герда-Герда, я твой Кай, прием»…

Пустые витрины Тверской, огни баров и ресторанчиков, пестрая толпа подле театра, букет цветов на асфальте, девчонка топчет его и что-то кричит беззвучно. Драка выкатилась из сквера, мужчины молча бьют друг друга ногами и кулаками. Еще одна «Снежная Королева»: балансируя в «люльке», ее заклеивает рабочий — «Горячий тариф Билайн». Дождь на длинном мосту, темный, гладкий асфальт, блеск воды. Силуэт подцепляет небо, словно флагшток — синее знамя свободы. Башня Эйфеля, символ Парижской выставки.

Туда впервые привезли настоящие аэропланы и люди плакали, видя, что можно — как птицам подняться в небо, лететь, подниматься к солнцу, преодолеть притяжение тверди, как будто бы победить смерть. Время чудес, каждый год, каждый шаг приближали светлое будущее… Почему тогда ночь вокруг?

Машина свернула в проулок, я увидела россыпь каштанов на рыхлой взрытой земле газона. Коричневые бока, теплая гладкость шкурок — так бы и приласкать, словно щенят. Осанна осени — благословенны твои плоды, золотые и красные, терпкие, горькие и веселящие сердце. Босиком — в мякоть гроздьев, танцевать, выбивая из плоти живительный сок… Автомобиль остановился у моего подъезда, шофер галантно распахнул передо мною дверцу:

— Vous a plu le voyage, mademoiselle?

— Oui, merci. Moi dans l'admiration, — ответила я и вышла. Майский дождь встретил гостью прохладно…

 

— Подумайте над перспективой долговременного сотрудничества. Мы гарантируем успешную карьеру при приложении определенных усилий, конечно. Вы способный молодой журналист со своим уникальным стилем, — внимательный, сладкий взгляд директрисы «Паризиан» остановился где-то в ямочке между грудей Марго… лесбиянка или так любопытствует? Но четыре тысячи евро… на франки это…

 

Скучный текст пялился с пыльного монитора. Огонек модема мигнул зеленым — мы в Интернете. Я плюнула на бычок — он никак не хотел тухнуть — и стерла абзац. Фигня. Что у нас с почтой… не пишут. Черт с ним!

 

Марго оглянулась еще раз — улица была пуста. Фонари чуть горели, ни одна витрина не светилась, ни один запоздалый автомобиль не скреб шинами мостовую. Где-то хлопнула рама, медленной красной дугой пролетел вниз окурок — и снова воцарилась липкая, ватная, обволакивающая тишина. Марго попробовала запеть «…Ob-la-di, ob-la-da…» но голос звучал пискливо и как-то жалко. Она передернула плечами, вдохнула туман полной грудью и двинулась дальше. Снова послышались за спиной крадущиеся шаги, защекотал затылок чей-то недобрый взгляд. Марго достала мобильник — разряжен…Ей стало холодно. Вдруг

 

Ловкий клик мышкой — и еще кусок текста ушел в корзину. Не так все было, не верю, невкусно это. Так и знала, что завалю, тоже мне Маргарет Митчелл доморощенная. Пи-са-тель-ни-ца… я покатала на языке длинное слово, преисполняясь отвращения к себе. Потянулась было за кофе, чтобы прополоскать рот, тут негромко пискнул мобильник. Стыдно сказать, руки дрожали, пока удалось нажать нужную кнопочку. «…Новый сервис Билайн…». Смску я стерла и больно куснула себя за губу — ты еще поплачь, дорогуша. Кончилось все, кончилось, слышишь, сколько можно устраивать истерики и ждать звонка — никому ты со своей засушенной розой даром не нужна, ясно?! Пробуем дальше.

 

…Клубнику со сливками, — улыбнулась Марго. Официантка кивнула, записала заказ в блокнотик, и, качая пышными бедрами, удалилась за стойку. Они остались вдвоем. Марго смотрела на тонкий профиль любимого — чуть заметные морщинки у грустных зеленых глаз, знакомый до сладкого вкуса на языке изгиб губ, тень щетины по подбородку. Тонкая кисть с овальными, полированными ногтями картинно лежала на белой скатерти, безымянный палец украшало золотое кольцо.

— Ты так и не снял его, — чуть помедлив, произнесла Марго.

Он улыбнулся и протянул руку — поправить завиток непокорных кудрей, погладить ее по щеке — как ребенка или зверушку.

— Ты тоже.

Дверь кафе звонко хлопнула, с улицы тянуло снегом и музыкой, многоголосьем принаряженной, гордой, предновогодней Тверской…

 

Плевок в монитор, кулаком в стену, потом «ресет». Жалкая, грубая матерщина свисала с губ, как шелуха от семечек. Вот и слезы… Чашка… Пепельница… Тарелка — хрусть и пополам!!! Журнал об стенку — хорошо полетел, красиво... Я упала ничком на постель, завернулась в одеяло и плед, спряталась, убежала, чтобы выть в удовольствие — больно, больно…

Обычно от слез удавалось быстро заснуть, погрузиться в прошлое — давнее, до замужества, до… не важно. В сновидениях я бродила по Васильевскому острову, кормила с ладони огромного рыжего жеребца, рисовала Финский залив и гуляла по парку с любимым дедушкой. Причудливые сюжеты раз за разом возвращали меня в огромную комнату с высокими лепными потолками, где я росла, к прохладной, гладкой поверхности клеенчатой двери, голубоватым обоям, клочьям пыли за плинтусами. Еще один сон — будто я возвращаюсь в Питер и не могу ни до кого дозвониться — все друзья заболели, разъехались, разбежались. Раз за разом в черно-красной чугунной будке кормить автомат двухкопеечными монетами, прижимать трубку к мокрой щеке и слушать гудки.

…А твои предшествующие сны — тоже реальность? Разве Торнфилд превратился в развалины? Разве я отделен от тебя неодолимым препятствием? Разве я покинул тебя — без единой слезы, без слова, без поцелуя?.. Да, моя радость, ты поступил именно так.

В этот раз истерика унялась на удивление быстро. Каюсь, джин с тоником помогли — но не сильно, совсем немножко — больше двух баночек отродясь в холодильнике не держу. Я сходила умыться, прополоскала под душем дурную голову. Мутное зеркало показало мне оплывшую рожу с длинным носом, прыщавыми и бледными, словно прокисшее тесто, щеками, отвислой шеей и аккуратными морщинками подле глаз — на солнце уже хорошо видны. …Он говорил что-то о твоих глазах — опомнись, слепая кукла!.. Работать, Лешка, работать — луна уже высоко. Если хочется любиться — попиши и все пройдет. Ну?!

 

Лучший друг настоящей женщины игриво блестел из коробочки. Потеребив пуговку на кружевной рубашке цвета издохшей розы, Франсуа застенчиво заморгал. Его черные мелкие кудри казались Марго лакированными, серебряная серьга украшала смуглую мочку уха.

— Это не налагает на вас никаких обязательств. Моей маме немного осталось, она добрая католичка, ей хочется увидеть сына женатым. А если вдруг вы согласитесь зачать ребенка — не подумайте плохо, это называется «ЭКО»…

Задумчивая Марго кивнула. У Франсуа чуть просветлело лицо… бедный мальчик…

— Вы окажетесь обеспечены до скончания дней. У ребенка будет все, что только можно купить за деньги — английская гувернантка, лучшая школа, самый престижный колледж… Понимаете?

 — Да, — Марго никак не могла разобраться, на кого походил ее странный жених.

— Мы будем растить ребенка втроем — Анри мечтает о сыне, его бывшая жена отняла у него ребенка и запретила им видеться, это такая трагедия. Знаете, как он любит детей… И я тоже — не так часто встретишь мужчину, который мечтает поскорей стать отцом?!

Франсуа засмеялся, у него оказался приятный, нежный, как колокольчик, смех. Марго тоже хихикнула. Рене-Филиппу бы кто сказал, будто мужчина может по доброй воле хотеть ребенка… его член без кондома она видела только однажды в ванной. Правильно Генрих

 

— Да, дорогой… Что случилось, Эраст? Ты болен?!

Мой сожитель имел вид уморительный и серьезный. Вместо обычных леггинсов или легкомысленных джинсов в облипочку, вместо розовых маек и вышитых пиджаков, он был одет в строгий черный костюм — вот не думала, что у него в гардеробе завалялась такая рухлядь. Удивительно, но парадная пара словно бы придала ему мужественности. Электрический свет играл в белокурых волосах соседа, превращая их в серебряный шлем, мечтательные серые глаза улыбались. В руках он держал красивую темно-рыжую орхидею.

— На похороны или на свадьбу? — промямлила я. Кажется, шутка не удалась. Эраст порозовел, на благородном лбу юноши проступили капельки пота.

— Алеша, я прошу тебя стать моей женой.

От неожиданности я выругалась, тихо, но внятно. Эраст тут же обиделся. С надутыми губами он как никогда стал похож на рафаэлевского ангелочка.

— Я серьезно, руку и сердце от всей души. Бабка у мачехи померла, эта грымза с отцом в пятикомнатную перебрались, мне их двушку давно обещали. Теперь отец говорит, хрен тебе, Эрька, если внуков от тебя не увижу. А ты сколько раз жаловалась «пора рожать». Будем так же соседями жить, но бесплатно… Я тебе с пацаном помогу.

Движение кулака удалось задавить в зародыше. Он не со зла, он просто наивный дурень.

— А с чего ты взял, что пацан-то будет? Вдруг девочка?

— Когда искусственное оплодотворение делают, за отдельную плату выбрать можно. В открытую говорить не станут, но если врача подмазать — будет мальчик, — Эраст совсем смутился, видимо тема деторождения была ему не вполне по душе.

