Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 85 (март 2012)» Проза» Дневник Хакимовой (рассказ)

Дневник Хакимовой (рассказ)

Матюшин Сергей 

ДНЕВНИК ХАКИМОВОЙ

 

Для рассмотрения дела Хакимовых Инна Юрьевна Мутоязина, учительница физики и - на общественных началах - председатель товарищеской комиссии при домоуправлении, решила собрать актив в однокомнатной квартире первого этажа; одновременно эта квартира служила районным клубом глухонемых.

С полчаса грузная, но энергичная Инна Юрьевна бегала по квартирам, приглашала, настаивала, но жильцы отмахивались, ссылаясь на детей, стирку, уборку, усталость. "Да и откуда мы знаем каких-то Хакимовых?" - непонятно сердились иные, совсем yж лишённые гражданского сознания. А ведь договаривались на общем собрании решать некоторые проблемы общежития своими силами, не доводя до суда. А теперь что? Один, седой и толстый, замначальника Жилпромстроя так сказал: "А кого е***  чужое горе?» Разве так можно мыслить и чувствовать? У людей семья рушится, а этим на всё наплевать.

Но Инна Юрьевна не теряла веру в людей.

В конце концов вокруг замызганного бильярда оказалось четверо: директор банно-прачечного комбината Пётр Никанорович Борешко, сильно  поседевший, но моложавый преподаватель физкультуры Юра Хуснутдинов, инженер Ольга Ивановна Крохина и - на месте председателя - сама Мутоязина, крупная молодящаяся дама в костюме, однако, весьма строгом; впрочем, на тёмно-синем лацкане присутствовала вполне легкомысленная бабочка-мотылёк, вроде как бы золотая.

 - Я пока ознакомлю вас, господа и товарищи, вкратце с сутью дела, - двигая по бильярду бумаги, скороговоркой сказала Мутоязина. - А Юра тем временем сходит за супругами Хакимовыми, сходите быстренько, Юрочка, сходите, а то всем некогда. Быстренько. Это четвёртый этаж, пятый подъезд, да вы знаете, соседи же. Быстренько, Юрочка, быстренько.

- Айн момент! - сказал Хуснутдинов и убежал, поскольку был в спортивном костюме и готовился к вечерней пробежке.

Мутоязина продолжила.

- Ко мне поступили ряд документов, сведения, что в семье Хакимовых далеко всё не так благополучно, как можно было подумать. Некоторые, я так думаю, тоже слышали кое-что?

- Да-а, сейчас такое бывает, это типично. - сокрушённо вздохнул Борешко. - Повсеместный морально-нравственный кризис, институт семьи под угрозой. Угроза глобальная. Демографический кризис очевиден.

- Нам предстоит подробно разобраться. Помочь, посоветовать. Поактивней. На словах Раю Хакимову понять трудно, она девушка из глухой деревни, по-русски говорит пока плохо, понять трудно. Она как-то уж очень нелитературно излагает ситуацию. Я убедила её просто написать официальное заявление с изложением всех коллизий и критических ситуаций, случившихся в их семье, которая является неблагополучной по определённым параметрам, товарищи.

- Каковы параметры? - строго сказал Борешко.

- Параметры таковы...

          Мутоязина оглядела всех с растерянной улыбкой.

- Параметры, да... Однако получилась несколько странная ситуация, не знаю даже... Да. То ли она меня не поняла, скорее именно это, то ли я сама не так растолковала, но вместо заявления Рая отдала вот эту тетрадку.

Инна Юрьевна подняла общую тетрадь и показала всем, держа её на уровне груди, как учебное пособие.

- Рая женщина, конечно, простая, не очень грамотная... И вот, представьте себе, она вместо заявления чуть ли не роман написала.

Мутоязина раскрыла тетрадь, долго смотрела на страницу.

- Но ничего разобрать, конечно, невозможно, - вздохнула она. - Абсолютно. Буквы-то понятные, хоть и кривенькие, но по существу... Ахинея какая- то, прошу прощения. Впрочем, судите сами. И вот, например. Читаю. Двадцать восьмого числа. Это у неё, товарищи, вроде дневника, тут события по числам записаны. Так вот, зачитываю для наглядного примера и возможности перспективного анализа на предмет понимания и принятия мер. Зачитываю. "Двадцать восьмого числа. С утра на работы ушл вот пришлае... "  Да-да, так всё и есть, такая своеобразная орфография. Пунктуация отсутствует вообще, подчёркиваю.  Все буквы одинаковые, заглавных нет, равно как и отсутствуют абзацы.

- Хгым! - хмыкнула Крохина. - Авангард. Поток сознания.

- Дальше... Зачитываю наугад. "Вот пришлае сама позна всо балит балит всо кагда тока смирть прыдёт ны знаю сама..."

- Позвольте? - поднял руку Борешко. - Так что же тут непонятного? Какой такой авангард, как изволит Ольга Ивановна. Позвольте. Притомилась гражданка, устала. Кем она служит, где?

- На стройке. Разнорабочей в частной фирме, - сказала Мутоязина. -Основная профессия - бетономешальница. Вроде так. Бетон месит. Замешивает бетон.

- Где замешивает? - сказала Крохина.

- Ну, наверное, в бетономешальнице, - сказала Мутоязина. - Бетономешалке.

-Продолжу. "Када тока смирть не знаю восимь палавина он был дома пяный совсим из двирах... я из двирах заходила к нему..." Ну, сами видите, никак ничего понять невозможно. Не заявление, а чёрт знает что. Просто бред, -  сказала она тихо, хмуро глядя в тетрадь и молча шевеля губами. - Словом, обычное дело. Муж пьёт и дерется, женщина плачет и страдает. Какие будут предложения, товарищи. Поактивнее, поактивнее, чтобы было оперативно, конструктивно и продуктивно. Куда у нас пропал товарищ Хуснутдинов?

 - Кха-кха-кха„ - колыхаясь, посмеялся Борешко. - Его там этот Хуснутдинов замочил. Наповал, типа. Топорик, кха-кха, для разделки мяса.                                                                                                                                                                                                                                                                           Все трое с удивлением посмотрели на Борешко.

- Да. А что? От таких деятелей чего хочешь ждать можно. Инопланетяне.

- Тогда вы, Пётр Никанорович, может быть, сходите к Хуснутдиновым? Выручите спорсмена? Искуственное дыхание там, чего ещё?  Забыла.

- К Хакимовым, - сказала Мутоязина, поморщившись. - Хакимовы они.

- Ну да, Хакимовы, - кивнула Крохина. - Не принципиально. Вдруг там наш Юра в крови на полу и ножик торчит в груди. Пульса нет, дыхания нет.

- Та-ак, так, - встал Борешко. Шутки всторону. Надо помочь. У нас тут без помощи никто не останется. Ник-то! Всем поможем! - стукнул он кулаком по сукну бильярда.                  - Без нашего пристального внимания не останется никто!

- Я не поняла, - сказала из своего угла Крохина. - В чём всё-таки дело? Сами-то они согласны, чтобы разбираться?

- А я вот вас, Ольга Ивановна, не понимаю, - живо отозвалась Мутоязина.

- Всех понимаю, а вас не понимаю. У меня ещё по прошлому разу сложилось неблагоприятное впечатление, что ваша, извините, хата где-то с краю. Что это? Как понимать? Объяснитесь. Принцип? Позиция невмешательства? Страусиная политика? Это порочно, коллега.

- Какая я вам коллега, тётенька? Вы чего?

- Я абсолютно согласен с уважаемой Инной Юрьевной Мутоязиной, - сказал Борешко с напором. - Целиком и полностью. По всем пунктам. Объяснитесь, госпожа Крохина. Объяснитесь! Ну, извольте. Объяснитесь, объяснитесь. Общественность ждёт.

Мутоязина сузила глаза,

- Ну? Вы намерены объясниться, госпожа Крохина? Или вы не намерены объясняться. Мы, общественность, ждём. Долго нам ждать? Академический час

подходит к концу. Не задерживайте.

Крохина медленно поправила причёску, почесала алым ногтем бровь. И сказала неожиданно низким голосом:

-Это каким ещё на фиг коллективом мне перед кем каким таким коллективом, какой такой общественностью тут объясняться? Вы чего несёте, общественность? А? Ну? У Раечки Хакимовой бредить научились?

Она внезапно стала румяной, потом почти красной, и вдруг побледнела.

- Вегетативно-сосудистая дистония вас выдаёт с головой, как предельно неуравновешенную личность с элементами неврастении и истероидности. Так-то, родная моя. Так-то. Полечилась бы, что ли, прямо не знаю,

Крохина сцепила пальцы в замок, вытянула руки в сторону Борешко; пальцы                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                               отчётливо хрустнули.

- Слушай, баня, это тебе лечиться надо. От воровства.

- Извините? - вскинул брови Борешко. - Не изволю понимать. Так сказать, нихьт ферштеен. Баня? Ну-ну... Это чего же я стырил? Веники? А? Вы или забываетесь, Крохина, или у вас в самом деле неврастения и шиза. Веники?                                                         Борешко встал, сел, встал, постоял, сел.

