Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 87 (июль 2012)» Проза» Тони, Атлантида! (рассказ)

Тони, Атлантида! (рассказ)

Корниенко Игорь 

ТОНИ, АТЛАНТИДА!

Рассказ из цикла «Дветысячи никакой год»
(Реальность и кошмары провинциального города А)

 

- Что ты там увидел? - спросила жена, - смотришь, не моргнешь даже?!

- Репродукция, - прошептал еле слышно мужчина, - почему я раньше её не видел?.. Эта картина…

- Да что там такое?! - женщина в два шага оказалась возле мужа, - дай взглянуть, - и резко развернула его.

- Нин! - мужчина оттолкнул её.

- Ты что, Ген?! - выкрикнула она, привлекая внимание и без того любопытного продавца, - я только взгляну!

- Я-а… Это просто так странно как-то. Словно окунуться в детство, вернуться… Будто бы я там уже был. Раньше когда-то, в детстве…

- Что ты?.. О чём?.. Дай посмотрю, что там такое. Ты как ненормальный…

Мужчина протянул женщине альбом, открытый на 40-й странице. В магазине «Букинист на Крупской», кроме них и продавца, никого не было. Книги пылились в огромных, до потолка, стеллажах, и весь этот серо-мрачный интерьер разбавляли нелепо разноцветные занавески на окнах и стенах.

- И что здесь?

- Вот эта, - он ткнул на  безымянную репродукцию в нежно-голубых и сине-зеленых тонах, - превосходно, не правда?! Само очарование. Так глубоко, волнительно…

- Ну, не знаю. Сюр какой-то, что-то вроде морской волны, только волны, как лианы, что ли, и в них запуталось что-то или кто-то… Ничего удивительного, Гена, я здесь не вижу, извини. Мазня, как и эта картина.

Он вырвал у неё альбом.

- Эй! Ты поцарапал меня!

- Поделом. Не понимаешь ничего, не лезь. Критик, тоже мне, выискался.

- Я просто…

- Ты просто нашла свою Бронте? Или что ты там искала?..

- Нет пока…

- Так ищи! И не лезь ко мне. Пожалуйста.

- Ты сбрендил. Как пить дать, сбрендил! - громко стуча каблуками, она направилась в конец магазина, где на стеллаже весело объявление, написанное от руки красным фломастером: «Вся женская классика по 50 рублей», и мельче: «Журналы «Бурда» и «Лиза» в подарок каждому купившему две книги».

Геннадий остался стоять с альбомом репродукций под желтым плафоном древней люстры с открытым ртом и с одной мыслью, которая через  пару секунд превратилась в мечту. Мечту всей его жизни.

 

Продавец в «Букинисте на Крупской» дал адрес бывшего владельца альбома:

- У него нет домашнего телефона, поэтому передайте ему, что он может прийти за своими процентами. Книга, правда, недорогая…

- А вы не знаете, есть еще у вас вот такая репродукция?

- Нет, скорей всего нет.

- Вы хорошо посмотрели?.. - Геннадий в очередной раз показал продавцу картину.

- У нас книг подобного характера, с картинами, штук пять. Не больше.

- И вы не подскажете…

- Нет.

- Может, знаете название?

- Нет.

- Автора?..

- Нет.

- Или…

- Спасибо за покупку.

 

Николай Николаевич, бывший владелец альбома, жил в собственном доме у церкви Святой Троицы. Геннадий подошел к дому в 17:20 и проходил вокруг него, никак не решаясь позвонить, до 18:45. В одном из окон зажегся свет, словно поздоровавшись с быстро наступившими сумерками, и мужчина решился.

«Свет в окне как сигнал к действию».

В 18:47 он нажал на кнопку звонка, а в 18:50 негромко постучал в калитку. Свет зажегся на застекленной веранде. Геннадий произнес про себя: «Только бы  он знал, только бы он знал».

- Кто там?! - сухой, глубокий голос.

Из дома вышел старик в вязаной шапке, худой и горбатый.

- Я к вам из букиниста, магазина, что на улице Крупской, - ответил Геннадий, - я купил вашу книгу. Альбом…

- И?..

- И… и мне хотелось спросить кое-что. Может, может, вы знаете…

- Что я знаю?

- Это про одну картину. В альбоме…

- Картину?..

- Мне очень нужно, не поверите, но мне необходимо знать… Хоть что-нибудь про неё. Про картину.

- Калитка не заперта, - был ответ.

Мужчина осторожно повернул ручку.

- Они вам мои деньги не передали?..

- Нет. Вам нужно самим…

- Ну, всё не слава Богу. Хожу еле-еле, а туда ехать надо, ещё с пересадкой…

Геннадий прикрыл за собой на удивление бесшумную калитку.

- Я принес альбом с собой.

- Хорошо, но лучше бы вы принесли мои деньги. Пойдемте в дом, на улице  мои кости поют вместе с ветром – кто громче. Артрит - это не болезнь, это сама жизнь. Где всё ноет и выламывает… И нет спасенья.