— Ясно.

Я взяла у соседа цветок и за неимением лучшей посуды, сунула в банку с кипяченой водой для чая. Царственное растение жалобно дернуло листьями, но смирилось.

— Такое дело надо обмыть. Дорогой, не в службу, а в дружбу, спустись в круглосутку за соком.

От восторга в чистых глазах Эраста мне захотелось залезть под диван и накрыться там ковриком.

— Да, дорогая. Какого сока тебе бы хотелось?

— Я бы выпила персиковый… Только не перепутай, — центонить так центонить, мрачно подумала я. По закону жанра персиковый сок ему светит разыскивать до утра.

Бедняга Эраст пал жертвой плохой начитки. Он сделал ручкой, спиной вперед вышел из комнаты, почти тотчас же я услышала, как закрылась входная дверь.

Я набрала воздуху в легкие и дала себе волю. На четыре минуты без единого повторения лексикона еще хватало. Так вам и надо, Лешенька, сама виновата… Книжная душа, лови момент, слушай сюжет, следуй след-в-след за словом, бо других богов ты себе пока не придумала. Без души писать — что супружеский долг отдавать с процентами. А Марго — живая. И не виновата, что у меня сердце на клее моментов чуть держится.

МП-3 плеер, список мелодий, Блэкмор. «Green Sleeves». Я мечтала танцевать эту вещь с ним, в потрясающем платье с длинным легким подолом и летучими рукавами — чтобы ткань порхала... И ни разу у меня не хватило сил выйти на середину зала — отродясь не умела двигать собой под музыку. В седьмом классе попробовала однажды — смех одноклассников и ехидные взгляды девчонок до сих пор помню. Зато ни одна из красоток не читала и трети того, что успела я. И никто из них не владел искусством поворота сюжета. Вот так…

 

Свет фонаря с трудом пробивался сквозь единственное пыльное окошко мансарды. Марго наконец надоело плакать. Грязь потеками запеклась на ее широкоскулом лице, исчертила румяные щеки. Стоило осмотреться — кажется, удалось найти последний на весь Париж заброшенный пустой дом. Детское убежище — в рассохшейся тумбочке подле входа были припрятаны стопка комиксов, пакет чипсов, два яблока и пухлая тетрадь с корабликом на обложке. А вот клошары здесь почему-то не ошивались — пахло деревом, пылью и старой бумагой, но никаких следов нечистот. Опираясь о мебель, Марго осторожно встала, размяла затекшие ноги, отломила второй каблук — первый остался на мостовой. Изогнув гибкую талию, осмотрела опухшее, на глазах наливающееся синевой плечо. Попытка броситься под машину успешно сошла ей с рук. Завещание — маме с папой, малютку Генриха — Фионе в нежные ручки, гардероб и библиотеку — Армии Спасения. Пурпурное платье, плащ из овечьей шерсти и ночную рубаху — аббатству святой Фуа, серебряные кубки, числом восемь — продать, а вырученное — раздать беднякам подле собора Эдесской Богоматери, ночную вазу с изумрудными соловьями — передать на помин души в приют Сен-Лазар… Вот идиотка!!!

Забавно — мгновенная близость смерти удивительным образом поспособствовала прояснению мыслей. Да, в разводе. Да, подходящей работы нет. Да, время рожать приближается неуклонно. И совсем чуть-чуть осталось до фильтра по объявлениям «приятной наружности, 18-35 лет». Да, ни Сорбонна, ни провансальская литература, ни мутные акварели и беспомощные статьи ни черта не добавляют к процессу поиска смысла жизни. Выйти замуж за какого-нибудь Дени-Симона или Луи-Шарло, устроиться в процветающий медиа-холдинг, каждые выходные всем семейством ездить в «Ашан» за покупками на неделю, мотаться по рождественским распродажам, платить кредиты, возиться с садиком, школой, колледжем, завести молодого любовника, когда муж начнет спать со своей секретаршей… И закончить дни в респектабельном, благопристойном доме для престарелых в окружении многочисленного потомства, если раньше не случится заболеть раком или подцепить птичий грипп от залетного воробья.

Pater Noster — Марго угрюмо поднял лицо вверх, к потолочным балкам — Господи, неужели ты для этого меня сделал?

Отвечать ей не захотели.

Разъяренная, словно львица, Марго кругами заходила по захламленному чердаку, спотыкаясь о старое барахло. Тени великих женщин великой страны вставали перед ней, словно легенды — из зеленой травы Прованса.

Неистовая Элеонора, жена двух королей, грозная дама сердец. Первый раз она перевернула политику всей Европы в двадцать пять лет — взяла и собралась в крестовый поход вместе с мужем. Последний раз отличилась в восемьдесят, когда посадила на трон арагонскую куколку Бланку и почти что спасла от баронов беспутного Джонни Плантагенета.

Екатерина Медичи — яд в бокале, сладкая смерь в алькове. Кто смел сказать слово поперек итальянке на парижском престоле, кто усомнился в ее могуществе? А была — дочь банкиров, почти что простолюдинка…

Жанна Д`Арк, пастушка из Домреми, крестьянская девочка, едва умеющая читать. Господь сказал — и она пошла спасать Францию. И спасла ведь — маленькими мозолистыми руками.

Мария Кюри — вместе с мужем возилась с радием, ставила эксперименты и умерла от неведомой лучевой болезни.

Эдит Пиаф, хромоногий воробышек парижских мостовых.

Мать Мария…

И она, Маргарита Кармель, двадцать девять, Сорбонна, провансальский язык и поэзия… Ни ребенка, ни дерева, ни настоящего дела. Можно быть победительной королевой, добрым пекарем или хорошей портнихой, можно — врачом, почтальоном, монахиней… но не цвести впустую. Словно крысы, мы пляшем порой под медные дудки жизни. А бог смеется, глядя на наши танцы…

Стряхнув пыль с распустившихся волос, Марго села в кресло-качалку и оттолкнулась ногой. Мерный скрип успокаивал. Рассеянный взгляд остановился на книге с оборванным переплетом. Английский Марго тоже знала.

…Когда-нибудь, году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом или девяностом, молодой человек по имени Том Смит или, скажем, Джон Грин, гуляя по улицам, заглянет мимоходом в аптеку и, как полагается, спросит там редкостного мороженого. А по соседству окажется молодая девушка, его сверстница, и когда она услышит, какое мороженое он заказывает, что-то произойдет. Не знаю, что именно и как именно. А уж она-то и подавно не будет знать, как и что. И он тоже. Просто от одного названия этого мороженого у них станет необыкновенно хорошо на душе…

 

Неожиданно щелкнул дверной замок. Я выглянула в прихожую. Так… Высокий мужчина в самом расцвете сил, который поддерживал Эраста за хрупкие плечи, был мне определенно знаком. Резкие черты лица, оливково-смуглая кожа, орлиный взор, усики над красивым и наглым ртом, перстень с английской надписью на среднем пальце сильной руки. Виноватый и пьяненький Эраст протянул мне пакет с апельсиновым соком.

— Познакомься, Алеша, это мой гость…

— Нет проблем, — буркнула я и спаслась за дверью — общества одного Эраста мне до сих пор хватало. Интересно… впрочем, не мое дело. Без аппетита я выпила теплого сока — терпеть не могу горьковатый оранжевый привкус. На часах был полшестого. Спать. На фиг.

…А кошмары мне не снились уже давно. Странным образом тень любви очистила сны, разогнала драконов из подсознания. Путешествия, встречи, беседы, самое страшное — немота телефона. Мне нравилось спать, иногда хотелось валяться сутками, утопая в грезах. Маленькая смерть — момент темноты и безмыслия, дальше смутная череда событий, долгие разговоры, падения и полеты, мгновения, когда тело свободно и невесомо проваливается в ласковое ничто. Стихи и картины, кои творились во сне — будто где-то открыта еще мансарда, в которой я рисовала белую ночь трое суток подряд… Слова… они меня и настигли.

Рабочая пчела улья логоса, черновая конструкция, лишенная пола и тела — только шерстяные фонемы и крылья высоких смыслов. Бесконечное поле пергамента, пространства белых листов, бесконечное шевеление клинописных вербальных тварей. Пчелиные танцы, пируэты сюжетов, сладкий мед настоящего чувства и горький, липкий — несбыточности иллюзий. Слова, облеченные плотью, одолевали бумагу, терзали и переворачивали листы. Стоит встать в определенном порядке — и страница будет заполнена. Книга книг — кто писал ее, кем писали, чьи слова станут правдой, чьи умрут и осыплются, будто мертвые пчелы на пороге промерзшего улья. Я пробовала кричать, но не в силах была достучаться до звука. Наконец чья-то воля подбросила меня в воздух, подарила кружению роя. С высоты стала явной филигранная тонкость сюжетной канвы, мудрость замысла… еще немного — и слова станут текстом…

Я упала с кушетки и проснулась от собственной брани. День за окнами начал сереть, стрелка часов неумолимо ползла к шести. Хорошо ж мы поспали… двенадцать часиков разом. В коридоре что-то грохнуло. Я выглянула наружу — едва одетый Эраст ползал на четвереньках подле своей двери, подбирая с пола печеньки и сушечки. От выражения его сияющего лица мне сделалось неловко.