- Инна Юрьевна! - протянул он обе руки с растопыренными пальцами в сторону Крохиной. - Обратили внимание? С кем приходится работать!

- Ладно, ладно, - быстро проговорила Мутоязина. - Это издержки. Давайте к делу. Где же всё же Юра?

- Лежит в крови и уже разлагается, - оскалилась в улыбке Крохина. - А маньяк и людоед Хакимов сидит на его пузе, хлещет водку и закусывает ушами, Юриными ушами.

Борешко улыбнулся:

- Шуточки у вас, однако, Ольга Ивановна. - Те ещё шуточки. Впрочем, это свойственно... Хорошо. Продолжим. Частично Ольга Ивановна права. Я тоже думаю так, что подход тут нужен иной. Давайте думать.

- Давайте, - сказала Мутоязина. - И вот я говорю, при чём тут согласны они или не согласны. Наша задача помочь встать людям на верную дорогу правильного личного счастья и разумного общежития. Надо их подтолкнуть  на верный путь, если они сбились с магистральности и этого добиваются.

- Да нет, я другого не понимаю, - сказала Крохина, я вот что хочу понять...

- Так-так-так, - поднялся Борешко.  - Не понимаете - объясним. Не хотите - заставим. Не умеете - научим. А то наша уважаемая Ольга Ивановна не в курса, как это видать.

Борешко глянул на потолок, погукал горлом, подавшись вперёд, облокотился руками о бильярдный стол.  И начал, обращаясь к какому-то пространству над головой Крохиной:

- В целях дальнейшего неуклонного укрепления нашего совместного быта и общественной жизни, горсовет нашего города, включившись в соревнование с городом Торжком, в честь надвигающейся олимпиады в городе Сочи, принял постановление, в котором, Ольга Ивановна, расширены, оговорены и узаконены все наши общественности при домовых товариществах права и обязанности. В постановлении всё расписано по пунктам и подпунктам. Все мы тут присутствующие, кроме  Крохиной, которая занимается инсинуациями по поводу моих парильных кабинетов гламурного типа, знакомились с вышеупомянутым постановлением, одобряли и приветствовали его, а товарищ  Крохина, видно, не приветствовала, её, видите ли, только баня интересует.  Такая вот странная ограниченность. И не знакомилась. Не знакомились же, товарищ Крохина, хотя вы старший по подъезду. Не знакомились же, так ведь?

- Нет, никаких постановлений по поводу бани я не видела, - тихо проговорила Крохина.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                            

- Да какие бани, какие бани! - взвился Борешко. -  Я ей про попа, она мне про дьявола.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        

- Какого попа? - спросила  Мутоязина.

- Да никакого! - сказал Борешко. - Я про исполком.

- Тогда ладно. Вы бы, Пётр Никанорович, как-то поконкретнее, поближе к жизни.

- Так а я как? Разве банно-прачечное дело - это не сама жизнь? Вот вы, товарищ Мутоязина, когда последний раз были в бане? В моей бане?

- Я? - растерялась Мутоязина. - Нет, я нет. У меня ванна есть.

- А вы, Борешко, то есть, извините, конечно, Крохина? Тоже не помните когда были в бане? Ась? - Борешко наклонился и шутовски приложил раковину ладони к уху. - Не слышу. Приём.

Крохина передёрнула плечами:

- Ни за какие коврижки не надо.

- Э-э! А вы попробуйте. Это же такая супергигиена.  Приходите, льготно обслужу. У меня надёжные ребятки. По первое число отделают. Себя не узнаете. Полное обновление, хи-хи-хи, по полной программе, гарантирую, себя не узнаете. У нас в ассортименте масса поз, масса приёмов. Все позы, лотоса, кошки, вползающая змея, раздраконенный тигр, дракон тигровый, путешествие китайской мышки по влагалищу, всё до упора. Себя не узнаете. Вы что, не согласны с тем, что сегодня мои бани иуеют особое социальное значение?

- Да уж наслышались. По утехам вы мастак. Вместе со своими амбалами.   Мутоязина постучала карандашом по столу. Получилось тихо, сукно скрадывало звук.

- Мы отвлеклись! Вернёмся.

- Куда? - ухмыльнулся Борешко.

- Так что мы... это самое... - заговорила Мутоязина. - Вот вы меня тут запутали со своими банями. На чём мы остановились важном, кардинальном?

- Минуточку, - прикрыл Борешко глаза и кивнул как бы сам себе. – Минуточ-ку. Секундочку. Главное, что мы теперь можем и должны ждать развертывания событий во всей полноте, потому что у каждого члена и у всех старших по подъездам есть удостоверения с фотокарточкой и печатью, с которым  он время от времени обязан неспеша и регулярно, но неспеша, ходить по квартирам и проверять.

- Что проверять? ~ спросила Крохина из своего угла.

- А почему вы опять так разволновались? - тонко улыбнулся Борешко. - Вам нельзя волноваться, дистония. Давленьице прыгнет. А там недалеко до инсульта, инфаркта, инвалидность. Рановато. Чего вы опять вспыхнули? Вот у меня, например. Хоть сейчас приходи и проверяй что угодно. А вы? А у меня - хоть сейчас.

- С чего это вы взяли, что я разволновалась? - неловко улыбнулась Ольга Ивановна, И расстегнула пуговицу на манжетке блузки, потом верхнюю у воротника. - Жарко тут. Душно.

- Это у вас, госпожа Крошкина, внутри душно, а не у нас, - назидательно сказал Борешко. - Я говорю, вот у меня хоть когда проверяй, всегда тишина и порядок, всё на своих местах. У кого нечего проверять, тот не волнуется. И пуговок не расстёгивает. Душно, видите ли... Жарко. C вашими взглядами на банно-прачечное дело вам ещё не так будет жарко. Если ничего такого. Понимаете, о чём я? В постановлении оговорено по пунктам.

Борешко поднял руку и начал перечислять, всякий раз прижимая к груди ладонь с очередным загнутым пальцем:

- Не просрочен ли договор найма, раз. Всё ли в порядке как с приватизацией, так и с деприватизацией.  Не пора ли паспорта менять, это два. Нет, три. Прописка, состояние квартиры, санузла, наличие тараканов, блох и вшей, это четыре. Да, а всё же где у нас Хуснутдинов и Хакимов?  Они что?  Где они у нас?  Далее. Наличие шума и так далее, это четыре? Пять? Кто из посторонних есть, зачем, по какому поводу и надолго ли, это уже шесть? Какого пола?  Родственные и субродственные отношения. Много ли племянниц, если это мужчина. - Борешко выдвинул два кулака в сторону Крохиной: - Видала сколько? А вы говорите.  Вон сколько работы и наблюдений. Вон сколько! И к делу, замечу, надо подходить достаточно творчески, чтобы, упаси бог, кого-то не обойти, не обидеть вниманием.

- Кажется, идут, - подняла вверх указательный палец Мутоязина.

- Наконец-то, - нахмурился Борешко. - Обормоты,

В комнату вошли Хакимовы и сопровождающий их Юра Хуснутдинов.

- Приконвоировал! - улыбаясь, показывая выпуклые желтоватые зубы, отдал он честь компании. - Стройными рядами!

  - Были трудности? -  деловито спросил Борешко.

  - Определённые.  Извини-подвинься.  Преодолел.

Борешко кивнул:

- Молодец. Так с ними и надо. Распустились.

Маленькие Хакимовы, принаряженные,  Рая в цветастом платке на голове, наклонившись  друг к другу, стояли в дверях, внимательно переводя  взгляды на присутствующих.

Одной  рукой  женшина держалась за рукав пиджака мужа.

- Раечка, садись, - встала Крохина.

- Постоят, - буркнула Мутоязина. - Как-никак.  Не дома.

- Вот именно, извини-подвинься, - сказал Юра.

Он с громким шлепком бросил на середину бильярдного стола книжку с истерическим названием: "Выше! Дальше! Быстрее!", сел и обратился к Борешко:

- Партейку, Пётр Никанорович? Даю фору пять шаров. На пивко. Идёт?

- Ну-у,  Юра,  я же не играю.

- Знаю, знаю,  на пивко не играешь. Ну давай на пару сотен зелёных.

- На пару?

- Ну.

- А фора?

- Три шара.

- Четыре.

- Четыре? Так я же тебя вдрызг разделаю.

- А ху-ху не хо-хо? Резвушка какой.

- Ну, конечно, наблатыкался там в своих апартаментах.

- Так ты приходи,  натаскаем. Вон с этой, - Борешко кратко кивнул в сторону Крохиной.

- С этой?  Голодный верблюд в пустыне за стог сена. Хотя ладно, попробую. Супружник-то у ней в больнице, с головой что-то.  Надолго.

-Да?.. Учтём. Сделаешь?

- Легко!  Извини-подвинься.

Мутоязина постучала карандашом по столу.

- Только побыстрее, - сказал Борешко.  - Она меня достала.

- Не сомневайтесь, Пётр Никанорович, - Она у нас будет мочалки кусать.

- Ну сколько можно, граждане-товарищи! - громко сказала Мутоязина.

- Вы о чём там шепчетесь? По существу или что?