В доме разместились на кухне. Николай Николаевич выпил согласно расписанию и рецептам таблетки и налил чай:

- Он с бальзамом, - говорил, тяжело дыша, старик, - вам должно понравиться. Мне моя бывшая по выходным приносит. Хоть и не живем уже двадцать лет, а не забывает. Сейчас у вас, у молодых, другая любовь. Не такая, как была у нас. Отношения не на том вы строите. Не на том.

Геннадий послушно кивал, нетерпеливо терзая альбом в руках.

- Этот альбом неизвестных художников стал первой ласточкой в нашем разводе, - продолжал старик, - неизвестное должно оставаться неизвестным, теперь я так думаю. Теперь, а не тогда. Всё, что неизвестно – неизвестно по какой-то причине. Это как табу. Как запретный плод. Неизвестное – страшно. Всегда страшно, опасно. И неизвестные авторы не исключения. Это могилы неизвестных творцов, солдат, и ни к чему раскапывать их, чтобы узнать – кто там лежит на самом деле. Потому что всегда, всегда, поверьте мне, открытие несет в себе расплату, наказание. За всё надо платить. Согласны?

- Что-то вроде вскрытой гробницы фараона?..

- Во-во… Все, кто проник внутрь пирамиды, погибли. Потому что тайное должно оставаться тайным. Таков закон.

- Не могу не согласиться.

- Проверено на себе, а вы думали, - старик отхлебнул дымящийся напиток, - божественно. Бог, к слову, тоже неизвестен. Познать его – значит, умереть. Знаете, как в Библии сказано: «Человек не может увидеть меня и остаться в живых», то-то же. Бог самый неизвестный художник из всех неизвестных. Вы не представились?

- Геннадий, а вы Николай Николаевич?..

- Видите,  ничего тайного. Пейте чай, он хорош, когда обжигает. Огонь очищает, слышали?

Мужчина промычал, соглашаясь. Напиток действительно очищал, обжег всё, что находилось внутри, каплями пота выступив снаружи.

- Пробрало?

- До слез, - с трудом выдавил Геннадий и постарался улыбнуться.

- Зато никакой простуды. Нынче болезненная осень. Еще не успела начаться, а уже хандрят все. Это из-за ветров. Неспокойных ветров. Переменчивых. Были времена, когда ветром пытали. Сейчас времена меняются, и кто знает… Для меня ветер всегда пытка. Кости выкручивает, сил нет. Уж лучше умереть. А я ведь когда-то рисовал…

- Вы художник?!

- Непрофессиональный. Да и кто сейчас из известных художников профессионал?! Все эти авангардисты, постмодернисты, импрессионанисты… Ха, ха… Я и к классике не особо тянусь. Мне нравится всё, в чем есть душа. Когда смотришь на картину и чувствуешь, что художник тебя уважает. Чувствуешь его тепло, его желание рассказать, открыть, удивить… Такие картины я называю живыми. Они не умирают, живут порой своей собственной жизнью, а вместе с ними вечно живет и художник.

- Значит, я не ошибся. Вы сможете помочь мне.

- Давайте, выкладывайте, что у вас?

- Вот эта, - он раскрыл альбом перед стариком на странице сорок, - вот эта картина она врезалась мне в душу в прямом смысле слова. Я уже сколько ночей не сплю. Она перед глазами стоит. Я как будто зомбирован.

Николай Николаевич пододвинул репродукцию поближе, надел очки:

- М-м-м, Геннадий, вижу, вы попали.

- То есть?..

- Картина действительно неплохая. Я бы сказал, странно притягательна. Это, по всей видимости, эффект краски, нанесения мазков, подбор оттенка, теней. Гипнотизирует, вы правы.  Такие картины я зову «картина с секретом». Ящик Пандоры. Их лучше не понимать. Не вскрывать. Это как пирамида Хеопса - хотите жить, не суйте нос не в свои дела. Неизвестное - запечатано.

- Вы заметили, в левом нижнем углу репродукции какая-то надпись?

- Это может быть роспись автора? А может, и название полотна?..

- Я увеличил надпись, там буквы: а – тэ – эл – а – эн – и – а.

- Похоже на атланиа? – Старик уткнулся толстым красным носом в глянец листа, - атлания?.. Атлантида, может? Точно, Атлантида, как же я раньше…

- Вы тоже?.. - удивленно воскликнул Геннадий.

- Я пытался найти этих неизвестных творцов, надеялся установить авторство. Некоторых я нашел.

- А?..

- Не этого, нет. С этой картины начался мой развод, и это хорошо, что я вовремя остановился, всё могло бы кончиться… Не ищите художника, пускай он остается неизвестным, как и подлинное название картины. Оставьте это неизвестности. Ведь что такое неизвестность – пустота. Смерть. Не переступите черту, границу, послушайтесь старика, несчастного, больного старика…

- Но, но вы не поняли, я, я хочу иметь эту картину. Хочу купить её!