Одна из крупных проблем общих квартир — неудобно оказываться свидетелем чужого счастья. В особенности, когда у самой проблемы с личной жизнью. Когда мы с Наташкой снимали квартиру на Баумана… сколько лет-то прошло, боже мой… У нее был роскошный парень, плечистый, большой сибиряк. По утрам он ходил в душ, в одних плавках — теплый, сонный, полный мужской силы — долго плескался, там, потом рявкал «Натуська» — и моя Наталья в ночной футболке, сияющая и гордая, волокла ему полотенце и смеялась с ним через приоткрытую дверь. Я сбежала через три месяца, сразу после того, как поймала себя у корзины с грязным бельем — держала в руках рубашку и, словно кошка, жадно нюхала ткань. …А пах он морем — удивительный, свежий запах здорового тела — никогда не встречала больше…

Мужика тебе надо, Лешка, — с унынием оборвала я сладкие мысли. Как же, ждите… набегут, словно мухи на мед. Призрак свежей депрессии улыбнулся мне расслабленными губами — кому ты нужна, толстозадая страхолюдина, даже на ночь никто не берет, муж бросил и правильно сделал, не муж тоже бросил, таких, как ты, плохих девочек все и всегда бросают, сиди и не чирикай, бедная дурочка… По счастью, перед глазами возник образ Георгия — роскошного и внушительного — сюжет сюжетом, но был ведь мальчик! Призрак икнул и растаял в воздухе. Я отправилась в душ.

Поздний завтрак — кремовый пышный омлет с желтоватой корочкой, ломтик «Рокишкиса» на булочке, разогретой в микроволновке, кофе — с желтой шапочкой пены, ароматный и в меру крепкий, и на десерт — свежая почта — примирили меня с действительностью. Ну-ка… спам, спам, спам, из «Веноны» — нет, сама за французский перевод не возьмусь, Тамарка с актуальными анекдотами «приходит клоун к психиатру — доктор, надо мной все смеются»… гы, спам, спам… что?! Письмо. Сабж «Lingva vita», автор — Margo. Финита, артикль.

Нет, это была не шизофрения. И даже не некий провал в пространство текста — книжные черви умеют прогрызать дырки между мирами. Просто некая Маргарита искала десять негритят для работы над сборником вступительных сочинений. Пять баксов за штучку… за эти деньги я слово «…» на заборе писать не стану! Настроение исправилось окончательно.

Слегка подумав, я распахнула окно — там плескался всеми цветами радуги майский вечер. Уродливые обрубки пожилых тополей, бесстыжая зелень берез, чистейшей воды синева неба. Поискать приключений, что ли? Или просто побродить по Москве, попетлять между двориков на закате, полюбоваться церквушками, аппетитными, словно пасхальные куличи, поразглядывать лица прохожих — майскими вечерами в городе много счастливых и, вопреки Толстому, все они по-своему счастливы.

Или звякнуть Наталье? Мы не виделись с ней с полгода — у подруги родился тяжеленный, басовитый и очень шумный пацан, коий отнимал все время. И писала она теперь про какашки, маститы, подгузники и бессонницу. Я все так же любила Наташку, но от детского вяканья в трубке становилось не по себе… или вправду пора рожать? А может, сдернуть ее — погуляем, как прежде, вспомним молодость, общие шмотки и общих мальчиков, автостоп до Казани и книжки на брудершафт. Как мы лезли через забор в парке — я зацепилась юбкой и порвала ее сверху донизу, а у Наташки от смеха лопнула кофточка… Сережка Акишкин тогда спас меня, а женился все равно на Наталье — пусть за это с ребенком сидит, а мы погулять пойдем!

Улыбаясь — это ж надо было так жить — я набрала номер. Недовольный пожилой голос ответил мне «Натальи Алексеевны дома нету». На вопрос «Когда будет?» ворчливая дама объяснила, мол, хозяйка на работу устроилась, в редакции допоздна задерживается, что передать-то? «Ничего» ответила я и положила трубку. Что-то щелкнуло в голове, записная книжка лежала возле компа. «Здесь таких не живет», «Переехали в ИзраИль», «Извините, в командировке», «В больнице с мамой, две недели дома не видели»… Я прищурилась на мобильник — пальцы давно чесались набрать наизусть номер — я стерла его из памяти, но, как оказалось, запомнила намертво. Не-а… Вероятность встречи тигра на улице мы начнем изучать от подъезда.

Покопавшись в шкафу, я выбрала безотказную униформу — хлопковое белье, черные джинсы, вельветовую рубаху… сверху куртку с заклепками — и сойдет. Для очков будет уже темно. Джинсы оказались приятно свободны в поясе — а еще осенью не застегивались. Взгляд в зеркало как всегда не порадовал — но такова жизнь, в зеркале я себе почитай никогда не нравилась и на фото не выходила. Вместо ботинок с подкованными носами неожиданно захотелось обуть легкие черные туфли из кожи неизвестного зверя. Они сидели на ноге, как влитые, давая упругость и легкость шага, они не мешали чуять каждый камешек на дороге, мягкость первой травы, скользкость глины, вязкий песок — ходишь, как босиком. Глядя на них всякий раз хотелось хвалить себя, что не пожалела половину зарплаты за это счастье. Леша, ты хорошая — подмигнула я своему отражению. Бывший муж говорил, что улыбка снимает мне пять лет возраста. Может, и так…

— Ты прелесть, Алешка, шикарно выглядишь, — подтвердил невесть откуда взявшийся Эраст. Он сиял и лоснился.

— Буду ночью, — ухмыльнулась я, — воркуйте себе, голубки.

Лифт ждать не будем — пешком с пятого этажа, считать ногами ступеньки. Снаружи — воздух. Белое молоко облачной кобылицы, холод взрытой земли, нежно-розовый вздох тонкостанной вишни, шлепок бензина — и снова вода. Первый полностью теплый вечер, когда можно не застегивать куртку, когда воздух будто бы гладит щеки, когда хочется прыгать на одной ножке и бежать наугад, пока хватит дыхания, когда жизнь разлита вокруг — черпай ее ладонями и пей вволю, когда… Ах, не будем об этом. Пусть проблемы подождут меня дома — в почтовом ящике, под кушеткой, на коврике в ванной или где им заблагорассудится. Этой ночью нас будет двое — я и город.

До метро — пешком. Осколок воспоминания — как теплым маем лет восемь назад ковыляла по этой же улице после горькой ночи, как думала — счастья нет и не будет… как через год вышла замуж. Чуть подумав, я отключила мобильник. Куда направимся? …Ленинградский вокзал.

Да, пожалуй. Странное место — вне времени, будто слоеный пирог. Смотришь на него во втором часу ночи — и проступает Москва молодежного Фестиваля, смотришь глубже — сталинская столица, повезет — и двуглавый орел на фронтоне привидится. Дальше не получалось. И еще ощущение пульса железных дорог — ладонь на жиле кровеносной системы.

Тысячи тысяч людей, связанных одним «еду». Пристальный взгляд сверху, запах вагонной смолы, стук колес, все быстрее уходят в прошлое домики и сады, вагоны мчатся сквозь время? Вы задумывались когда-нибудь — _где_ движется ночной поезд, чьи огни отражаются в стеклах, кому плосколицый официант доставляет в купе поздний ужин? Ночные попутчики — на полустанке еще беседовал в темном тамбуре, жадно курил, тер виски и цитировал Брюсова — и на его месте уже храпит пожилая узбечка в платье и шароварах, а человек — пропал.

Да, пожалуй… а через неделю ты очнешься от сладкой грезы где-нибудь в Мухосранске, без копейки в кармане, с полным рюкзаком книжек и всякого барахла. И на последние грошики бросишься звонить мужу — не забывай, бывшему мужу. Он пришлет тебе денег и встретит с вокзала, угрюмо выслушает, дотащит до дома тяжелый рюкзак, откажется от обеда… и снова уйдет. Ты этого хочешь?! Я покачала головой — на вокзал мы, пожалуй, ходить не станем. Тверская? Нет, еще больно. Каланчовка — слишком сладкий кусочек, припасаем на черный день. Арбат — пошло. Третьяковка… потом к воде.

Чье-то худое бедро прижалось к моей ноге, я осторожно скосила глаза — на вагонном сиденье ютился парнишка лет девятнадцати, с несчастной ежиной мордочкой. Сутулые плечи, мослы коленок, костлявые кулачищи, лепной подбородок в «бутон л`амур» — годика через три отъестся, войдет в силу — редкой красоты будет мужик, а пока щенок нелепый. И мерзнет, аж мурашки по коже… Я уселась пошире — в кои-то веки хватает тепла поделиться с ближним, пусть греется парень.

Улица вдруг накрыла ознобным, пакостным неуютом. Тень старинного страха — словно некто с пустым лицом ходит следом, чтобы однажды приблизиться и положить на плечи мертвые руки. Когда-то я от него бегала. Теперь пошла, не спеша — мимо витрин, манекенов, закрытых офисов, темных пустых киосков. Редкие автомобили создавали иллюзию жизни, а людей — почему-то не было. Девять вечера. Или десять? Уже стемнело. Шаги звучали гулко и четко, резкий ветер поддавал в спину, от близкой воды тянуло прохладой и водорослями… Я обернулась — как дернули. Метрах в двадцати от меня узкоплечий мужчина тоже остановился и швырнул мне в лицо пристальный, злобный взгляд. Я прибавила шагу. Он тоже. Я почти выбежала на набережную — пусто. Ни машин, ни людей. Только огни, электричество, свет… вывеска клуба «Вермель». Хоть кабак, хоть бордель — неважно, там люди. Одним долгим прыжком я метнулась под арку, толкнула дверь и ссыпалась вниз по лестнице. Немолодой охранник покачал головой:

— Девушка, вход сто пятьдесят рублей. Кельтская вечеринка.