- Разумеется, - сказал Борешко твёрдо. - Тактические вопросы.

- Что? - не отпуская мужниного рукава,  сделала мелкий шажок вперёд  Рая. - У меня нету. Нискока.

- Чего нету? - нахмурился Борешко.

- Нискоко. Нету нискоко.

- Тем лучше! - громко сказал Хуснутдинов. -  Научим, чего тут. Раз-два, и в дамки. Ну? На пивко, а, Пётр Никанорович? Или на жопники?

- А что, можно и сыграть, - усмехнулся Борешко. - Хоть на бочку, я тебя им залью, приходи к нам. У меня там новая сауна, закачаешься, бар, музычка, девочки в перьях. Не, не буду на пивко. Давай на баксы.

- А! Это я люблю. Чтобы как у людей,  путём.  Раечка-то эта тоже ничего, смотри какие ножки волосатенькие.

- Ну чего, так и будем шептаться? - громко сказала Крохина. -  Вы чего там?

- Да я уже внимаю! - принял подобающий вид Юра. - Заслушаем.  Итак. По порядку. Кто докладчик?

- Продолжим, - сказала Мутоязина. - В курс дела я всех ввела. Ввела?

- Вы ввели, ввели, правильно, ввели. - Борешко сложил руки на груди. - А Хуснутдинов и так поймёт. Никто не просил его отсутствовать так долго.  Кстати, предлагаю поставить ему на вид.  Общественное порицание.  Кто за?

-  Какие ещё к фурурую порицание? - выпучил глаза Хуснутдинов.  - В чего?

- А вы что, Хуснутдинов, так уж и ни в чём не виноваты? - сказала Мутоязина.                               - Если всякий раз так будет, мы тут до утра. Нельзя оставлять без последствий.  Крохина, вы как считаете по этому поводу?

- От трёх до пяти и пять лет по рогам, - сказала Крохина.                                                     Борешко громко расхохотался:

- Во даёт интеллигенция! А что же тогда впарите  бедному  Хакимову?  Лесоповал?

- Это я для вас, господин Борешко.  От трёх до пяти.

Борешко посмотрел на Хуснутдинова:

- Юра, смотри, никак не угомонится дамочка. Ты понимаешь?

- Давно понял, - кивнул Хуснутдинов.  - Посмотрим кто кому.

- Я на вас, Ольга Ивановна,  в Страсбурский суд подам, вы меня достали.

- А я на вас, - сказала Крохина.

- У мина савсим нет ничего. Савсим, - сказала Хакимова Рая.

- И у мина, - сказал Хакимов.

- Продолжим, - сказала Мутоязина. -  Ко мне поступило заявление от Раисы Хакимовой, проживающей...

Хакимов, неопределённого возраста коренастый мужчина в тонком сером пиджаке и застёгнутой под горло рубашке,  без выражения смотрит на Мутоязину, слушает.

- Садитесь, Хакимов, - жёстко произносит Инна Юрьевна. И вы, Рая,  тоже.

- Стульев нету, - разводит руками Юра. - Рая, иди ко мне, поместимся.

- А Хакимов ко мне  - говорит Крохина. - Поместимся.

-  Здрастути, -  говорит Хакимов.

Отдельно кивнув каждому, заложив руки за спину,  он прислоняется к стенке.

- Здрастути, -  вторит Хакимова Рая, оглядываясь на мужа.  И, подавшись вперёд, с готовностью смотрит на Борешко.

- Здравствуйте, - розовеет Мутоязина.

- Добрый вечер, добрый вечер, - кивает Борешко.  - Как здоровье?

Юра, хмыкнув:

- Привет. Oт старых штиблет. От новых штиблет тоже привет.  Раечка, иди ко мне.

Он отодвигается от стола и оказывается как бы в центре комнаты. Нога на ногу, обут в снежно-белые кроссовки.

- Так ну?

Голос у Хуснутдинова трескучий,   сильный, но как бы простуженный, гугнивый .

- Ну так! Так ну?

- Расклад такой, - говорит Мутоязина. - Обратите внимание. Хакимов  Анвар Баянович,  грузчик жэ-де узла. Раиса - разнорабочая на кирпичном заводе и на стройке частного предприятия, учредитель Борешко Пётр Никанорович.  Он тут. У них сын. К счастью, взрослый.  К счастью, служит в армии.  Детей, к счастью, больше нету. Однокомнатная, неприватизированная.

- К счастью, - сказал Борешко.

- А то бы давно пропили, - кивнул Хуснутдинов.

- Не отвлекайтесь, господа, -  сказала Мутоязина.

- Больше детишек нет?

- Нет.

- А где они?

- Да просто нет,  я же сказала.

- А то бы их в приют, так вот.

- Конечно, лишить отцовства и материнства.

- Нету детей больше.

- Да?  Значит, к счастью, нечего лишать.

 Хакимова делает мелкий шажок вперёд:

- Не, нету, нету больше, нету дитей у мина,  нету. Было ишо,  а типирь нету уже. Один малайка умер савсим  маленький,  а другой тоже. А типирь никак.  

- К счастью.

- Давайте  покорректней,  Хуснутдинов.

- Юра хам ещё тот!  - смеётся Бсрешко.

- Физкультурник, чего с него взять,  - говорит Крохина.

- А с вас чего?  - спрашивает Борешко.  - Вот чего с вас-то?  Много тоже?

- У мина нет ничего, - тихо говорит Рая.  - Савсим.

- И у мина.

Поморщившись,  Борешко отмахивается:

- Да знаем, знаем, слышали уже!  Заладили, понимаешь, нету да нету. Вам ничего и не положено. Вам только дай.

- Вот в этой семье, - одновременно с Борешко, но громче, говорит Инна  Юрьевна, - сложилась неблагополучная такая обстановка.  Муж пьёт, дебоширит,  выгоняет из дому жену и детей на улицу под различные атмосферные осадки.

- Каких детей?  - спрашивает Крохина. – Чьих,  Инна Юрьевна?

- Не, не, не  пиёт Анывар водка,  не пиёт, - кивает Хакимова Рая.  -Не.

- Как не пьёт?  Как это он не пьёт?  А что же тогда он пьёт? -  одновременно засмеялся и закашлялся Юра. - Как это он не пьёт у вас, он у тебя что, святой угодник Николай Угодник или папа римский?

- Так я и знал, - спокойно улыбается Крохиной Борешко.  - Понимаете?  - Со значением округляет он глаза и кивает.  - Они тут друг друга отмазывают.  Покрывают, говоря другими словами.  Вот и поборись с пороком в таких условиях.

- Вина мала пиёт, водка не, не пиёт водка, Анывар не, зачем,  да, Анывар?

- Нет, - говорит Анвар. - Нет.

Он переступает с ноги на ногу, откашливается в кулак и спрашивает у Крохиной:

- Мы вот в одном подъезде живём, вы меня, к примеру, видели хоть раз выпивши?

Хакимов глядит тяжело, исподлобья, мрачно. На блестящих, смуглых, свежевыб- ритых скулах перекатываются желваки.

- Нет,  - заметавшись от прямого взгляда,  вспыхнула Ольга Ивановна.

- Нет-нет,  что вы. Я даже не представляю,  всегда поздоровается. Мусор выносит. Он , я видела, голубей кормит.

- Каких голубей и зачем он кормит вредных птиц, разносящих орнитоз для людей, а то и птичий грипп? Что вы хотите сказать?

- Спасения от них нет, а он прикармливает.

- Во-во.  Может ли на такое решиться человек в здравом уме и полной памяти?

- Разве что с похмелья.

- Но он не пьёт.

- А вино? Сколько он вина выпивает? Кто считал?

• Хакимов, у вас есть кошки, собаки в доме?  Много?

- Есть. - хрипло говорит  Хакимов. Один кошка, один сабака.  Маленький.

- Ладно, что маленький. Обе маленькие?

          - А?  Видали,  так он ещё  и любитель животных.  Гринпис, понял. Гринпис?

- А с голубями, Хакимов, надо прекращать деятельность, - говорит Мутоязина. - Не приручайте. Мы вот протестуем. Уважать надо общественность.

- Нет, - говорит Хакимов. - Они сами клюют.

- Ладно, Хакимов,- встала Мутоязина. - Бросьте свою демагогию.  Вас тут не спрашивают.  Помолчите. Ведите себя сугубо культурно.

- У нас есть сигналы соседей, а так же по устному заявлению гражданки Хакимовой, вашей супруги, если я тут не ошибаюсь, в семье сложилась тяжелейшая психологическая атмосфера, в результате чего ей пришлось написать заявление в нашу организацию, посредством чего мы все и прибегли к данному рассмотрению по существу вопроса. Кто за?  Против, воздержавшихся нет. Может,  кто против?  Нет? Нет.

- Не, не, водыка Анывар не пиёт, никада не пиёт.

- Ра-аечка, - бледнеет Инна Мутоязина. - Помолчи, Раечка.  Не перебивай. Если не пьёт, тогда зачем мы тут отрывались от дела, работы и отдыха? Ты понимаешь меня? Мы тут сами разберёмся, понимаешь меня?  Без тебя. Не дети.  Товарищ Борешко, правильно я говорю?