- Это сродни безумию, Геннадий.

- Почему?! Но почему?!

- Это равносильно тому, что мечтать приобрести и повесить у себя в спальне подлинник вангоговских «Подсолнухов».

- Почему бы и нет?!

- Дело даже не в цене. А в том, что «Подсолнухи» выставлены в Лондоне, в галерее Тейт. И я уверен, что это достояние ну никак, ни за какие деньги не будет пылиться  на стене в цветных обоях,  двухкомнатной хрущевки со смежным санузлом.

- Но это ведь не Ван Гог…

- А кто даст стопроцентную гарантию, что это не Винсент Ван Гог? Взгляните на это безумие мазков, просто вангоговский вихрь красок. Помните «Звездную ночь»? «Арльские дамы»? «Кипарисы с двумя женщинами»?.. Та же техника. А вот этот зеленый с оттенком охры цвет в центре… Это может быть кисть Ван Гога, мой друг…

- Как бы там ни было, пусть это будет трижды Ван Гог, я хочу эту картину.

- Ваше желание пугающе… Впрочем, оно и понятно, и я бы пожал вам руку, Геннадий, только кости опять поют «Отче наш».

- Помогите мне найти её.

- Ваш напор заразителен, удачи вам, разума, везения…

- Вы не поможете?!

- Как? Ума не приложу, чем вам помочь?!

- Этот альбом ведь кто-то составлял. Откуда он у вас появился?

- Появился откуда? Не поверите, я нашел его на свалке.  Одно подскажу, Геннадий, все, как вы сказали, составители – тоже неизвестны. Мне удалось найти  художника из этого альбома, некого Па Гарина, только он умер на следующий день после нашей встречи.

- Он русский?

- Вроде как.

- Значит, это никакой ни Ван Гог…

- Может быть…

- Что он вам рассказал, этот… художник?..

- Ничего. Абсолютно ни-че-го. У вас остыл чай, кипяточку?..

Геннадий быстро допил напиток:

- Не делайте вокруг этого нечто мистическое. Здесь нет никакой мистики. Всё просто.

- Тогда почему вы здесь?

- С чего-то ведь надо начинать…

- Попробуйте через Интернет. Дайте объявление. Предложите хорошее вознаграждение за информацию. Думаю, с вашим рвением вы быстро найдете её. Эту картину. Только помните, Геннадий, о чём я вам говорил. Неизвестные могилы должны оставаться неизвестными…

 

В Интернете он ничего не нашел. На объявление, размещенное на главных страницах «Рамблера» и «Яндекса», тоже никто не откликнулся. Ценители и знатоки современного художественного искусства слали на «мыло» Геннадия десятки писем с предположениями. Несколько художников признались, что это их первый, не очень удачный опыт в живописи, и попросили за оригинал от 1000 долларов и выше. Геннадий встретился со всеми. Два раза ездил в другие города. В Рязань и Ростов-на-Дону. Так называемые оригиналы оказались неуклюжей подделкой. Никто из лжеавторов не знал про буквы в левом углу картины.

Так, в поисках и разъездах, в бессонных ночах и скандалах с женой и на работе, в неуемных растратах и диких головных болях прошло ни много ни мало - четыре с половиной месяца.

Заметно похудевший Геннадий после очередного диалога на повышенных тонах с начальником фирмы по производству встроенных шкафов, по предложению последнего, написал заявление об увольнении по собственному желанию.

- А ведь ты был отличным работником, до поры до времени, - сказал свои последние слова начальник, - мог бы далеко пойти. И что с тобою сделалось, Гена, черт его знает?..

Дома, до прихода жены Нины из детсада, где она работала завхозом, Геннадий успел выпить литр водки. Алкоголь разбавлял сгущающиеся краски реальности и позволял расслабиться, забыться. Только не сегодня.

В двери щелкнул замок, потом ещё раз, ещё… Затем громкой, соловьиной трелью зашёлся дверной звонок.

- Дома, что ли?! - возмущенный голос Нины вытолкнул мужчину в коридор.

Двухминутное копошение с замком, и:

- Забегай! - насколько смог, внятно произнес Геннадий, распахивая дверь.

Нина вошла молча, не раздеваясь, прошла на кухню.

- Что отмечаем?

Геннадий не в силах добраться до кухни сел, где стоял:

- Ух ты, и ноги устали, идти не хотят, - промямлил он.

- Я спрашиваю, чё нализался так?!

Нина вернулась в коридор с курткой в руках и ботинками:

- Кажется, я тебя уже предупреждала, нет?! Будешь по-тихому нажираться – уйду от тебя к чертовой матери и не посмотрю, что беременна.

- Это мой ребенок. Десять лет не могли родить, а тут вот… - мужчина развел руками, - залетели.

- С тобой опять мертвого родишь, разве это жизнь?! Всё бы ничего, да ты как выдумаешь чё…

- А чё?!