Ладно. Я залезла в многострадальную сумку — в штопаном кармашке притулилась одинокая пятисотка. Должно хватить. По крайней мере, здесь меня никто не тронет, в крайнем случае, звякну Эрасту — пусть встретит. Или до свету досижу…

В помещении было сумрачно. Шестигранные лампы над маленькими столами, длинная стойка, ряды бутылок, шустроглазый бармен. За дальней дверью играла музыка, то и дело взмокшие девушки и длинноволосые парни вываливались наружу — подкрепиться пивом и глотнуть воздуха. К свободному столику пришлось пробираться через весь зал. Я, естественно, толкнула какого-то усатого мужика, он облил себя кофе и скис, но ругаться с дамой не стал.

Что в меню? Ирландское рагу… а крысу для вкуса туда подкладывают? Foie de veau — телячьи нежности… Блинчики с курицей? Чиз-кейк? Коктейль «Свобода»? «Маргарита» — я буду пить за тебя, Марго!

У литературного изыска оказался удивительно кислый вкус — аж скулы свело. Но на душе снова стало теплее. Я огляделась еще раз — забавно, на публике лежала печать «свои». Янтарные и костяные бусы, крупные серьги, кольца, большие юбки, ковбойские сапоги, внимательные цепкие взгляды, вальяжные позы, обрывки бесед… это вам не «превед-медвед». Сколько ж я к людям не выбиралась? А с развода, моя дорогая! Сигарета изящно вошла в мундштук, я закурила, демонстративно пуская кольца. Год? Больше. В марте я съехала, лето моталась, потом засела в квартире, как жопа в раковине. Прелестно, просто прелестно.

В танцзале сменили пластинку, из-за закрытой двери горячей волной хлынул Блэкмор. «Маргарита» ударила разом в ноги и голову. Я легко поднялась, отодвинула стул и пошла по залу. Плечи развернуты, грудь чуть вперед, голова откинута, шаг от бедра, ловишь музыку только кистями рук. Дверь подалась легко, в зале крутилась шаровая лампа — «фонарь-звезда». Дощатый пол, длинные половицы, сквозь подошвы я чувствую дерево. Пахнет потом, духами, молодостью и радостью. Длиннокосая девушка в черном пляшет, как плачет, заламывая тонкие руки, унизанные браслетами. Грузный папик кружит пацанку — ловко бьет каблуком о каблук, а девчонка робеет. Искры от лампы выхватывают еще пару — они целуются, лиц не видно, только руки девушки словно замок на шее мужчины. «Green Sleeves»… взявшись за руки, за кончики пальцев, идти по залу, словно бы король с королевой в день свадьбы… шаг, звук, взмах… на носочки, оттолкнуться от деревянного пола, и послушными пальцами отщелкивать точный ритм. Руки взлетают и падают, словно крылья, ткут узоры в светящемся воздухе, вслед за всплесками дланей стелются в воздухе зеленые рукава не надетого никогда платья. Ноги скользят по полу, словно бы в невесомости — шаг, прыжок, поворот, преклонить колено — и снова шагнуть вдоль паркетной доски. Музыка вошла в кровь, протекла до кончиков пальцев и запросилась наружу — стряхни меня, Лешка, жги, или сгоришь сама.

Я летала над залом, забыв, что с рождения предназначена ползать. Я ловила музыку за зеленые ленты и швыряла эти ленты в толпу. Вихрь круженья спиной вперед — стоит сбиться, слетишь под ноги танцорам — и бесстрашие шага вслепую. Танец-ласка и танец-битва, танец-ярость и танец-страсть… Меня хватало на всех — дотянуться, подбросить искру — и двигаться дальше, отбивая такт радостными ладонями. Хмельное, сладкое всемогущество — я все могу, здесь и сейчас, я вышла на середину комнаты.

Меня кружили, бросали, подхватывали, пытались тискать — отмахнула кому-то по морде. Крупная тетка с шикарным плащом полуседых волос сделала менуэт — я легко прошла парой. Последний танец — «Be my tonight» — я сожгла одна, в круге — парни и девушки смотрели жадно, хлопали мне, а я отбивала ритм пятками и играла подолом придуманной юбки… все.

Слава богу, денег хватило на пиво — мерзкую жижу я глотала, словно олимпийский нектар — с каждым глотком возвращались силы. Я оглядывала собственное тело, будто в первый раз его видела — короткопалые ручки, тяжелую грудь, широкие, словно подушки, бедра. В первый раз в жизни угрюмая туша, в кою господь запихнул мой беспокойный дух, вызвала у меня уважение и приязнь. Эти ноги поднимали меня в полет, эти руки ловили музыку, в эту голову пришла светлая мысль заказать «Маргариту» — так, наверное танцевала Марго, отбивая деревянными каблучками сумасшедший драйв самбы.

Немолодой охранник у выхода подмигнул мне и показал большой палец. По улице разливалась густая тьма. Я шла в расстегнутой куртке, холод трогал мокрую от пота рубашку, и мне это нравилось. Пару раз я подпрыгнула — просто так, чтобы удостовериться — тело слушается меня, я могу двигаться так, как хочу. Сумка взлетела в воздух и была подхвачена за длинную ручку. Поребрику, по которому я пробалансировала, не оступившись ни разу, тоже было смешно, но он молчал — мало ли что встречалось куску асфальта на набережной в центре города.

…Метро-то еще работает? Я дернула за веревочку и вытащила мобильник. Удивилась мимолетно пустому экрану, вспомнила, что выключила его, вспомнила, зачем выключила. Ухватила поудобней пластиковое чудовище, раскрутила его в ночном воздухе — и отшвырнула прочь, за границу гранитного парапета. К черту! Я свободна!!! Я все могу!!! И во всю глотку — чтобы дрожали стекла:

О, да! Мы из расы завоевателей древних,
Взносивших над Северным морем
Широкий крашеный парус
И прыгавших с длинных стругов
На плоский берег нормандский
В пределы старинных княжеств
Пожары вносить и смерть…

Строгий ритм Гумилевской баллады прервал жалобный писк. Я коршуном бросилась к парапету — зацепившись за ржавый штырь, мой телефон повис над водой. Он скулил и моргал круглым синим экраном, он звал на помощь свою хозяйку.

…Как я его оттуда достала — лучше не спрашивать. Все равно не скажу. Никогда. Но бедный зверь оказался спасен и дрожащие пальцы одной немолодой дуры даже сумели попасть по кнопкам.

— Алло! Да. Бэла Юрьевна?! Да, я знаю!!! Да.... Да. Утром вышлю. До встречи.

 

Воздух пах рыбой и морем, неизведанной новой дорогой. Просторный, светлый, переполненный парусами марсельский порт был великолепен. Но бледная до синевы Марго не смотрела на сушу. Вцепившись тонкими пальцами в металлические перила, она вглядывалась в бесконечный простор воды — голубой и зеленой. Прошлое кануло в лету, или, как выразилась, дорогая мама, оказалось спущено в унитаз. Шагал был продан, долги проплачены, билет в Америку — морем, никаких самолетов — куплен и даже на первое время ей хватит. Там просторы и прерии, ранчо, фермы, хайвэи, девственные леса. И новая жизнь — кем захочется стать, Марго? Прости, любимая родина, я пришлась тебе не ко двору.

Порыв ветра едва не сбросил с кудрей Марго зеленую шляпку — не удержавшись, перед отъездом она заглянула на Рю де Ла Пэ — и чудо из кружева, лент и бархата украшало ее бесшабашную голову. Сонный Генрих заворочался под жакетом и чуть слышно зевнул. Марго возвела очи горе в безмолвной молитве — только бы к трусоватости зверика не добавилась морская болезнь. Хорек не это высунул мордочку и чихнул, Марго чмокнула его в мокрый нос.

Колыхание волн навевало прозрачную, как глубина, меланхолию. Таити, Сенегал, Баб-эль-Мандеб… сколько еще портов, куда не успеешь причалить, сколько дел ждет лишь пару толковых рук. Для чего тебя создал Господь, Марго, кто ты, куда ты идешь, с чем останешься на земле?

От избытка переживаний вдруг засосало под ложечкой. Подхватив поудобнее Генриха, Марго спустилась в кафе. Блестящие никелированные поверхности лайнера все еще наводили на нее робость. Но, по крайней мере, судьба «Титаника» этой посудине не грозит — Южным полушарием правит лето. В прохладном зале было почти что пусто — только за дальним столиком одинокий брюнет грустил над чашечкой кофе, да у входа немолодая мамаша пичкала диетическим пюре из шпината плюющихся близнецов. Место возле иллюминатора показалось Марго уютным. Официант в белой курточке и потешном картузе тут же возник рядом. Задумчивая Марго пробежала меню взглядом, ей хотелось чего-то странного, особенного, невероятного…

— Лимонного мороженого. С ванилью.

 

* * *

…Завтра день светлее и небо выше,
Завтра корка хлеба прочней и горче.
Обходя сюжеты гомерьей вирши,
Парус над волной направляет кормчий.
И не знаю — будет ему удача,
Или сгинет в черных очах пучины —
Поперек судьбы и никак иначе
Выбирают имя и путь…

Смешная штука простуда

За окном будет кружиться ветер, сердитый, мокрый, полный сумерек и ноябрьских бурых листьев. Из рассохшейся рамы просочится сквозняк, пробежит шустрой крысой по дому, заглянет во все углы, тронет пятки холодным носом и конечно же заберется под одеяло — потрогать влажную спину. Разобиженный кран перестанет сочиться водой — смысл гудеть и урчать и капать о кафель, если не обращают внимания. Старый чайник вскипит и плюнет свистком под стол. На часах звякнет семь. Ты вернешься с работы. А я уже тут как тут.