- А то!  Безупречно правильно.  Молчала бы уж.

- Кто молчала? - недоуменно сказала  Мутоязина.

- Да Райса,  кто же. А то, вишь ты, отмазывает своего охламона.  Чингиз  хан какой, понял.

- Вааще! - кривит длинное лицо Юра Хуснутдинов. - С такими тут разве разбёрёсси? До утра будут мудить.  Всё, кончать надо.

- Ладна, ладна, -  кивает каждому Хакимова. -  Ладна, паняла я,  не, не пиёт Анывар водка, паняла, не.

- Ну всё, это какой-то конец света и апокалипсис! - вскрикивает Юра.  - Что они с нами делают, эти чудики?

- Так, - устало вздыхает Мутоязина. -  Какие будут предложения, вопросы товарищи-господа хорошие?  Поактивнее. Только конкретно.

- И! - поднимает вверх указательный палец Борешко,  - радикально!  Нельзя затягивать, а то они нас окончательно запугают. То есть запутают.

- А сколько они живут вместе? -  еле слышно спрашивает Крохина, обмахиваясь ладошкой.

- Какая разница, собственно говоря тут, -  быстро говорит Юра. - Вот

- он, вот - она.  И всё. Вместе-не вместе... кому это?  Вся забитая, бессловесная, униженная и оскорблённая, невооружённым видно.  Пьянь, хулиган, гоняет всех на улицу, дети на руках у бедной женщины. Ещё надо поискать, так и синяков навалом в разных местах тела.

- Во-во, - говорит Борешко.  - Судмедэксперта. У меня там кореш есть. Кандидат наук.

- Каких наук? - спрашивает Крохина.

- Как каких?  Медицинских и это, как их, ну вот всяких мертвецких, когда вскрывают трупы.  Он быстро найдёт всё, что нужно.  Кандидат. По сравнению с некоторыми, -  косится он на Крохину.

- Между прочим, я тоже кандидат технических наук.

- А в трупах не разбираетесь. Разбираетесь?  Нет?  То-то. Это вам не гайки-шайбы. Пружинки-финтифлюшки.  Трупология - это наука!

- Нет такой науки, - сказала Крохина.

- Ну да! - надменно улыбнулся Борешко.  - Как же так? Кандидаты наук есть, а науки трупологии по-вашему нету. Как же так?  У вас кругозор заужен.  - Борешко прижал ладони к вискам: - Во такой у вас кругозор. Заужен. Надо работать над собой.  Не знаю прямо... Кросорворды, что ли, почаще разгадывайте.

- Кроссворды,  Пётр Никанорович.  Кросс-вор-ды.

- Богешко, -  сказала Мутоязина (при большом волнении она не выговаривала букву "эр"), - госпожа Кьохина,  да прекратите вы препираться.  Какой кроссворд? А?

- Как же,  как же, - сказал Борешко. - Способствует очень даже.  Я недавно читал в одной важной газете, где всё о здоровье. Там, кстати, много о психическом здоровье некоторых женщин-инженеров,  хотя и кандидатов неизвестно каких наук.  Рекомендую. А вы говорите, кроссворд. Такие дела.

- Детей у них нет, Юрочка, - с напором сказала Мутоязина. -  Забыл?

 Ольга Ивановна нервно рассмеялась:

- Да что с вами,  Хуснутдинов?  И - обратилась к Хакимовсй:

- Давно вы женаты, Рая?  В смысле замужем?

- Во-во, - говорит Борешко. -  Видите, как глубоко зашёл у вас маразматический процесс?  Не отличаете?  Нет, не отличаете. Галлюцинации бывают?  Истерические вспышки?

- Женаты? - растерянно смотрит в свои бумаги Мутоязина. - Женаты они...

- Восемнадцать лет, - произносит Хакимов.

- Рая, - говорит Крохина,  - скажите, как вы сами-то думаете, почему ваш муж несколько лишнего? Или не лишнего?

- Ну да, хм, не лишнего, х-хм, не лишнего. Пьёт как рыба …

 Борешко отворачивается к окну. На подоконнике дохлые мухи. По стеклу бьются живые, вялые.

Хакимова растерянно теребит простенькие малиновые бусы, часто и коротко оглядывается на мужа.  Хакимов, кажется,  без всякого выражения на грубом лице, рассматривает шары на бильярдном столе,

- От водки сильная очень изжога у меня,  желудок, потом понос всё время, - говорит он веско. - Сичас водка вся палёная. Я её не выпиваю. Я и вина мала пью, редка.  Когда устану сильно и ноги болят.  Я грузчик. Не бывает,  чтобы грузчик не потребляли, а я редка савсим.  Редка-редка.  Мала.

- Мала, мала, - подхватывает, улыбаясь, Рая. Мы вместе. Мала.

- О! - торжествует Борешко. – Мала-мала. Редка-редка. Вместе.  Слышали? Вместе! Ничего себе семейка. Таких стерилизовать прямо надо. Уродов рожают, а потом по улице не пройти. Как же мало?  Общественность считает, что очень много, а ты талдычишь, что мало.  Редка-редка!  Кто поверит?  И в заявлении вон, - он поддел указательным пальцем тетрадь, - там написано, что много и постоянно, прямо-таки до усёру.  Председатель зачитывал!  Правда же, товарищ Мутоязина?

Мутоязина вздыхает и пожимает плечами:

- Похоже. Хотя я так не говорила.

- Не говорила?

- Нет,  не говорила.

- А кто же тогда говорил?

- Я не говорила,

- А кто?  Я?

- Вы говорили. Только что сказали.

- Ага! Я, стало быть, говорил, а вы, стало быть, нет.  Интересно-о-о...

- Боешко, Богешко, извините, Боррешко, но это же в самом деле так.

- Ладно, я к этому вопросу ещё вернусь. Разберёмся ещё, кто говорил что, а кто ничего не говорил или даже наоборот.  Вернёмся. А пока вот что скажу.  Да... Хакимовы, вы уж тут нам давайте не юлите, не изворачивайтесь, давайте-ка вы, братец наш дорогой, на чистоту, самим же легче станет,  а то морочите головы нам и себе.  Вы что, думаете, мы слепые?  Не видим подноготную?  Это только разве что во такие, зашоренные,  во так зашоренные,  иные научные кандидаты не видят, а мы-то о-опытные, всё видим насквозь и два аршина под каждым!  Понятно я излагаю?  Повторить? А то могу. Я вам бы-истренько мозги-то вправлю.  Не посмотрю. Ну?  Ясно?

  - Ясна, ясна,  - мелко кивает Рая.

- Пётр Никанорович, - медленно говорит румяная Крохина, -  а скажите- ка мне, как кандидат кандидату,  что такое блудословие?

- А и скажу.  Скажу, скажу, не порадуетесь. Дойдёт очередь.  До всех доберусь. А? Видали?.. Блудословие у ей. А словоблудие?  Известно ли вам,  что есть словоблудие?

- Известно.  Вот вы, например.  Словоблуд и блудослов.

 Борешко мощно хлопает себя по ляжкам:

y, всё. Договорилась.  Вся её натура наружу. Ума ни в голове, ни, извините, в ж..., извините. Просто нет слов.

- Пётр Никанорович,  сядьте, хватит, - неожиданно громко говорит Мутоязина.

- Я вам сейчас сяду, я вам сяду.  Либералы фуруруевы.  Ладно.  Закончу.  А вот к примеру, соседи жалуются, что вы пляшете и поёте. Зачем?  Что за жесты?  Танцы-шманцы-обжиманцы.  Оргии?

- Это в твоей бане оргии, - говорит Крохина.

- Если вы никак не усвоили разницу между здоровым брутальным отдыхом

с полной оттяжкой и нарушением общественного спокойствия, это ваши проблемы, инженер.

- Песня умеет, умеет Анывар, -  радостно подтверждает Рая. - и гармошка харашо играет,  и песня всякий.

- А так же бывает, - с особым значением чуть не по слогам говорит Борешко, - обратите внимание! Бывает,  что и в двери скребётесь, чего это в каком таком смысле, чтобы в двери скребётесь, а?

- Хы! С песней по жизни,  пол-не. Ведёт» да ведют?  Строить и жить помогает,  как пели наши старики,  - говорил Юра. - Спой чего-нибудь, спой, а?  Уфа кыласы, сындыр-мындыр  гы-гы-гы?  Уакча бар,  Уфа гуляй, уакча ёк,  Чишма сиди, да?  Вот и сиди.  И не фиг тут петь нам.  Басни свои.  Сындыр- мындыр.

- Зачем вот вы в двери-то скребётесь, а?  Ну, милый мой, разве чтобы тверёзый человек в здравом уме станет чтобы в двери скребтись?  И петь при этом.  Нет, не станет. Ольга Ивановна,  вот вы, к примеру, скребётесь в двери?

- Я? - растерянно улыбнулась и оглянулась Ольга Ивановна. - Скребусь?  Нет, не скребусь. А что такое?