- Ты на себя посмотри, а чё?! На кого стал похож?! Раньше и следил за собой, и стирал… а сейчас?! Стыдобище. С тобой под ручку пройти неприятно. Ты в ванной когда был?..

- Ой-щ-щ…

- Вот тебе и ой-щ-щ! Как бы дала сейчас этими ботами по морде! - женщина бросила ботинки в мужа. Тот вяло увернулся. Правый попал каблуком в подбородок, левый ботинок угодил в голову.

- Чё ты, бля?!

Нина повесила куртку:

- Лучше заткнись. Слышать не хочу тебя.

- Я картину эту хочу.

- Правильно, ребенок побоку, конечно, какая-то задрипанная картина важнее! Правильно! А то, что столько пережили, по хрену. Вспомни, как сам плакал, когда выкидыш был, помнишь?!

- Твои проблемы.

- Что?! Что?! Мои?! - Нина едва не задыхалась от переполнявшего её гнева, - мои?!

- Мне картину надо. Это моё всё! Моя жизнь! Поняла! ВСЁ!!!

- Не ори, сволочь! Протрезвеешь, я тебе всё припомню.

- Ой, испугался.

- Ещё испугаешься, подожди.

- Отвали.

- Сам пошел в жопу! Нажрался, как скотина!

- Помоги мне картину эту купить!

- Чё, дурак уже совсем?! Мало тебе этих репродукций. Сорок штук. Со - рок! Сколько ты на них потратил денег?! Десять тысяч?! Двадцать?! Когда ты мне подарки делал?! Полгода назад?! А долги когда возвращать будем за твои ненормальные поездки?! Кому уже только не должны! Соседка баба Шура заявление на нас писать собирается участковому!

- Пошла ты! Я о картине говорю! Бестолковая!

- А я о нас говорю! О долгах! О… О нашем ребенке! Я ведь могу и аборт сделать, еще не поздно! Ты этого хочешь?! Этого?!

- Пошла ты! Где картина, где ребенок… Сравнила. О! - и Геннадий, насвистывая, покрутил пальцем у виска.

- Это вот ты такой, - сглатывая комок подкативших слез, произнесла женщина, - подожди, ещё пожалеешь. Я тебе картину твою ещё припомню. Отольются кошке мышкины слезки. Помяни моё слово.

Нина ушла готовить ужин. Гена, пробубнив ещё минут пять что-то себе под нос, заснул между свернутым половиком и ботинками.

 

Утром у мужчины болела голова, и он, конечно же, ничего не помнил. Вчерашние пьяные выходки теребили душу и мозг  предательским чувством стыда, вперемешку с жутким похмельным чувством вины. Чтобы облегчить себе новый день, Геннадий купил банку пива и на последние деньги сделал сорок первую копию заветной репродукции.

Мечта всей жизни превыше всего, верил он. Мечта – это то, что делает нас, людей, равным богам.

 

Бесцельные шатания по городу, и на трамвай не было денег, окончились поздним вечером у незашторенного окна чей-то кухни. На кухне горел свет. На голой, покрашенной в синий цвет стене висел большой перекидной календарь двухгодичной давности, открытый на месяце «май».

Мужчина остановился у окна. На календаре была его картина. Геннадий всего лишь на мгновенье оторвал взгляд для того, чтобы  посмотреть на темное, ни звездочки, небо:

- Спасибо, Господи, - произнес он, - я верил, что ты поможешь. Спасибо.

Геннадий поднялся на цыпочки и постучал в стекло. На кухне тут же появилась полная женщина в байковом халате:

- Нечего стучать, не швейцары, подъездную дверь не открою! Ходят тут всякие - то пьяницы, то наркоманы! Зла не хватает!

- Я к вам, женщина, - ответил на визг полной дамы Геннадий, - хочу купить у вас вот этот календарь на стене.

Женщина поперхнулась:

- Псих, да? - тише спросила она, присаживаясь за стол у окна. На столе, кроме зажигалки, пачки папирос «Беломорканал» и стеклянной, полной окурков пепельницы, ничего не было. А в глазах женщины, помимо притянутого за уши любопытства, горел халявный огонек наживы.

- Мне нужна эта картина на календаре, очень…

- Ну, раз очень, - она прикурила, - это моего сына календарь. Ему тоже нравятся всякие там картинки. Я в этом ни черта не понимаю, по мне все эти художники – лентяи и кайфаломщики. Намазюкают чё не понять и давай пичкать простой люд, шедевр мол. А приглядись – собачьи какашки, каракули, и только.

Она в несколько затяжек выкурила всю папиросу, взяла вторую:

- А много дадите за этот шедевр?

- Сколько попросите.

- Хе-хе, сынок мой не жмот, но из себя лоха делать тоже не станет, уж верьте мне. Я когда его родила, в мучениях, поняла, раз тяжело выбирался он на этот свет - легко из него не уйдет. Так и сказала акушерке своей. Запросто так в могилу мой сынка не ляжет. Биться будет до конца, как мамаша, рожавшая его. Во. Вы поэтому сразу цену свою скажите и посмотрите, чё он скажет. Костик его зовут. Только сейчас он где-то лазает, подождите, коль так хотите, вон там, на лавочке, как он появится, я вам свистну.