Вся сопливая и опухшая, в потной футболке и косматых серых носках, завернулась в плед и страдаю. Ужина нет, на столе пачки травок, таблетки и вопиющий градусник. На компьютере… да играла. Но ты же видишь — мне плохо, плохо… Ты видишь. И покорно паришь на плитке липовый цвет, сам себе греешь бутерброды в микроволновке (да, мне тоже, с сыром и ветчиной), подаешь мне водичку, градусник, шарф под горло и мазь на пятки. У тебя аллергия на эвкалипт, поэтому спать ты будешь на кухне.

Ночь накроет дом вязкой шалью, темнота наползет из окон… ну и пусть фонари. Машины будут ездить туда-сюда, отсветы по потолку, штрих — и нету. Во дворе расшумятся собаки, стукнет нижняя дверь подъезда… когда ты задерживался с работы, я ночами сидела на лестнице и ждала этот стук. А потом перестала — и тогда ты меня полюбил. У соседей брякнет об пол тяжелым, перекатится клубок голосов, прозвучит женский плач и затихнет — они часто ругаются заполночь.

В полвторого начнется приступ. Удушье, кашель взахлеб, стылые руки, слюна и пена во рту. Окна настежь, ингалятор не помогает, лекарства тоже. «Скорая» все не едет. Я знаю — так выходит наружу мой страх тебя потерять… А ты не знаешь. И хлопочешь вокруг, подкладываешь подушки, утираешь мне рот, промокаешь безвкусные слезы. Скорее всего ты тоже боишься черного хода, которым кончается всякая жизнь. И поэтому цепляешься за меня, как за якорь — если я пропаду, тебе не за что будет держаться.

Молодая врачица наследит мокрым снегом в прихожей. Холодными, ловкими пальцами завернет мне рукав, впустит в вену острие шприца и зевнет безразлично: в больницу едем? «Нет», скажу я и заплачу, — «Нет, не хочу». Ты конечно же согласишься.

Хлопнет дверь. Я прикрою глаза. Ты, измученный, серый, ляжешь рядом со мной, обнимешься и уснешь, моментально, как гасят свет. Мне не спать еще долго — обида, озноб, мелкое торжество — ты мне веришь, ты заботишься обо мне. Значит, любишь меня… может быть.

Утром ты позвонишь на работу, скажешь, что заболел — простуда. Я весь день проваляюсь в постели, капризная и блажная. Стану требовать — булочку, сигареты (да, мне нельзя, и что?), одеяло и леденцы от кашля. За шалфейной пастилкой ты будешь послан — метель все еще не сошла. Я хочу, чтобы ради меня ты ходил по снегу и мерз, подставлял лицо ветру и маялся длинной очередью в аптеке. Пусть там будут старухи, худые и гнусные, с диабетом и диареей, пусть там будет мамаша с вопящими близнецами и трусливый подросток, покупающий средство от ранней эякуляции. А шалфейных пастилок не отыскать — ты отправишься дальше. Через хмурый и ветреный город, в чужом такси — да, закрыто, — и снова пешком, во дворы, мимо гравюрных лип, мимо черных машин в снежных шубах, мимо окон квартир — там пьют чай и глядят в телевизор, а ты все идешь напролом…

Я дождусь тебя, сделаю вид, словно сплю — и буду тихонько слушать. Вот ты снимаешь ботинки, зло бросаешь ключи на столик, протираешь в прихожей лужицу от опавшего снега, мягким шагом крадешься по коридору. Чайник свистнул, чихнула дверь холодильника, стукнул нож, прозвенела в стакане ложечка. Комп вздохнул — ты ушел в Интернет… нет, вернулся. Ты приносишь мне чашку чаю с малиной, заботливо ставишь ее на тумбочку. Пар клубится по комнате, запах лезет под одеяло, но я ведь сплю. Ты раздеваешься осторожно, боясь меня разбудить, и ложишься рядом. После улицы у тебя ледяной живот и пальцы на ногах тоже. А нос мокрый… какой ты еще мальчишка. Нелюбимый мой… Спи.

Я тоже усну и увижу во сне южный город, развалины, море, тени желтых цветов и белесые ракушки. Чьи-то дети засыплют меня песком, ты, смеясь, откопаешь и обцелуешь — коленки, бедра, тугой живот, розоватую грудь, загорелые плечи, все в чешуйках сгоревшей кожи. Мы меняем тела и души. Ты проснешься… смотри, я уже здорова.

Смешная штука простуда.

Цветы для Валентины

В сентябре Валентина схоронила свою любовь. Валентиной она стала совсем недавно — раньше все звали «Валя», «Валюша». Трудно было примерить взрослое имя к рыжеватой плоскогрудой пацанке — даром, что у нее за плечами висели вдовство и ранний ребенок. Нужен был год тяжелой, болезненной страсти, чтобы притухли голубые глаза и чуть приобвисли щеки, делая Валю похожей на худую болонку — тогда, наконец, и соседи и бывшие сослуживцы заметили — ей далеко за тридцать.

Итак, Валентина сидела в конторе по перепродаже окон из ПВХ, ведала ведомостями, строила цифры в колонки, в перерывах любила чай и конфеты с кокосовой стружкой, благо есть их могла сколько влезет. Ее сыну, полноватому и болезненному мальчишке, исполнялось тринадцать. Ее дом собирались снести еще в прошлом веке, поэтому быт квартиры последние восемь лет ощущался сугубо временным — вроде рамы рассохлись, облезли обои — но ведь скоро переезжать… Ее муж разбился на мотоцикле, когда Сережке было полтора года.

Одинокая жизнь много лет кряду доставляла больше радостей, чем огорчений. Потерю мужа Валентина перенесла легко — у Сережи как раз случился первый серьезный приступ и полгода они жили в больнице — не до слез было. Потом хорошо помогла свекровь — до школы она таскала внука по кружкам, садикам и многочисленным поликлиникам. Она же настояла, чтобы мальчик занялся скрипкой. Валентина боялась — ребенок слабенький, зачем ему эта нагрузка? Но Сережа в первый раз проявил упорство — пришлось сдаться. Два года дом оглашали скрипы, писки и трески знакомые всем, чьи родные учатся музыке. Через три сын взял первое место на школьном конкурсе. Через пять — поездка в Германию, снова первое место и премия… Инструмент сыну выдали в школе, а вот компьютер и коллекция симфонической музыки и бессмысленные на женский взгляд оловянные человечки в точных копиях лат и мундиров — все это было куплено на Сережины деньги. Пришлось привыкать к сложной доле матери вундеркинда. Как и все музыканты, сын показал способности к точным наукам, в противовес — писал с чудовищными ошибками и наотрез отказывался делать руками что-то кроме нот и солдатиков. Плюс больницы и санатории — редкий год обходился без месяца заключения в пахнущих хлоркой стенах.

О себе Валентина почти не думала. Дом, работа, Сережина музыка, в гости к бабушкам, пара подруг с девичьих шальных времен. Мамы маленьких гениев — ревнивые и напыщенные, суетливые и смешные (Сережа дразнился «скрипичные квочки» — получалось неудобно — не то кочки, не то кошки, не то вошки — но очень смешно)... Запеканки с морковкой и сыром, ежегодный «Щелкунчик» в Малом, рынки, книги. Слишком большая для одинокой женщины супружеская кровать…

Раз в году, осенью, в самом конце сентября, Валентина сдавала сына одной из бабушек и уезжала на юг — одна. Неделю она рисовала море — бурное, грозовое, пропитанное солнцем, ласковое и сонное. Не то, чтобы ей удавались все переливы цвета, но душевный покой стоил десятка картонов, перепачканных синим. Часть работ она раздаривала там же, на побережье, часть привозила с собой вместе с вкусными крымскими яблоками и разноцветными ракушками.

Там и случилась эта странная встреча — искрометный пляжный роман: утро, вечер и ночь, и утро… Она первой проснулась и убежала из жалкого номера коктебельского пансионата, словно что-то украла. Ярость чувств, сила страсти, скрытая в бедном теле испугала, встревожила Валентину — ей показалось, будто она недостойна такого чуда. Георгий нашел ее снова в Москве — оказалось, в его мобильном сохранилась ее смска с наивной просьбой простить и забыть.

Дальше были два месяца счастья — встречи в парке, прогулки по Каланчовке, плутание в тесных петлях узких улочек, крохи любви — где придется и всегда впопыхах. Она видела кольцо у него на пальце, но не задавала вопросов — свое обручальное Валентина так и не стала снимать. Потом Георгий обмолвился, что его жена ждет ребенка. Что делать — расстаться навсегда, конечно — мало вещей дурнее, чем идти поперек беременной. Она так и сказала, запретила звонить и ушла.

Силы духа хватило на месяц — Валентина сходила с ума от тоски, от гнетущего беспокойства, от унылого серого мира — рядом с любимым все казалось настоящим и ярким, без него — меркло. И куда больше, чем собственные страдания, беспокоила ее участь возлюбленного — как он справится с этой разлукой — одинокий в жестоком мире. Однажды вечером она набрала номер. Через четыре часа Георгий был подле ее подъезда, и впервые Валентина впустила его в дом к сыну. Сереже новый гость не понравился категорически, но, как вежливый мальчик, он промолчал — просто ушел к себе в комнату и бренчал там солдатиками, пока за визитером не хлопнула дверь. Объясниться сын не захотел, заявил с неожиданной мудростью — «Это твоя жизнь, мама» — и замкнулся в себе еще больше.