- Борешко снисходительно кивает:

- Ну, конечно. Явно не скребётесь.  Пока. А тайно?  Скрытое желание  чтобы скребтись ведь не покидает?  Признайтесь, тут все свои.  Бывает?

  Крохина мотает головой как лошадь,  замученная слепнями:

- Да ну вас, не бывает. Что вы говорите такое.

- Всё впереди, - обращается Борешко к Мутоязиной. - А вы,  Инна Юрьевна, скребётесь?

- Я? Мы?

Мутоязина тоже оглядывается растерянно:

- Я нет. А вы?

- Кто? Я?

Борешко смотрит на Мутоязину,  как на неразумное дитя:

- Я что, похож на вот этих? - тыкает он пальцем в Хакимовых. - На этих вот? Я что, не знаю,  где мне петь и плясать?  У вас есть документальные сведения, что я скребусь в двери?  Есть?  Нет?  Нет!  Так в чём дело?  Нет документальных, значит,  ничего нет. Юра, ты скребёшься?

Хуснутдинов довольно скалится своими желтоватыми выпуклыми зубами:

- Я отлично знаю, когда и где скребтись и с какой силой.  Ферштеен?  Абгемахт и ауффюрен!  Я так поскребусь,  что мало не покажется. Чего вот ты, Хакимов, извини-подвинься, скребёшься, а?  Может быть, ты оборотень какой или вурдалак?

- Я грузчик, -  глубоко вздыхая,  говорит Хакимов.

- И я грущик,  на стройка, -  кивает Рая Хакимова.

- Ну, конечно! - слегка вскрикивает Юра. - Как правду признаться,  так их нет, а как врать, так грузчики.  Никанорыч, она как у тебя, работящая?  В передовиках у тебя ходит? Правильно ли,  кирпичик к кирпичику?  Грузчики грёбаные... Нет уж,  господин Анывар, извини-подвинься,  нас не проведёшь.

- Да не, нормально работает, сколько скажу, столько и пашет. Нормально, - ранодушно  говорит  Борешко. - Пару раз взбляднула,  но это ничего. Видал,  какие у неё ножки  волосатенькие?

- Пи-мии-пикантненько, -  пищит Юра, глядя на ноги Раи Хакимовой.

- Вот видите, Хакимов, - говорит  Борешко, -  Или вот товарищ Хуснутдинов,

подводник и скутер. Тоже ведь не скребётся.  Хуснутдинов  педагог.  Инженер  человеческих душ!  Хоть и без научной степени.

- Да что там! - громко и нервно говорит Юра. - Анвар, дорогой, да ты  вот хоть сейчас выйди на улицу и спроси хоть у кого, скребётся человек или не скребётся. Тебе любой ответит, что не скребётся. А ты скребётся, то есть скребёшься.  Зачем?

- Низачем, - после долгой паузы говорит Анвар.

- Ну и зачем же тогда, если низачем?  К чему?

- Низачем,  никчему.

- Тогда объясни факт. Чего тогда, барабашка какой?  Полтергейтс,  гад буду?

- Это где?

- Где-где... Сказал бы я тут тебе, где... Если бы баб не было.  Где.

 - Ты чего в субботу, воскресенье,  впротык?

- А что? - спрашивает Анвар Хакимов.

- Надо жене подсобить. У меня сроки поджимают на втором объекте. Плачу втройне. Придёшь?

- Скоко?

- О, ты!  Видали  куркуля?  Скоко, скоко... Только и знают - скоко да скоко. Не обижу.

- Скоко? - Анвар смотрит в глаза Борешко.

- Три червяка за ночь.

- Приду.

- Так не будешь больше скребтись чтобы?

- Нет, не буду. Я не скребусь.

- Ну, мать-перемать, опять за свое. Не будешь или будешь?

- Как скажете, - пожимает Анвар плечами.

 Юра торжествует:

- Теперь всем ферштеен?  Если Анвар говорит, не буду, значит тем самым

признаёт, что раньше скрёбся и регулярно скрёбся.  Ладно, хоть осознал.  Только сколько нам, всем тут труда этого стоило чтобы?  Вот они какие хитрые,  прикидываются. Извини-подвинься. Удивляюсь я!

- Надо заканчивать, - вздохнула Мутоязина.

- А чего понимать? Чего?  Почему не заканчивать? -  опершись о стол костяшками пальцев, Юра встал и навис над столом.  - Кроме всего прочего, он ещё и деньги вымогает, я вижу невооружённым.  А вы вопросы, Ольга Ивановна, задаёте.

Крохина удивляется:

- Да я вроде молчу.

- Ага, видно как вы молчите.  Молчите, а как бы протестуете. Разве не видно? У вас всё написано на лице головы.

- Спакойный такой, хароший... - прошептала Хакимова.

Анвар Хакимов без выражения смотрит на жену.

- Харо-оший! - скривившись, передразнивает Юра. - Слыхали?  Видите, как Хакимов смотрит на свою рабыню?  Присмотритесь! Так вот, уважаемая Ольга Ивановна,  всё предельно просто. Ну-ка, пошевелите своими нежненькими мозгами, как когда-то мне посоветовали на родительском собрании, советовали так,  не помните? А я помню. Я-то шевелю, у меня сын чемпион в стрелковой школе "Снайпер»,  а вот дочка ваша курит папироски!  А?  Так кому шевелить? Мне или тебе?  Э-э, я всё помню прекрасно. Ладно. Дело прошлое. Прощаю. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, а кто забудет, тому оба. Ферштеен?  То-то. Вашу дочушку освободили от физкультуры,  вот и радуйтесь. Ни прогнуться, ни распрямиться не способна. Уже всё!  Упустили вы её.  А мой - в десяточку. А почему, догоняете? А потому, окончание  на «у». Если сейчас Хакимова скажет нам правду, то он ей потом дома навешает таких п...  сказал бы я, так или не так?

- Так-так, - сказал Борешко,  вытирая голый череп огромным клетчатым платком.

- Физкультурник, ты хам последний, -  сквозь зубы цедит Крохина.  - Сынок золотой?  В десяточку?  Откуда у него «аудио»,  а?  На твою физкультурную зарплату? Или потому как лущит продавцов на рынке?

- Крохина, - громко говорит Хуснутдинов.  - У нас с сыном семь, слышала, семь киосков! Мы предприниматели. А вы нахлебники.  Вот и катайтесь  на трамвайчике. Это раз. Другое. Да вот хоть взять вас. Вот ты сказала бы?  Нет?  Конечно, нет. То-то. То-то и оно-то. Теперь вам понятна моя  мысль?  Суть - понятна?  То-то. Это - жизнь.  А не кандидат наук.         :

- Пожалуй, и правда бы не сказали, а? - заинтересовался примером Борешко.

Ольга Ивановна, ведь и не сказали бы нипочем?

- Чего не сказала? - растерянно спрашивает Крохина.

- Да что вас муж дубасит дома по вечерам.

- У меня нет мужа.

- Так всё равно бы не сказали бы. Так?

         -  Кому это я должна была сказать?  И что?

- Нет мужа, значит,  любовник дубасит.

- Любовники не дубасят. Они другими делами занимаются.

- Любовники?  Вона, оказывается, у вас какой богатый опыт!

- Что значит, кому?  Нам вот.  Всем. При случае. Надо быть открытым человеком, нельзя замыкаться, иначе знаете, к чему придём?

- Да я бы попросту и не пришла ни к кому к вам.

- Ну да, интеллигенция, как же!  Презираете быдло и трудовой народ?

- Это кто? Вы, что ли, трудовой народ,  Борешко?  Или этот физкультурник?

Со своим сынком потрошителем?

- Смотри-ка, Юра,  опять наезжает. Девушка, ты давай фильтруй базар.

- Анывар вчера яблук прынёс и агурец.  Много!

- Откуда же это?  Украл, что ли?

         - Инна Юрьевна,  ну почему у вас тут мухи дохлые везде?  Антисанитария.

Они же разносят кишечные инфекции.

- Пётр Никанорович,  при чём тут я, почему у меня. Это клуб глухонемых, я ни при чём.

- Никакорыч, давай, завязывай толковище. Шары погоняем.

- Мух навалом, а вот туалет работает?  Или тоже?..

- Юра прав.  Завязываем.  Потому я конкретно предлагаю. Первое.  Взять семью под постоянный контроль. Второе. Кто у нас секретарь?  Записывайте.  Пишите, Инна Юрьевна. Записали?  Пишите. Далее. Второе. Так... А я, Ольга Ивановна, слышали, наверное,  какой опыт имею по работе с трудновоспитуемыми подростками?  Пачками перевоспитывал. A yж этого так запросто.  Надо искоренять в корне. А вы своё - что, да как, да почему-зачем.  Блудословие.

- Словоблудие, - говорит Крохина.

- А равноценно!  Аналогично.  Чего вы на меня так смотрите? Ну, да ладненько. Вам ещё предстоит.

- Что такое мне предстоит?

- Ско-оро, ох и скоро почувствуете.  Позаботимся. Да, Пётр Никанорович?

- А как же! - улыбается Борешко. - В ближайшее обозримое.