Женщина, докурив вторую папиросу, взяла третью. Геннадий, промямлив, что-то вроде: «ага, хорошо», пристроился на лавочке в пяти, как он сосчитал, метрах от окна и приблизительно в семи метрах от картины.

 

После двух часов ожидания опять разболелась голова. Желудок, издавая бесконечные фуги, требовал хоть какой пищи, ноги устали считать шаги от лавки до окна и обратно. Прошло ещё два часа. Геннадий несколько раз подходил к курящей женщине и спрашивал про сына:

- Часам к двум будет, - отвечала, выпуская дым кольцами, она, - он всегда так приходит. А вы чё, замерзли что ли?..

Костик появился в начале четвертого ночи.

Мужчина на лавочке спал, уткнувшись лицом в костлявые колени. Ему снилось детство.

- Эй, дядя, - услышал Гена сквозь сон, - проснись, замерзнешь.

Он сразу понял, кто перед ним.

Худощавый, бритый, в кожанке, с папиросой в зубах.

- Вы… Ты, ты Костя?

Мужчина поднялся. А во сне он бежал по берегу спокойного моря, солнце било в глаза, и навстречу ему бежала мама, и счастью не было конца…

- 17-й год как он самый. Костик, по-простому. Календарик, мамка палит, тебе приглянулся, - Костя смачно сплюнул себе под ноги, - дорогая бумаженция, скажу тебе. Лакированная бумага, плотный лист, краски какие хочешь. Мне его подарили недавно, в целлофане был, переливается весь. За пару тыщь отдам, возьмешь?..

- Да, да, я возьму, только это, у меня сейчас денег нет.

- С собой чё ли?..

- Вообще нет. Меня вчера уволили. Вчера.

- О, дядя, гибло дело.

- Давай не деньгами?..

- А чем, натурой, что ли, - усмехнулся юноша, выпуская в лицо мужчины струю вонючего дыма, - чё на хате есть?..

- У меня?

- Ну не у меня же, дядя? - снова сплюнул Костик.

- А что надо?..

- Центр музыкальный до усёру хочется, есть такой?!

Геннадий сел на лавку:

- Есть. Однодисковый, двухкассетный, - как заговоренный прошептал он.

- Чё, серьезно?!

- Ага…

- И чё, приволочешь за календарь?!

Ему понадобилось прожить тридцать три года, чтобы без дрожи в голосе и  капли сожаления сказать:

- Конечно. Принесу.

- Ну, ты перец. Круто, дядя, - он похлопал мужчину по плечу, - когда?

- Давай только завтра поутру.

- Во скока? Где?

- Давай в десять, на этом месте.

- Завязано.

Костик схватил его за руку:

- Дай пять.

Геннадий дал.

 

Он спал в чужом подъезде до шести часов. Поспал бы еще больше, только его прогнала в морозное утро женщина с голосистым  шнауцером, которому не терпелось сходить в кусты.

Гена побродил по теплым подъездам до восьми, в это время Нина уходит на работу, и в 8:15 смело вернулся домой.

На  кухонном столе его ждала записка с одним только словом: «Аборт!» и пустой холодильник. Геннадий спрятал записку в карман помятых брюк.

- Заведем кота, - сказал он, глубоко вздыхая.

Дико хотелось спать и есть. Геннадий нашел в шкафу пачку старого печенья и с жадностью затолкал в рот. Запил скудный завтрак водой из-под крана, достал из кармана коротенькую записку, ещё раз почитал, смял, выбросил в раковину.

- Можно подумать.

В зале он разобрал центр. Снял колонки, скрутил шнуры… Упаковал всё в спортивную сумку и, не дожидаясь десяти часов, пошел пешком до назначенного места. Денег на трамвай не было.

 

Дождь пошел, когда Геннадий поставил сумку с  музыкальным центром на лавочку. Кухонное окно со звоном распахнулось, раздался уже знакомый визгливый голос:

- Я бы вас пустила, только у нас воняет. Батька Коськин гниет, не сгниет всё никак, будь он проклят. Сын уже вышел к вам, сейчас… а вот и он, легок на помине.

Из подъезда с календарем, завернутым в целлофановый пакет, выбежал Костя:

- Думали, не придешь. Шарманка хоть рабочая? Или металлолом? - протараторил, заглядывая в сумку, парень. Дымящаяся папироса неизменно торчала в правом уголку губ.

- Ещё три месяца гарантии, там внутри все документы.

- Заметано. Сейчас опорожню и принесу сумку. Пять сек…

- Оставь.