Разлука словно бы сблизила их с Георгием, он стал откровеннее и нежнее. И делился с ней — прошлым и будущим, горами и городами, прожитыми спектаклями — он учился играть и почти преуспел когда-то. Он звал Валентину Мышкой и Рыжим Солнышком, а она млела… Никому раньше не приходило в голову называть ее — прямую и независимую — сентиментальной кличкой. Никого раньше не волновало — любит ли она спать в обнимку или спина к спине, какие конфеты — с начинкою или просто — выбирала девчонкой из новогодней коробки, почему начала рисовать и зачем до сих пор рисует. Никто никогда не носил ей в постель бутерброды — именно те, что нужно, с ломтиком хлеба правильной толщины, с тоненьким слоем масла, прозрачным кусочком сыра и одной-единственной веточкой свежей петрушки…

Потом был день Святого Валентина. Георгий давно смеялся — день святой Валентины — и намекал на чудесный подарок по случаю. А десятого февраля от него пришла смска — улетаю с женой на Мальту, вернусь — объясню, прости. Она позвонила. Георгий — впервые — не поднял трубку.

Неделю она не могла найти себе места — что случилось, какая беда? Он вернулся –загорелый и виноватый. Привез коралловое ожерелье и тарелку из дивной обливной сочно-желтой керамики — это солнце из теплых стран для тебя. Тарелка разбилась о стену рядом с его головой. Георгий сказал «хорошо» и ушел. Десять тягостных дней она дожидалась его звонка. Потом… Сережа попал в больницу, срочно стали нужны деньги, она набрала смску. Той же ночью Георгий принес ей пять тысяч, был нежен, но ей впервые почудилось, будто красивый рот любимого изогнулся в капризной гримаске.

Встречи их стали реже и торопливей. Обострение у сына неудачно легло на дурную погоду, пришлось дышать кислородом, колоть гормоны — а от них Сережа моментально набирал вес. Валентина переживала, Георгий спешил, поглядывал на часы — жена с приближением срока становилась все более раздражительной и ревнивой. Влюбленные начали огрызаться друг на друга по мелочам. «Диагноз — весна» — с усмешкой повторял он. Да, скорей всего дело было в сыром и сером, тоскливом марте.

Не дожидаясь апреля, жену положили на сохранение — две недели в санатории для родильниц в Сокольниках. Все условия — одноместные номера, опытные врачи, гимнастика, массаж, йога и арт-терапия для будущих мам. Так совпало — Сережу послали в Екатеринбург на какой-то очередной фестиваль молодых скрипачей, сын решил ехать один. Они с Георгием были свободны.

…Любимый явился в пятницу и предложил «айда!». В даль, на юг, куда ноги утянут — решайся. Валентина сказала «да» — и как в юности за пятнадцать минут собрала рюкзачок. Это было и вправду волшебно — перескакивать с поезда на поезд, не зная, где будешь ночевать и где встретишь утро. Бродить по незнакомым городам, брать их с разгону — запах воздуха, вкус воды, голубое пространство улиц. Держаться за руки, пересказывать детство, вспоминать первые поцелуи и самим целоваться — беззастенчиво, по-ребячьи — на всех углах и скамейках. Окунаться в весну — теплую, светлую, с пухлыми почками и пушистыми облаками — после московской хляби солнце грело особенно ярко. Счастье казалось пронзительным и высоким — словно белые голуби в небе над огромным золотым куполом южной церкви.

Пять бездонных, сказочных дней. Ночь в купе — в первый раз Валентина спросила «когда мы будем вместе». Он закрыл ей рот поцелуем. Утро вокзала — полное шума и света, носильщиков и таксистов, сонно-радостных путешественников и энергичных встречающих. Они простились на кольцевой метро, пообещав друг другу...

Георгий больше не позвонил. Ни разу.

Она ждала. Переживала. Плакала, обливая слезами его подарок — мягкого беленького дракончика. Георгий шутил — я победил змея, а ты меня — от побежденного победительнице… Мобильный твердил «аппарат абонента выключен». Валентина обспросила больницы и морги. Позвонила в санаторий в Сокольниках — госпожа такая-то вчера выписалась. Набрала их домашний номер — полный, радостный голос женщины прожурчал «Алле, слушаем вас» — и засмеялся тихонько какой-то своей тайне…

Валентина разгневалась. Фотографии в клочья, бусы об пол и растоптать, плюшевое чудовище на помойку. «И пусть не думает, что я еще вернусь». Сын смотрел на нее с недоумением. Любимый молчал.

За гневом пришло отчаяние — она сутками перебирала их немногие письма, встречи и разговоры — где она допустила ошибку, почему оказалась отвергнутой? С работы Валентину уволили — не настолько хорошим она оказалась бухгалтером, чтобы скостить пять дней безвестной отлучки. Появились проблемы с деньгами. Дом зарос грязью. Хмурый сын начал мыть посуду и скрести шваброй пол — мальчик терпеть не мог низменный быт, опасаясь за свои драгоценные руки, но теперь то ли срач стал ему поперек горла, то ли мать пожалел… Единственное, за что Сережа всерьез на нее обиделся — за итоговый концерт года. Он взял сложный концерт Вивальди, взял безупречно, а мама — не слышала.

На лето сын снова уехал: в детский лагерь для одаренных подростков, потом на весь август к тете, сестре покойного мужа — старая дева, она любила Сережу, как своего. Валентина осталась одна. Проедала последние сбережения — много ли ей надо. Пыталась рисовать и рвала картины — краски будто бы помутнели, кисть перестала слушаться. Наконец — стыдно даже и вспоминать — она стала следить за Георгием. Провожать его в офис — он работал криэйтером в пестрой рекламной фирме. Караулить у входа в «Кузьминки» по воскресеньям: жена у Георгия расцвела после удачных родов и глядела на мир с неизменной улыбкой, сам он гордо катил коляску, в которой перевязанная бантом возлежала малютка-дочь. Часами случалось топтаться подле подъезда, наблюдая, как вспыхивает и гаснет свет в их квартире, гадать, когда они лягут спать, и что будут делать в постели. Валентине казалось, она сходит с ума. Мир наполнился тысячами примет — если верно обойти крышку люка и ждать троллейбус не больше пяти минут, то удастся увидеться совсем близко, а если соседкой в метро окажется пожилая грузинка, то Георгий задержится на работе и пробежит мимо так споро, что даже взглянуть не успеешь. Иногда Валентине чудилось, будто любимый замечает ее присутствие, но верить в это ей не хотелось.

Потайная игра все больше затягивала ее. Воспоминания — как все было — по фразам, по запахам, по шагам. Мечты — как оно будет, когда Георгий наконец-то вернется. Стратегия новых встреч… И какие-то счет-фактуры полулегальной фирмы — чтобы не помереть с голоду. Сергей вернулся поздоровевшим и будто выросшим — не мальчик, а подросток, почти юноша. Драгоценные руки в царапинах, губу тронул пушок, загустившиеся брови частенько сходились у переносицы — сын не одобрял мать. А сентябрь уже крался по городу.

Мама Алла (так Валентина звала свекровь) — позвонила узнать, когда будет в гости Сережа. Родная мама тоже спросила — она прихварывала последний год и хотела собраться в дом отдыха для ветеранов сцены. Пересилив апатию, Валентина отправилась на вокзал за билетами до Севастополя — может быть, хоть поездка развеет бессмысленную тоску. Вместо Киевского почему-то приехала на Белорусский и встала в очередь — вдруг да стоит сменить маршрут, раз приметы так просто сложились? Кассирша работала медленно, кто-то впереди вспомнил, что забыл паспорт, народ ворчал. Валентина мечтала — о новой поездке, о нетронутой акварели в белой коробке, о податливых мягких тюбиках и упругой остроте колонковой кисточки…

Знакомый голос привел ее в чувство. Георгий — как всегда изысканный и красивый, с тонкой улыбкой на мальчишески гладком лице, одетый в голубую фирменную джинсу и мягкие мокасины — стоял в очереди напротив. Он держал за руку белокожую девушку лет двадцати с пышными волосами такого огненно-яркого цвета, что от них буквально становилось светлей вокруг. Он говорил — и девушка тянулась ему навстречу, как растение движется к солнечному лучу, распускаясь на глазах. Он был счастлив… И увидел ее. И узнал.

Валентине почудилось, будто сердце сжимает невидимая рука. Что он скажет? Обрадуется? Прогонит? Кто эта рыжая… Глядя прямо в глаза Валентине Георгий медленно улыбнулся и отвел взгляд — словно ее и не было в зале. Не дрогнув голосом он продолжил рассказывать анекдот про раввина, три лодки и господа Бога. Девушка засмеялась, он осторожно приобнял ее за плечи и тут же заторопился открыть «дипломат» — подходила их очередь, а Георгий был до крайности щепетилен с документами и деньгами.

Двадцать восемь шагов до выхода из вокзала показались Валентине самыми долгими в жизни.

Потоки людей струились мимо, потоки дождя полоскали площадь, потоки машин запрудили вечерние магистрали. Словно ватная кукла, Валентина передвигала ноги — раз-два, раз-два. Мокрый асфальт проскальзывал под каблуками, мокрые волосы облепили лицо. Ей было все равно — так все равно, как никогда в жизни не было. Некстати вспомнился страшный рассказ из детства — о городе, где все люди здоровы и счастливы. А плата за это счастье — одинокий, больной ребенок, который всю жизнь сидит в страшном темном подвале и не выходит на свет и плачет… Так наверное мог бы чувствовать горожанин, впервые узнавший о тайне подвала. Открылась бездна… а звезд и нету. Не обида, не ревность, не зависть к новой подруге — прелестной и юной… ужас от простоты, житейской обыденности картины.

…Недовольный городовой тронул ее за колено «Что это вы здесь делаете». Валентина глянула вниз, обнаружив себя на балюстраде моста, и задумалась «в самом деле, что я здесь делаю». Внутренний голос хмыкнул «прыгай или слезай». Она слезла.