- Второе, я говорю!  Ходатайствовать… записали?  Перед отделением милиции об установлении постоянного надзора над гражданами Хакимовыми, проживающими, оставьте там место,  Инна Юрьевна, работающими... не перебивайте, Крохина, я не кончил, я вас не перебивал тогда на родительском собрании, когда вы хотели мне мозги вправить, вот и не перебивай, да погоди ты, Никанорыч, потом скажешь, вы всё успеваете, Инна Юрьевна, когда вы про меня, госпожа Крохина, или забыли? Ладно, дело прошлое. И не надо отворачиваться, Хакимов, чего вы тут нам демонстрируете своё превосходство, сначала научитесь жить в коллективе, а не огурцы с помидорами тырить,  а потом отворачивайтесь. Ферштеен?  Да не бормочи ты под руку, с мысли  сбиваешь! А?.. Правильно, вообще-то, принимается, Тут товарищ Борешко вот предлагает на принудительное лечение.

- Кого? -  улыбается Крохина.

- Кого? - Хуснутдинов зло суживает глаза.  – Кого,  да?  Кулукуя моего, вот кого! Понятно?  Неуместен ваш тут сарказм, Крохина.  Совершенно неуместен. В другом месте придуривайтесь со своим юмором и сатирой.  Демонстрируете…  Перед кем? Mы – ладно, поймём и простим,  а какой урок вот этим  Хакимовым?  Не знаю, Инна Юрьевна, это же, не знаю, просто какая-то провокация. И насчёт обсуждать. Хва-атит.  Хватит обсуждать. Наобсуждались.  Хватит. Чего, Ольга Ивановна?  Ограничиться?  Как раз наоборот! Никаких полумер. На принудительное его, и точка.  Вот... И так далее. Хакимов, сколь раз в вытрезвиловке был?

- Зачем?

- Чего зачем? Зачем в вытрезвиловке бывают?  Не знаешь?

- Не знаю. Ни раз не был.  Зачем?

- А ты, Рая,  тоже, скажешь, ни разу не была?  Мы ведь и всю документацию поднять можем.  Смотри!

- Я да, я тоже не, ни раз не была, зачем мне тризвилка?

- У меня серьёзнейшее замечание, -  покрёхивая, поднялся Борешко. - У меня, товарищи-господа, складывается мнение... кардинальные меры... не дать семье развалиться... в человеческом плане сегодня,  как никогда раньше... пока не поздно,  я сейчас эту мысль разовью, товарищи. Вот посмотрите, один пример из недавнего прошлого...

Голос Петра Никаноровича журчал ровно, спокойно;  к Хуснутдинову вернулся

нормальный цвет лица, Юра иногда коротко дёргал шеей, словно мешал  тесный воротник;  облокотившись о бильярд,  он сидел, обернувшись к окну  и время от времени кивал - то ли мыслям Борешко,  то ли своим новым,  зреющим.

Теребя воротник застиранной голубоватой кофточки, смотрела прямо в рот Борешко Хакимова Рая,  брови и губы её еле заметно шевелились.  Вид у её мужа и  Ольги Ивановны Крохиной был один и тот же:  словно застыли они,  слегка расширенными глазами,  не мигая,  глядели в некие точки в углах комнаты.

- Так вот,  вот другой пример,  из столь же недавнего прошлого...

На скрюченном проводке,  перемазанном белилами.  косо висит заляпанная лампочка, в комнате сумрачно, уже поздний вечер. За окном  истошно орут дети, играют. Громкий,  но невнятный разговор доносится из-за стены,  между ним топот.

Вдруг дико зарокотало водопроводное чудовище - Ольга Ивановна вздрогнула; замолк и прислушался Борешко:

- На втором этаже, над нами,  надо прокладки к кранах менять.  Прошибло.  Сейчас бразильские есть, пластик с армированием.  Просто чудо. Если кому надо, обращайтесь. Устрою.  Заканчиваем, товарищи.  Так что нужно проявить хорошую такую инициативу и выявить последовательно всех относительно неблагополучных и  потенциальных. Вот в этой связи...  Важно что ещё?  Установить круг знакомых Хакимовых,  с кем они, когда, где. Это важно. Прервём цепочку - будет покой и порядок. Не прервём - не будет ни покоя, ни порядка.  Порочный круг как их, так и общения следует разорвать.  Вот в этой связи давайте и попросим нашу Ольгу Ивановну Крохину,  как человека образованного, кандидата и всё такое,  пусть поговорит, походит, ознакомится с текстом заявления, побеседует с кем нужно,  общая польза.

- Вот правильно, - воскликнул Хуснутдинов.  - Чтобы знала живую жизнь,  а не всякие там инсинуации. Я - за.  Отличное предложение. Ауффюрен!  Ферштейн» Ольга Ивановна?

- Ферштейн,  ферштейн,  физкультурник.  Ауффюрен - это значит  "выполнять!"?

• Именно.

- Да что такое в самом деле?  Почему это вы меня, не спросив согласия, какие-то вздорные поручения мне навязываете?  По какому праву?

- По праву коллективистской ответственности, - сказала Мутоязина.

- Именно, - сказал Юра.  – Ы-именно.

- Уму не постижимо.

- Был бы ум.

- Нелепость какая-то.  Зачем мне это?

- Для вас что, чужая беда,  это нелепость?

- Кажется,  для Крохиной чужая беда - это нелепость.

- Чёрствость,  бесчувствие, Oльгa Ивановна,  не украшают.  Надо противиться, - назидательно сказала Мутоязина. - Я бы и сама занялась, но вы же знаете, сколько у меня часов,  внеклассная,  я сейчас иозавуча пока, очень перегружена.

- Да она сейчас передумает,  - тихо проговорил Борешко.  - Передумали?

- Рая, - растерянно сказала Крохина.  - Ты что?

- Я?  Я ничего,  - улыбнулась Рая.

- Я пошёл,  - сказал Анвар Хакимов.  - Мне завтра рано.

- А кто это тебя тут отпускал? - фальцетом взвизгнул Юра.  - Ишь ты. Слыхали? Он пошёл!  Я тебе пойду. Стой, где стоишь.

- Мне рано, - спокойно сказал Хакимов.  - Я пошёл.

- Ну, извини-подвинься...  Ты чего, не догоняешь,  где находишься?

Анвар берёт Раю за руку:

- Пойдём.

- Рая, Раечка, - ласково говорит Мутоязина.  - Ольга Ивановну поможет тебе и твоей семье, чтобы разобраться в вашей неудавшейся жизни и все  поправить. Вот поговорите с ней, ничего не скрывайте, это же в твоих интересах.  Разве ты не хочешь счастья?

-  Зачем вы так говорите,  Ина Юривна,  - улыбается и слегка кланяется Рая. - А как же,  канешна, пускай  говорю,  а как же,  и Анывар поговорит,  а как же.

- И ничего мы вам не навязываем,  милая наша Крохина, - проговорил Борешко. Поручаем!  Это большая разница и честь, если угодно.  Это говорит о нашем  к вам доверии к нам.  Разве не так?

- Ну а почему,  почему не вы?

- Что значит - почему?  Вы вообще имеете мало-мальски объективное представление - что такое банно-прачечный  ком-би-нат?  Нет?  Имеете или нет?

- Тетрадочку эту, Ольга Ивановна, пока вам передаю, вручаю, При свидетелях, -                   с ироническим смешком проговорила Мутоязина.  - Я-то подробно успела ознакомиться, добросовестно.  Надеюсь, и вы.  Это, так сказать, повесть о э-э... о жизни, можно сказать. Ведь правда, Раечка?

- Да-да, - кивает Рая.  - Нада.

- Ну, ладно. Решили пока.  Потом соберёмся ещё раз.  Протокол завтра оформлю, и ходатайство.

- Какое ходатайство? - спрашивает Крохина.

- На принудительное.

- Кого?

- Чегo она гонит?  - говорит Юра.

- Крохина! - стучит кулаком по столу Борешко.  - Прекратите фарс! Я уже говорил вам,  сарказм ваш тут никак не уместен.

- Къохина, Боешко, товарищи, да перестаньте же!

Мутоязина бросает карандаш на стол.

- Иначе я просто отказываюсь.  Невозможно.

Борешко набычился,  склонив голову на бок.

- Нельзя отказываться,  Инна Юрьевна. Это ваше призвание.  Как человека и как педагога.

Мутоязина устало подпирает ладонями щёки.

- Пока решили. Рая, Хакимов, вы свободны.  В четверг, в восемь, сюда же, К нам.

- Вы только посмотрите, товарищи, пятнадцать штук!  И на потолке штук

девять, - говорит Борешко. – Тут не только мухи, две пчелы или осы. Рой целый.

- Шестнадцать, семнадцать...  - считает мух на подоконнике Борешко.

 -Девять, десять,  - считает на потолке Хуснутдинов.

- Мутоязина, займитесь, в конце концов.

- Я же говорила, не моя прерогатива. Мы тут,  в этом , в этой комнате,  в этом клубе потому, что я договорилась, он сейчас пустует,  свободен от  глухонемых. Они пошли в театр.  Массовка.

- В театр?

- В театр . А что такое?

- Но ведь они глухонемые. Ладно бы в кинцо,  а то в театр.  Непонятно.