Геннадий взял календарь, прижал к куртке, к груди, и, отвернувшись от дымившего Кости и торчащей в окне мамаши, быстро пошел. Наперерез, мимо детской площадки, гаражей, через дорогу… Он побежал, услышав за спиной: «Ты смотри ментам не стукни. Сам патефон притащил за календарик!», а дождь перешел в ливень. Синоптики сегодня обещали снег.  Но пока был только дождь. Слёзы неба. Слёзы…

 

- «Картина «Атлантида» находится в частной коллекции В. Н. Прянова, известного искусствоведа, художника в городе Агарске, - прочитал вслух мужчина, - предположительно картина «Атлантида» попала на территорию России в послевоенные годы, и автором полотна, согласно заявлению господина Прянова, может быть никто иной, как Адольф Гитлер. Картина не выставлялась».

Геннадий закрыл лицо руками:

- Вот оно. Вот оно, - шептал он в серый сумрак зала, - след. Я вышел на след.

Он ходил по квартире, от окна в зале к кухонному окну, руки дрожали, в голове гудело одно по одному: Атлантида - Гитлер – Прянов – Атлантида – Гитлер – Прянов…

- Деньги, мне нужны деньги.

Перевернув все знакомые места заначек, Геннадий решился позвонить жене. На работе сказали, что Нина взяла отгул. Сотовый был временно отключен.

- Сучка, - бросил трубку мужчина, - это она специально. Ничего. Ничего.

Взгляд метался от телевизора к DVD-плееру, от золотого набора (кольцо, серьги, цепочка с кулоном) - его свадебного подарка Нине к хрустальному сервизу на двенадцать персон.

- Может, ковер кому загнать за тыщи три? - спрашивал себя Гена, продолжая метаться по квартире, - хотя бы на поезд, на плацкарту…

Неожиданно зазвонил телефон.

«И зачем я отдал свой сотик этой дуре?» - пронеслось в голове мужчины, пока он подносил трубку домашнего телефона к уху.

- Я была у врача. Ты звонил?! Что-то хотел?!

Голос Нины звучал будто из-под воды. Или она плакала?..

- Нет! Уже нет! - ответил Геннадий и вернул трубку на рычажки отбоя.

- Мне нужно с тобой… - услышал он, а потом наступила тишина.

Забрав золотой набор, упаковав DVD-плеер, мужчина написал жене записку и оставил её на кухонном столе. Записка – всего одно слово: «Атлантида!»

 

В ломбард он заложил не всё. За серьги, цепочку с кулоном  и DVD ему дали шесть тысяч.

Билет до Агарска – города, рожденного Победой, стоил тысячу с копейками. Плацкартный вагон, скорый поезд 064. Трое суток в пути, и здравствуй, Атлантида!

Литровой бутылки водки ему хватило на два дня. Пил и спал без сновидений – вот всё, что он делал, порой даже не слезая с верхней полки. На третий день, попросив у соседей - молодой семейной пары с ребенком - воды, Геннадий узнал, что ехать ему ещё больше суток, принял решение - направился в вагон-ресторан, где заказал пол-литра водки и бутербродов.

 

- Будешь водку? - спросил он молодого человека, присаживаясь за столик рядом со спящим мальчиком, - я его не разбужу. Я тихонечко.

Мужчина посмотрел на жену, женщина улыбнулась:

- Тогда и мне чуток налейте.

- Сообразим на троих, - согласился Геннадий, разливая огненную воду по стаканам, - бутерброды? - предложил он.

- У нас запивон есть мировой, - женщина достала откуда-то из-под стола пластиковую бутылку с квасом.

- Ну, за знакомство. Я Геннадий.

- Володя, это моя жена Татьяна, а тот малыш - Кузьма.

- Вот и здорово.

Чокнулись стаканами. Выпили.

- Вы докуда, Геннадий? - спросила Татьяна.

- До Агарска.

- Мы дальше, - выдохнул Володя, - едем к черту на кулички.

- Это куда?..

- К моей маме, - вставила Таня, - Кузьме уже три года, а бабушка его ещё не видела.

- Понятно, - подмигнул Геннадий Володе и разлил водку, - как говорится, между первой…

- А у вас в Агарске дела? Я слышала, это такой криминальный город, одни тюрьмы вокруг. Город на костях зэков построен. У меня подруга оттуда, такие письма пишет, просто жуть. Конечно, город на мертвых тюремщиках стоит, понимаете, какая там энергия нехорошая.

- Ты что человека запугиваешь, Тань?!

- Всё нормально, я про этот город и не слышал, наоборот, интересно.

- У них там криминальные структуры правят. Убивают прямо посреди дня. Подруга писала, там у них каждую осень маньяк появляется. Появится, убьет несколько женщин, головы им отрубает, и исчезнет на год. А ещё у них там наркоманы кругом, поговаривают, сам мэр имеет от этого дела навар. Наркотики через него в город идут. Нарки такое вытворяют, однажды знакомого моей подруги на крыльце дома молотком до смерти забили…

- Ну, погнала, - перебил Вова, - давайте выпьем, что ли? Что греть?

- Дело, - сказал Геннадий и выпил.