…Дальше было смешно — так играют в безумие. Валентина нарезала круги по Москве, спускалась в гулкие переходы, спорым шагом пересекала потоки машин, обходила универсальные магазины, заглядывала в витрины, читала рекламы, вывески, заголовки газет — иногда даже вслух. Город — плоть от плоти ее родня — должен был дать ответ, подсказать, протянуть на бетонной ладони пузырек с ясной надписью «выход». Так гадают на палых листьях и талой воде, ищут знаки в рисунках полета птиц и кружении первого снега. Идиотский кулон в красной бархатной упаковке — цацку первой девчонке в руки, коробчонку в карман, сдачу нищенке. Маленькое сердечко из темного серебра — кто-то оставил игрушку на парапете. Перепачканный кровью платок с тонкой вышивкой, кажется даже ручной работы. Гравюра «похороны воробья» и преверовский рыжий кот, что толкает надгробную речь над обглоданным им же скелетиком. И ветер — куда бы Валентина ни повернула — мокрый ветер бил ее по щекам.

Парк дорожек — Покрова-Стрешнева. Круг берез подле маленького пруда… был октябрь, но им это не помешало… Валентина чуть вздрогнула и зарделась, вспомнив, как жадны друг до друга и нетерпеливы они были в тот вечер. Встав на колени подле корней дерева, она дрожащими пальцами разгребла палую листву и стала рыть землю. После — положила сердечко в коробочку, завязала в платок, закопала и воткнула в рыхлую кучку крестик из березового прута. В детстве они с подружками хоронили так дохлых жуков. Ей хотелось кататься по грязи и выть — как положено над могилой — но Валентина не оплакивала ни отца, ни мужа, по крайней мере, на людях. Вместо слёз она сплюнула площадное ругательство, поднялась, отряхнула штаны — безуспешно, грязь раскрасила джинсы черно-бурыми пятнами — и пошла себе прочь из парка, благо стало темнеть.

По счастью Сергея не было дома. Валентина разделась в прихожей, бросила у порога кучу грязной одежды и голышом отправилась в ванную. Поиграла немножко с водой — нет, желание свести счеты с жизнью уже исчезло. Зато полились, наконец, слёзы — это хороший знак. Валентина отключила мобильник, легла в постель и пролежала неделю. Сын носил ей горячий чай и ставил на тумбочку, есть она не хотела. На восьмой день позвонили из школы — Сережа уехал по «скорой». В Морозовской словоохотливая регистраторша уточнила «в интенсивной терапии-то мальчик». Все понятно — забыл ингалятор, поссорился с классной, как водится психанул… а ему нельзя. Молодой, полнотелый лечащий врач покачал головой «мамаша, сынка на курорт пора, к морю». Две недели в больнице, оттуда — прямиком в Евпаторию, бабушки скинулись сообща. Но работа на этом кончилась.

В первый раз Валентина у моря не рисовала. Они с Сережей бродили по побережью, собирали ракушки и цветные редкие камни, поднимались до родников, обходили по закоулкам город. Говорили — «за жизнь», о книгах, о злом и добром. Сын — впервые за многие годы — стал расспрашивать об отце. Валентина по кусочкам вытаскивала из памяти смутный образ мужчины, от которого — страшно подумать — почти четырнадцать лет назад родила ребенка. Добрый был. Очень сильный. Бесшабашный и бесстрашный совсем — почему и погиб. На гитаре играл, как бог. И тебя любил очень, и ждал твоего рождения… Сын внимательно слушал, Валентина улыбалась тихонько. Ей чуялось — завершается отрочество ее кровинки. Год, другой — и он будет бродить по пляжу с девушкой или друзьями, никогда уже полностью не доверяясь матери. Смешным, плаксивым котенком он спал подле ее груди, цеплялся за ворот рубашки тонкими пальчиками и свирепо морщил носишко в поисках молока. …И вот уже усики пробиваются. Валентина гордилась — как и любая мать — и тут же жалела «быстро они растут». Смутные мысли укладывались в ее усталой душе — тридцать четыре не возраст и жилье есть и здоровье пока на месте. Обустроить работу — и родить себе дочку, даже если без мужа.

Этот ребенок приснился ей утром, перед отъездом. Они жили в крохотной комнатенке подле самого моря, и плач младенца мешался будто бы с плеском волн. Девочка с ясным доверчивым взглядом Георгия, с тонкими запястьями и овальными ровными ноготками на благородной кисти шляхетской крови, с пепельными — какая редкость в наши-то дни — нежными волосами. Девочка в белом платье и белых гольфиках, пухлоногая и прелестная, как все малыши, едва начинающие ходить. Она играла на пляже, кидала в волны мокрые голыши и звала «мама, мамочка» — с пришепетывающим польским «ч». И отец нес на руках малышку, уговаривая попробовать войти в воду, и поддерживал золотистые плечики, а дочка брызгалась и смеялась…

Валентина вышла через окно в сонный сад и спустилась к морю — тихому, безмятежному. Над водой поднимался туман, редкие чайки словно бы плавали в молоке. Ни души. Ей представилась сказка — идти с любимым по этому розовому от рассветных лучей песку, принимать кожей ветер, смотреть, как смеется и возится с волнами их дитя. Мокрой щепкой на полосе отлива Валентина набросала картинку — мужчина и женщина и ребенок, — и стыдно шмыгая носом, дождалась, пока рисунок не смыли волны. Порыв ветра взъерошил ей волосы, она заплакала и тут же рассмеялась — пора вставать. С добрым утром!

В Москве встретил новый сюрприз — пожилую хрущобу наконец-то собрались расселять. Хлопоты, средства, расходы — а где все взять? Правильный выбор квартиры — совсем не хотелось уезжать в Подмосковье, пусть даже ближнее. Наконец повезло — Алтуфьево. Тоже не сахар, пробки, да и район рабочий. Но от метро доступно и квартира — большая двушка с хорошим видом и балкон и кладовка. И совсем новый, не вбитый в память район. Иногда Валентина задумывалась — как вписать в пространство квартиры еще одну маленькую кроватку. Идея перестановки грела ее все больше.

Валентине мечталось о чуде — вдруг на ее картины найдется спрос. Вместо чуда появилась подружка из «той» компании — она тоже каталась и тоже разбилась, но сумела выжить и даже ходила на своих ногах — пусть и с тросточкой. Ей был нужен напарник — активный, умный, а главное — преданный. Пасти людей и приводить в порядок бумаги молодой, но вполне себе обещающей фирмы по поиску персонала. К весне Валентина начала потихоньку раздавать долги — болезненные, застарелые, стыдные. Мир вокруг обустраивался, становился рельефным и плотным.

У Сережи появилась, наконец, девушка — пухленькая смуглянка из нового класса, смешливая и внимательная. Они часами сидели то в комнате, то на кухне, спорили о солдатиках, расставляли бои. Валентина удивлялась неженскому увлечению девочки, пока, наконец, не узнала в черных, как мокрые сливы, глазах огонек той же страсти, которой переболела сама.

Для себя — рисование возвращалось. Потихоньку, неловко — как восстанавливается движение крови в конечности после инсульта. Валентина старалась, разминала ладони, тренировала память — на фактуру и цвет. Изменилась палитра — вместо синих этюдов с картонов светились округлые, коричневые и желтые фрукты, холмы и звери. Иногда вспоминалась тарелка обливной, уникальной керамики. Ее до сих пор было жаль.

…А на могилке подле маленького пруда расцвели в свой черед цветы. Не прекрасный шиповник или пышные розы, как должно было бы по канону — безмятежная и пушистая мать-и-мачеха закрыла холмик майским ковром…

Но это совсем другая история.

 

Это было у моря

Памятник Левенштоссу стоит на набережной. Там где бьются о камни серогривые волны, хрипят чайки и целуются парочки, для которых кафе слишком дороги. «Дорогому певцу», написано на мраморной доске. «Золотому голосу Бургондского королевства», «Последнему соловью ариозо». И венки – алые и душистые – Левенштосс любил розы. …Как и многие праздные туристы, я приехал в Аррель в первую очередь чтобы насладиться целебными морскими ваннами, лучшим в Бургондии сидром и божоле, испытать гостеприимство уступчивых и щедрых на ласку арелльских девушек, таких прелестных в своих старомодных вытянутых чепцах и клетчатых платьях, из под которых кокетливо выглядывают кружева нижних юбок. Как и многие туристы, пресытившись плотскими радостями, я отправился взыскать духовной пищи, обошел три музея с засиженными мухами дневниками премьер-министров, деревянными лошадками генералов и кружевными панталонами знаменитых куртизанок, полюбовался на каменные топоры и горшки древнего человека, щелкнул по носу чучело элефанта, прокатился на лодочке вокруг Медвежьего мыса. Как многие – принес корзину цветов к памятнику певцу. Я слышал Артура Левенштосса лишь на старинных пластинках, отлитых из шеллака и хрипящих от каждого прикосновения иглы, но то, что я слышал – поразило меня до глубины души. Поставив корзинку к подножию памятника, я обратил внимание на скромную медную табличку, прикрепленную к задней стенке стелы. «Сильва Форе, родилась… умерла…». Кем была эта женщина – женой Левенштосса, сестрой, дочерью, почему её имя появилось на памятнике?