- Ничего непонятного. С ними  сурдопереводчик.  Язык жестов.

- Интересно. На кого же они там смотрят?  На актёров или на переводчика?

- Да сразу. Привычные.

- Давно я был в театре.  Давно.

- Я тоже не была. Забыла уже. Работа всё время.

- Юрка, а ты?

- Я? Мне ни на фиг.  И так театр всё время.

- Быть или не быть, жить или не жить, так, да?  Шекспиры кругом одни.

- Это не шекспиры, - тихо проговорила Мутоязина.

 Хакимов держал жену Раю за руку, как ребёнка.

- До свидания, - проговорили они почти вместе, оглянувшись.

Хакимов поправил бусы на шее у жены,  воротник блёклой кофточки. Та перехватила его жест, закончила сама, благодарно глянув, улыбнувшись.

Поправляя пальцами волосы у виска,  Инна Юрьевна почувствовала подушечкой ладони, как горят щёки. "Сама тоже вот разволновалась попусту, ни с чего, - с огорчением подумала она. – Вегетативно-сосудистая дистония, наверное. Надо давление померить".

 

 В дверях Юра по-военному бодро и чётко отступил, давая дорогу Ольге Ивановне:

- Прошу,  Оленька Ивановна, прошу, Оленька, если будет позволено. Вам трудно будет,  но я верю в ваше доброе сердце и незаурядный интеллект, прошу. Вы наверняка разберётесь во всём.  Вы как живёте? Не слишком ли  страдаете от одиночества? Одинокая прекрасная женщина, это, знаете ли, нелепо.

- Нелепо, нелепо, Оленька, - сказал рядом стоящий Борешко,  - уж так нелепо.

- Вы уж простите меня, дурака-физкультурника за какие-то вольности. Темперамент, знаете ли,  несдержанность определённая.  Извиняюсь.

- Ольга, а вы уж  подумали, что Юра в самом деле хам?  Нет. он милейший

 человек. Весёлый, остроумный, балагур, широта интересов.  Любую проблему разрулит. С моей помощью. Если кому что нужно, помочь чем, он буквально тут как тут.  Не надо ли вам помочь чем?  Просите что угодно, мы тут как тут. Может быть, с ремонтом квартиры есть вопросы?  Решим.  Буквально.

Крохина с удивлением слушала мужчин.

- Оленька, - сказал Юра,  - приходите, например, ко мне в спортзал, я организовал фитнес-клуб,  сам тренирую, новейшие приёмы, уникальные методики.  А люди какие бывают, какие люди!  Знакомства там, общение. Насущное дело.  Соглашайтесь.

- Фитнес? - спросила Крохина. - В вашей школе прямо?

- Да вы только время удобное для вас скажите,  мы сделаем для вас индивидуальный график, Ольга Ивановна.  Сын приедет, привезёт вас, увезёт. Полный сервис.

- Вообше-то у вас сынок красивый, - сказала Крохина.  - Как артист. Высокий, кудри такие.

- Ага, а как же.  Ален, мы его Ален зовём,  кликуха такая. Потому как на юного Алена Делона похож.  Помните такого артиста вашей молодости?

- Конечно помню. Хотя совсем маленькой была.

- Ну вот. Аленчик приедет, привезёт, увезёт,  всё тип-топ. Присоединяйтесь.

- Равно как и сауна моя супер, - улыбнулся Борешко.  - Знаете, сколько у меня натуральных масел одних?  Сосна, кедр, берёза, сандал, всего не  пересчитать. Массажи тоже! Тайский, китайский, перуанский, египет. Заново родитесь!

- Незабвенно, - сказал Юра. - Совершенно незабвенно.  Особенно тайский.

- У меня там чудесный бар, новейшая модель домашнего кинотеатра, а уж дивидешки в каждой кабинке, индивидуальные программы,  уникальные записи.

Юра опустил глаза:

- Не отказывайтесь, Ольга Ивановна, не отказывайтесь. Только начните. Не пожалеете. Мы к вам со всем нашим вниманием.

- Так дорого же, наверное?  Потом я слышала, что этот тайский массаж что-то такое.,. неприличное.

- Да это ханжеская, обывательская болтовня!  Весь мир давно пользуется.

А у нас всё  неприличное.  Впрочем, сами убедитесь,

- Дорого? - всплеснул руками Борешко.  - Да побойтесь бога,  да боже упаси! Для вас?  Для вас всё бесплатно. Всё!

- Всё?

- Bcё!  Всё-всё!  В любой час дня и ночи.  Мы же понимаем вашу занятость.

- Но вот я слышала, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Что вы на это скажете, господа?  Причём,  я слышала, мышеловка бывает очень даже и платная.  Сыр бесплатный, а мышеловка платная.  Как вы на это, господа?

Юра взял Ольгу Ивановну под руку,  еле заметным касанием положил свою голову ей на плечо.  Шевелюра Хуснутдинова пахла дорогим парфюмом.

- Оленька, несравненная,  ну какая мышеловка,  какой сыр, мы если и едим сыр,  то пармезан или рокфор,  это, впрочем, исключительно для мужчин, под холодную  водочку. Не пробовали?  Какой сыр, какой сыр! А для дам иной  расклад, шампанское полусладкое, или вы предпочитаете сладкое?  Клубника  круглый год. Какой сыр?  От нас никто не уйдёт обиженный, да,  Пётр Никанорович?

- Никто,  Юрочка,  никто пока не уходил от нас.

- Никто? -  слегка кокетливо скосилась Крохина.

- О-ой, Оленька Ивановна,  а в таком вот ракурсе какие у вас,  Оленька, интересные ямочки на щёчках!  До чего же мило!

- Ямочки, Юра,  это признак цельной натуры!  Но мягкого характера,  -сказал Борешко,  сладко улыбнувшись и облизнувшись.

- Да ладно вам, дядьки, - отмахнулась Крохина.

- Что есть, то есть,  - нарочито глубоко вздохнул Юpa.  - А у вас много чего есть. Ну так  как?  Посетите нас?

- Заманчиво, Юра, - улыбнулась Крохина. - А подругу я могу с собой?

- Подругу?  - воскликнул просиявший Борешко.  - Да хоть две. Были бы... Ну, вы понимаете,  своего рода,  фейс-контроль.  Что делать. Всех на Руси не облагодетель-

ствуешь.  Правду я говорю, Юра?  Оленька,  и вы согласитесь.  Ещё  Гоголь не раз говорил про кувшинные рыла.  Горькая необходимость. Правда, Юра?

- А каки жа, каки жа,  Никанорыч, - поддакнул  Юра. И скривился так и сяк: - Во таких и во таких нам не надо. На улице хватает.  Не надо нам.  Да и вам. Разве надо?

- Ну что с вами делать, кавалеры,  - сказала Крохина. - Я подумаю.  Интересно всё же.

- У-у-у! Ишшо как!  Так, как нигде никак! А?  Вы только разок. А там и пойдёт, и пойдёт.

- Пётр Никанорович,  а в ваши сандуновские  апартаменты, например, Раечку можно с собой взять?

- Так вашу роскошную подругу зовут?

- Да нe сказать, что она мне подруга.

- Ну,  ничего.  Может стать и подругой.  Вашей я нашей.  Как у неё параметры?

- Параметры? - улыбнулась Крохина.  - Топ-модель. Только для эскорта.

Исключительно  для белых.

- Да?  - Юра поглядел внимательно. - Надо посмотреть.  Хоть издалека,

- Да вы оба уже видели.  Вблизи.  Вот как меня.

- ?..

- Сегодня, только что.  Это я про Раю Хакимову.

Переглянулись. Секунду помолчали.  Потом все трое дружно рассмеялись. Отдышавшись» Юра нарочито серьёзно сказал, оглянувшись:

- Надо к Мутоязиной присмотреться.

          Тоже оказалось довольно весело.

 

Ольга Ивановна пришла домой уставшая.

 Муж сидел у телевизора.

- Ты чего?  - спросил он, не оборачиваясь,  потому что шёл футбол.

- Да ну, общественность, посиделки.

- Ну и как?

- Никогда больше не пойду.  Морока одна.

- А кто тебя тянул-то?  Обязаловка какая, что ли?

- А Мутоязина,  ты же знаешь, если уж привяжется, как банный лист. Там про Раю с Анваром.

- Чего они?  Вроде люди как люди.   Анвар толковый, я его знаю.

- А я не знаю пока. Надо разобраться.

- Ни фига себе!  Ты чего, судьёй заделалась?

- Поручили.  Вообще-то Мутоязина навязала.

- Молодец,  разбирайся теперь. Поздравляю.

- А что ты так говоришь?  Разве не стоит помочь, если можешь?

- Ага, стоит, стоит. Как же.  Ты видела,  чтобы эта самая общественность кому-нибудь в чём помогла?

- Я не знаю, Паша. Наверное, всякое бывает.

- Никакого всякого никогда не бывает. Что было, то и будет. Ты как дитё малое,

ей-богу. Пусть сами себе помогают. А ты?  Да кто ты такая, чтобы судить других? Носитель истины и справедливости, да?  Свет, который есть в тебе,  не есть ли тьма? Слыхала такое?  Ладно, не мешай.  Тут такая игра пошла...