- Я бы не хотела жить там. На костях возле тюрем. Там чуть побег – весь город на ушах. Вы осторожней там…

- Я на пару дней туда. Мне найти надо кое-кого.

- Хотите, дам телефон подруги? Она поможет, если что. Вы женаты? - Таня посмотрела на кольцо.

- Не совсем.

- Как это?

- Был.

- Всё понятно. Она тоже была. Она симпатичная. Я вам черкану телефон.

- О, сваха, чё пристала к Геннадию может он не хочет?!

- Ну, почему, а вдруг?!

- Правильно, а вдруг.

Пока женщина писала на салфетке телефон агарской подруги, Геннадий разливал. Володя тараторил что-то о сервисе в поездах и о том, как тяжело молодым строить совместную жизнь:

-… ни квартиры, ни льгот молодым семьям, ничего. Кредит толком не возьмешь без поручителей и трех домашних телефонов, бред и только…

- Вот возьмите, - Таня протянула исписанную синим карандашом для подводки глаз салфетку, - там её сотовый и рабочий, адрес я тоже на всякий случай написала. Она девушка стеснительная. Училась на филолога, работает на нефтехимическом комбинате лаборанткой.

- Спасибо, - мужчина взял салфетку, - про город ещё расскажите?

- Там трубы кругом дымят, у них даже санитарная зона есть, где выбросы от комбината постоянны. Там людям нельзя жить, а всё равно живут, бедолаги. А как выброс, дышать невозможно. Кто-то и в противогазах ходит, да-да, не смейтесь. Знаете, сколько там опасных предприятий. Там, если что взорвется, пол-России погибнет. Ещё там собираются утилизировать радиоактивные отходы со всей страны… А про трубу через Байкал слышали?..

- Так, Тань, чего растрепалась?!

- Но ведь…

- Нет, мне правда забавно, вроде столько живу, а про какой-то там Агарск и не слышал. А там жизнь-то кипит.

- Нежизнь - вы хотели сказать?! Нежизнь!

- Тань!

- Это правда, я ничего не выдумываю. Там дети двухголовые из-за климата рождаются, - женщина почти плакала, - у них разврат полнейший…

Третью выпили молча.

- Я еду туда за картиной.

- Вы коллекционер? - воодушевилась Таня, - клево.

- Мне нужна одна картина. Её, поговаривают, Гитлер нарисовал.

- Не может быть?!

- Есть предположение. Правды не знает никто. Называется вроде бы «Атлантида», но тоже не факт. Я как увидел её…

- Что? - вместе спросили муж и жена.

- Она околдовала меня.

- Да, в таком городе самое место такой картине.

- Таня?!

- Что?!

- Агарск – город, рожденный Победой.

- И картина Гитлера у кого-то в закромах. Здорово. Разве это не о чем не говорит?!

- О чём, дорогая?!

- Всё притягивается, вот что. К хорошему никогда плохое не притянется. Зло к злу. Это энергия там такая, вот и картина руки чудовища там.

- Это, может быть, и не Гитлер, - вставил Геннадий, - это только предположение…

- Вот именно, никто не предположил, что эту картину нарисовал, скажем, там да Винчи, потому что в этом городе нет места вечному, великому… Нет места возвышенному. Чистому! Да, точно – этот город притягивает к себе только плохое. И все города так…

- Может, сходим еще за бутылкой? - предложил Володя, - Таню что-то понесло, ей нужно добавить, чтобы уснула.

- Меня не понесло, я словно прозрела. Читал бы ты письма, какие мне Люба пишет, волосы дыбом. А города, правда, притягивают к себе людей и всё остальное. Если бы Атлантида не утонула, если бы её океан не притянул, кто знает, что бы тогда было?! И Агарск этот…

- Всё, пойдемте, Геннадий, пусть наш оратор остынет.

- Татьяна, - Геннадий встал, его слегка качнуло, он был пьян, но странным образом не сильно, - вы замечательная женщина.

- Вы согласны с моим мнением? С теорией?

- Поживем-увидим…

- Там всегда чувствуешь холод, дикий, ледяной, подводный холод, мне подруга писала…

 

В Агарск поезд прибыл без опоздания в 23 часа согласно расписанию.

Народу внутри вокзала было немного – человек десять. На улице у входа группа милиционеров с дубинками, куча круглосуточных киосков и штук тридцать маршрутных такси. Фонари горели через один и только у входа вокзала – дальше была темнота.

«Здесь действительно жутко холодно». Вспомнил Геннадий, поднимая воротник куртки.

«Теперь куда?»

Его слега мутило, несмотря на то, что весь день он спал. Прощались с соседями по плацкарте, Татьяна вдруг заплакала. Муж успокаивал:

- Нельзя перед расставанием плакать. Ты что, Тань?!

- Как волной накрыло что-то! - всхлипывала она, - вы осторожней там, сразу Любе позвоните, ещё не поздно, она мне письма по ночам пишет.

Геннадий обещал позвонить, обязательно.