Я задал этот вопрос старику-смотрителю краеведческого музея, освежив его память полновесной монетой. Он посмотрел на меня с любопытством, сверкнув из под кустистых бровей неожиданно яркими, молодыми глазами. Потом вышел со мной на скамеечку, неторопливо раскурил трубку, и пуская в облака кольца ароматного дыма начал рассказ:

- История эта, молодой человек, началась, когда вас почитай и на свете не было. Молодой Артур Левенштосс ещё не видал ни Равенны ни Рима ни Питербурха. Он дебютировал тогда в Льоне, подписал свой первый большой контракт, блестяще сыграл Джакомино в «Невесте графа» и спел арию «Будь моей, о фиалка!» так, что у вдовой графини Льонской от слез промок насквозь платочек брабантского кружева. Его-то она и послала певцу вместе с надушенной записочкой – первой из множества любовных приглашений, которыми спустя год другой буквально засыпали молодого солиста. И было за что – молодой Левенштосс был бесстыже хорош собой. Буйные кудри цвета спелой пшеницы, синие глаза под бронзовыми ресницами, классический нос, сочные губы, плечи атлета, талия девушки и кулаки извозчика с Нижнего рынка – тяжесть этих не по-мужски изящных рук испытал на себе не один ревнивец.

Так вот – Левенштосс шел из театра, позвякивая полным карманом денег, он был сыт, прекрасно одет, взбудоражен будущим приключением и полон светлых надежд. Это с возрастом певец стал параноиком и брюзгой, дрожа над славой и голосом, как скупой над червонцами. А в двадцать пять он был чудесным юношей. Он спешил в гостиницу, шагал не разбирая  дороги – и толкнул плечом какую-то девицу – скажем по совести, настоящую рожу – тощую, конопатую, лупоглазую и плосколицую, как половина девиц в Льоне, не то что наши пампушки. Та свалилась в канаву, перепачкав юбчонки, и залилась горькими слезами. Артур спросил, о чем она плачет. Девица ответила, что завтра должна наниматься в гувернантки к госпоже Маттенбойм, а это её единственное приличное платье и до утра она не успеет ни отстирать её, ни починить.

Что б вы думали – Левенштосс устыдился. Он вырос в каморке сапожника, до двенадцати лет резал кожу и крутил дратву, и прекрасно знал, что такое голод. У него в кошельке лежало пятьдесят золотых монет – аванс за три месяца службы. Он потратил их все. Сперва Артур отволок упирающуюся девицу в магазин готового платья к мадам Фифи, у которой одевалась половина дам города. Затем купил ей легкие прюнелевые башмачки взамен деревянных сабо и сам натянул чулки на покрытые кровавыми мозолями ножки. Дополнил туалет милой шляпкой с искусственными вишенками. И, наконец, отвез её в ресторан к Воденуа, накормил королевским ужином, танцевал с ней весь вечер, вместо того, чтобы кушать фуа-гра с графиней, и отвез домой в заказном экипаже. И не тронул и пальцем, не покусился на девичью честь – может это было не так и трудно, бедняжка не отличалась красотой, но молодость падка на искушения...

- Эта девица - мадемуазель Форе? - осведомился я.

- Какой вы нетерпеливый, молодой человек, - пыхнул трубкой смотритель. – Да, это была она. Следующим же утром, перед тем, как идти к госпоже Маттенбойм, Сильва отказала своему жениху, некоему Гюставу Лефебру, клерку из Адмиралтейства. Он пожал плечами и возражать не стал. Спустя три месяца Сильва, разряженная как клумба, с корзиной роз встретила Артура у театрального подъезда, и пунцовея всем некрасивым лицом, выразила ему благодарность. Сделала она это крайне не вовремя – певец вышел под руку с девушкой под вуалью (он был джентльменом, но мы-то знаем, что его дамой оказалась старшая дочь графини Льонской). Но деваться было некуда – Левенштосс взял цветы, чмокнул в щечку окончательно смутившуюся девицу, и погрузился с дамой в своей экипаж. Через неделю она опять караулила его у подъезда с розами. И еще через неделю снова. Это было утомительно и до крайности неприятно, пошли слухи, что эта девица то ли ждет ребенка от набирающего славу певца, то ли уже обвенчалась с ним и теперь требует развода. Он пробовал задерживаться после спектаклей – мадемуазель Форе ждала его под снегом и дождем, несчастная, но упрямая. Наступило жаркое лето, труппа отправилась на гастроли по всей Бургондии – и в каждом городе, где артисты давали представление, на заднем ряду сидела неизменная Сильва в своей шляпке с вишенками.

- Сказки какие-то вы рассказываете, любезный. На что же мадемуазель жила все это время? И почему при такой настойчивости Левенштосс не дал ей, наконец, того, к чему бедняжка стремилась? Он, как я понимаю, был тот ещё селадон и не пропускал ни одной прелестной юбчонки, - подмигнул я собеседнику.

- Почему? Стали бы вы, молодой человек, жевать сухую горбушку, имея под руками блюдо со свежайшими булочками и изысканными пирожными? Красота бедной Сильвы таилась в её глазах цвета дикого меда, в медно-красных кудрях, которые она прятала в грубой прическе, в молочной прозрачности кожи – но чтобы разглядеть эту прелесть, надо было любить её. А Левенштосса окружали дамы лучших домов Европы, он мог выбрать любую – от актрисы и куртизанки до самых знатных особ. К тридцати годам он оказался вынужден уходить из театра в маске и нанимать двух здоровенных охранников, чтобы они расталкивали толпу преследовательниц, обожавших певца, готовых разорвать в клочья его одежду, если не его самого. Дамы сходили с ума как вакханки, безумствовали от его пения. Одиннадцать лет, пока слава Левенштосса звенела по всей Европе, он в открытую не появлялся на улицах. Артур купался в деньгах, блистал на сцене, каждую его роль разбирали в газетах и окружали кружевом похвалы. Что же до мадемуазель Форе – она получила наследство от тетушки – достаточное, чтобы оставить рабский труд гувернантки и выйди замуж с приданым. Её бывший жених Гюстав на коленях умолял её вступить в брак – если не с ним, то с любым достойным молодым человеком, который бы защитил её от  безумств и позора. Вы знаете, что Левенштосс, в очередной раз увидев Сильву у дверей своего номера оттолкнул её прочь и запретил показываться ему на глаза.

- Вот мерзавец!- вспылил я.

Старик удовлетворенно кивнул:

- И я так считаю. Он не ценил пыла чувств бедняжки и искренности её порывов. Время шло, слава певца росла, он старел – вместо талии намечалось уже брюшко, гладкие щеки покрылись жилками, классический нос покраснел и распух от излишеств, которым Артур предавался беспечно и бездумно. Его избаловало всеобщее поклонение, короли хлопали его по плечу и дарили часы с монограммами, королевы – целовали в лоб и дарили (или по крайней мере обещали) нечто более ценное. Отощавшая, поседевшая Сильва так же упрямо ходила на все его спектакли и посылала розы, не замечая, что их не замечают. Однажды произошел конфуз – Левенштосс выступал в Вене, перед весенним Балом Трех королев, он запел «Славься, солнце!» - и дал петуха. Восемь раз он начинал одну и ту же арию и восемь раз срывался на самой высокой ноте.

- Это был конец? - осведомился я и отхлебнул из неизменной фляжки.

- Почти, - согласился смотритель. Левенштосс продержался ещё семь лет – на массажах, компрессах, скандалах, старом опыте и былой славе. Потом все импресарио разорвали контракты. Он пробовал давать сольные концерты – и провалился с треском. Женился на молодой вдове из Нормандии – бесстыжая профурсетка обобрала его в два счета и присвоила половину капитала. Вторую он проиграл в Монте-Казино, мешая слезы с брютом и разгул с исповедями в местной церквушке.

- Я видел табличку и там!

- Может быть, - вздохнул смотритель. – Когда у старика кончились деньги, его выставили из казино и вышвырнули из гостиницы его жалкий скарб. Великий Левенштосс шлялся по стране вместе с кучкой каких-то бродяг, пел, точнее хрипел на улицах, хлестал кислятину в кабаках и медленно умирал от пьянства и развившейся болезни печени. Друзья забыли его, бывшие товарищи по сцене отворачивались, любимые женщины отыскали себе новых любимых – или по крайней мере любящих их мужчин.

- Мадемуазель Форе? – догадался я.

- После года бесплодных поисков Сильва нашла старика в пригороде Арреля, на вилле «Лесные дали» - он клянчил подаяние у тех ворот, за которыми был принят когда-то почетным гостем. Она отмыла Артура, одела, показала врачам, перевезла в уютный дом к морю. Она ходила за ним как за ребенком, подавала питьё и лекарства, меняла повязки, выносила горшки, утешала и целовала иссохшие руки. Она даже напевала с ним его знаменитые арии, за долгие годы выучив назубок и мелодию и слова. А Левенштосс плакал. Он хотел жениться на ней, за два месяца до смерти. Сильва отказала и ему тоже – и это было единственным её укором. Но по его завещанию их похоронили вместе – мадемуазель Форе пережила избранника на три недели и один день. И вы знаете, что я скажу вам, молодой человек – это была любовь, о которой сейчас разве что пишут в книжках.

Вдохновленный рассказом я дал смотрителю вторую монету и отлил из фляги в стаканчик превосходного коньяку.

- Это была удивительная история, благодарю вас. Но вы-то откуда о ней наслышаны?

-Профессия обязывает, - грустно улыбнулся старик и ушел назад, в пыльную глубину музея. Он оборонил свой платок, клетчатый, как юбки местных красоток. Я поднял его, чтобы вернуть – на уголке было вышито: Гюстав Л-фебр.

…Завтра же напишу Мари, вдруг она ещё ждет меня?

 

 

Коментарии

Gepatit_caw | 21.06.18 20:17
софосбувир купить в москве цена в аптеках самсон https://vk.com/sofosbuvir_i_daklatasvir
sushi-v-omske.ru | 07.07.18 20:43
суши омск доставка круглосуточно фудзи http://sushi-v-omske.ru/page/sushi-omsk-dostavka-kruglosutochno-fudzi/ .
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.