Крохина поужинала  и прямо на кухне принялась «читать дневник Хакимовой.

"На работы хадил позна пришул устал гаварит малчит всо время каша три тарылка сиел и каструл скребал многа храпит силна спать никак мине ушла кухня…»

Возникло лицо Хакимовой:  кроткое, с таким нелепым, жалким выражением покорности и внимания...  Господи, Раечка, чему же ты внимала-то, родная моя…

 Наваждение какое-то, господи,  - подумала Ольга Ивановна.  Молодая ещё, сколько же ей лет?  И как она сидела на краешке стула, подавшись вперёд,  а потом всё время стояла у стенки,  за рукав пиджака мужа держалась.  И всё кивала и улыбалась,  кивала и под-дакивала. Чему?  Боже, наваждение какое-то.  И муж...  Муж  как муж.  Поёт, пляшет? Мой Пашка вон тоже иногда откалывает, закачаешься.  Частушки, да всё матерные. На гитаре ничего не умеет,  а брякает.  А как пятница,  так из гаража не дождёшься. Куда только в них столько пива и водки влезает?

На кухню зашел Крохин. Зевнул, потянулся.  Потрепал жену по затылку, потискал грудь.

- Да отвяжись ты,  - взвизгнула Ольга Ивановна.  - Что за дурацкая привычка.

- Отрежу-ка я грудиночки с косточкой.  Где у нас хрен?  Горчичка?

 - Паша,  - сказала Ольга, - ты знаешь Хакимова?

- Хакимов, Хакимов... А, да, знаю.  Нормальный пацан.  Где хрен у нас? Какого Хакимова?  Директор второй столовой?

- Да нет, в нашем подъезде. Такой крепкий, коренастый татарин.  Он вроде разнорабочий на стройке.

- Ну! - благодушно развеселился супруг. - Я не знаю, кто у нас рядом на площадке живёт, а тут - в подъезде!  Тебе отрезать грудиночки?  А горчичка где?  Слушай, чего-то хрен не найду. Ты чего заду-умчивая такая, а?  Чем чело омрачено?  Зачем и через чего это почему такая мировая скорбь?

- Так ты же только что сказал, что знаешь Хакимова.

- Хакимова нет, не знаю.  А, нет,  слышал. Нормальный пацан.

- И как он вообще?

- Весь затёк, сидючи.  Ерунду какую-то всё время кажут,  хоть совсем не смотри, чёрт их знает.  А что такого совершил Хакимов в этом мире?  Это главное. Пришил кого, замочил?  Мильёнчик  скоммуниздил?

- Грузчик.  Разнорабочий.

- Ишь ты! Гегемон, стало быть.  Как учили наших отцов.

Как-то нехорошо стало Ольге Ивановне.  Почему он так неаккуратно ест? Гложет кость и урчит, как собака. Чмокает, чавкает. Сейчас нажрётся хрена и чеснока, а потом станет приставать.  Подбородок вывозил в жире, майка какая-то сивая,  немедленно выброшу на тряпки, тянучки с пузырями на коленках, я же купила новый спортивный... До чего же противно,  а вот  Хуснутдинов  какой весь хрустящий, аккуратный.  А этот... Гложет кость и урчит. Ничего не знает.

- Мутоязина... Ты хоть Мутоязину-то знаешь?  Физичка. Она у нас как бы председатель.

- Чего председатель химичка=физичка?  Знаю, видел.

- Ну, собрания такого,  где обсуждают поведение неблагополучных семей.

- Ищь ты.  И чем озабочена ваша предводительница?

- Она говорит,  что этот грузчик пьяница и дебошир.  Мы их сейчас разбирали. Странно, знаешь, всё. Люди такие, один физрук чего стоит,  в школе сауны у него, фитнес-клубы,  шампанское... Не поймёшь, то ли хам,  то ли интеллигент.  А другой, крупный такой, лысый,  директор нашего банно-прачечного...

- Господин  Борешко Пётр Никанорович? -  внезапно стал серьезным Павел. – Да-а, интересный у вас состав присяжных.  Баньки-то у него знаменитые.

- А ты разве был, Паша?  Не рассказывал.

- Я-то? А каки жа.  Каки жа.  Бывал. Очень даже демократично.

- И часто?

- По мере накопления усталости.

- А сынка  Борешко тоже знаешь?

- Хм. А каки жа.  Пацан конкретный. Правильный мальчик.

- Паша, как это всё понимать?  Конкретный, правильный.  Он что, предприниматель у папы?

- Как бы по совместительству. И предприниматель, и охранник, и менеджер.

- В бане - менеджер?

- В бане?  У папы?  Знаешь, Оленька,  у Борешко бани это как бы меньше всего бани.

- Ничего не понимаю,                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                          

- Как объяснить?  У Борешки не столько помывкой занимается народ,  сколько активным отдыхом. А сыночка как бы поставщик материала.

- Материала для отдыха?

- В определённом смысле.

- Ну а ты-то, Паша, в каком качестве там бывал?  Как материал или как?

- Думай, что говоришь.  Так, случайно как-то с мужиками залетели.  Решили оттянуться.

- И каковы ваши впечатления, дяденьки?

 Павел посмотрел снисходительно:

- Впечатления выразительные и чрезвычайные. Твой Борешко со своим сынком прямо-таки римские термы организовали. Со всеми атрибутами. Весталки, гейши. Полный набор утех.

- Ну что с вами, паршивыми мужиками поделаешь. Спрос рождает предложение. А ещё присутствовал Юра такой Хуснутдинов,  физкультурник.

- Тоже ваш судья?  Воспитатель и наблюдатель? Известная личность. Говорят, мальчиков в баньки  Борешко поставляет. И сам не дурак, тоже предприниматель. Два или три фитнес=клуба в разных  школах держит,  клубы сугубо женские. Улавливаешь?

- Улавливаю.

- И что же ты уловила, дорогая моя?

- Ладно, Паша. За дурочку меня держишь?  Но что мне теперь делать?

- А что должна?

- Вот мне надо теперь прописку проверять,  гостей каких-то.

- И как же ты это себе представляешь?  Товарищи, предъявите паспорта?

- Шум лишний... санузлы.  Ты понимаешь, что я говорю?

- Потрясно!

         - 0 чём это ты?

- Как же!..  Что это ты читаешь?  Что за текст?  Где взяла?  Потрясно!

 Муж стоял за спиной и смотрел в тетрадку.

- Патом вызял   тапор и рубил нага мая курыный сильна в суп орал... |- Что за скрижали? Детектиз?  Нсилвал долга болна сильна утрым тожа  ни пайду гварит на работы волыки тама вси  как сабаки  убью высех страшна ругалс...  Не, мать, это же фольклор,  россыпи, словечки-то какие,  ты только глянь. Во, например.  Пришул позна давай гаварит сикошка... Это что такое, четвертинка, наверное? Чекушка? Давай гаварит сикошка  а то убию как курица принос многа пильсин хароший такой  ласкавый очин а вот празднычны гулянка будит на тебе бус кырасный хароший какой. Слушай, Олька, переведи, а,  на русский?

- Между прочим, - сказала Ольга, - это заявление Хакимовой,  ну такая вот форма, вроде дневника. Мне дали разобраться.

- Ну да, разобраться... Посмотрим, что тут ещё.  Картинки какие-то наклеены, вот фотография.  Это кто?

Ольга посмотрела на страницу.

- Это они. Рая с Анваром.

- Голубки!  Парочка, баран да ярочка... Что написано?  Дынь ражденя  пел долга харашо гармошка долга игырал мне гулька ринат пылясали сильно пришул позна огурец принес малчит ругался бил сильна волков буду убить и сабак  всех  гаварит я ушл гулька с ринат а то страшна.

- Видишь, Паша,  разве можно что понять?  Хороший или плохой? Кого он собирается убить?

- Как кого?  Написано же - собак, волков.

- Тебе бы всё шутки шутить,  а мне разбираться надо.

- Будешь грудинку-то?  А то я быстро управлюсь. Хрен какой-то пустой.

- Да перестань ты глодать эту дурацкую кость!  Вытри подбородок.

- У тебя выпить есть?

- Ты чего?  Время скоро одиннадцать.

- А что такое?  Завтра суббота.  Имею право. Давай по стаканчику. Есть  чего? Красненькое, беленькое?  Лучше бы красненькое.

- Херес  да мадера, больше ничего нет.

- Давай мадеру.  Люблю мадеру на ночь. Погрей только.  Вишенки мороженые достань.

- Нет, Паша, не пойду я к этим  Хакимовым, не стану я ни в  чём разбираться.  Разве можно?

- А как же твой альтруизм?  Как же гуманизм?  Нет уж, нет уж. Отправляйся прямо завтра с утра.

- Вот возьми,  и отправляйся. А потом доложишь  Борешке и физкультурнику.

- Доверяешь?

- Доверяю, доверяю,  - засуетилась Ольга Крохина.

- Ой, спасибо за доверие!  - засмеялся Павел Крохин.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.