- И сдалась вам эта картина, - на прощание сказала Татьяна. Проснулся и заплакал маленький Кузьма. Слезы… Человеческие слезы…

 

В городе уже лежал снег. Геннадий вернулся на вокзал. На втором этаже в окошке «справочная» за пятнадцать рублей можно получить нужную информацию. Женщина в шапке жует что-то, похожее на куриное крылышко:

- Ужин, - сказала она, увидев Геннадия.

- Я только что приехал, только с поезда. Мне узнать бы…

- Уже и поесть не дадут. Пятнадцать рублей, - она спрятала ужин в пол-литровую стеклянную банку, - только на батарее погрела.

- Извините.

- Да, ладно. Всё равно жир ещё не растаял.

- Я ищу дом коллекционера Прянова. В. Н. У него коллекция картин.

- Во дали, я могу по телефонному справочнику посмотреть, и всё. У нас, насколько я знаю, домов с коллекциями картин нет. А я старожилка. Всё знаю. Ну, чтобы кто коллекцию держал?.. И не мэр? Может, у мэра, где в частном секторе дома, что-нибудь есть?..

- Не… Нет. Это частная…

- Как вы сказали? Пря-а…

- Прянов. Фамилия Прянов. Инициалы. В. Н.

Застучали клавиши. Женщина хмыкнула:

- Хм, нет такого.

- Как?! - Геннадий почти сел на мраморный пол, - может… как? Как такое может быть?!

- Не расстраивайтесь. Сходите завтра в Художественный фонд, я дам вам адрес, и расспросите про своего этого Прянова. Если там не помогут, то… извиняйте – нету у нас такого. Может, вы город перепутали?..

Мужчина покачал головой:

- Нет. Там было написано…

- Так, может, опечатка?! Чего в жизни не бывает. Опечатка. У нас так в городе во всех газетах опечатка на опечатке. Уже и судов сколько из-за этого было. То фамилию не так напишут, то звание переврут, то ещё чего… Опечатки - это жизнь. Без них никак.

Геннадий сказал:

- Спасибо.

- Пятнадцать рублей я возьму. За потраченное на вас время. За адрес Худфонда не возьму, так уж и быть. Он вам нужен?..

Геннадий сказал:

- Нет.

- Ну, как хотите.

Он сел на железный стульчак, один в зале ожидания, и закрыл лицо руками.

- Зёма, рубль не найдется, два?

Бич стоял с протянутой рукой, грязный, вонючий. Геннадий молча отдал ему какие-то копейки из кармана.

- А закурить?

- Не курю.

- А может, ещё пятерку добавишь, на клоповник не хватает.

- Нет у меня.

- Ну, зёма, ну ты чё?! Я же видел, когда ты с этой у кассы рассчитывался…

- Я сказал нет! - крикнул Геннадий и встал.

Бич не отступил. Пары перегара, чего-то кислого, гнилого ударили в лицо мужчины.

- Пшёл.

- Чё-ты?! Чё-ты, зёма, мне всего пять рубликов не хватает?! Вот те крест.

Бич перекрестился. Геннадий сначала ударил его ботинком в колено, потом в живот. Бич упал с криком: «Мама, не надо!» и быстро пополз к лестнице. Геннадий ударил его в бок и каблуком по спине. Бич ударился лицом о мраморную плиту, окрашивая её красным.

- Ты чё, зёма?.. - захрипел он.

Геннадий пнул его ещё раз по ребрам.

- Что ты делаешь, сволочь?! - это закричала женщина из справочной, - совсем одичал. Я наряд вызвала.

Перепрыгнув через притихшего бича, Гена побежал вниз и на улицу. Прямо в руки доблестной милиции.

- «Вали его!» - услышал он, и что-то обрушилось ему на голову. Ударило по спине, животу, груди, ногам. И снова по голове, снова по спине, по животу, груди, ногам…

 

 - Плохо, что не девка, так бы развлеклись… Ты посчитал, сколько у него денег?.. На четверых по тыще… Нормально… Приезжий?.. Выбросить бы его… Пусть замерзнет… Ты документы проверил? Паспорт?.. Обратный билет есть?.. Нет… Так чё вопрос, увезем его сейчас на бобике, и дело с концом… В отделение, что ли?.. Даун, за город. Выбросим где-нибудь в трубах, пущай полазит… В сторону комбината?.. На Ангару его давай… Утопить, что ли?.. Выбросить… Он ведь лица наши не видел... Он и транспортников от муниципальной ментуры не отличит… Ха-ха… Может, ботиночки с него снять? Да на х.. тебе его говнодавы?!.  Думаешь?!. Паспорт оставить?.. Оставь… Родственники у него тут есть, интересно?.. Хули тебе интересно, бери за ноги и тащи его в бабос, задрал уже своим «интересно»… Ой, он, кажется, моргнул… Чё, приходит в себя?.. Похоже… Так врежь ему берцем промеж глаз… Я-а?.. Х.. на!..

 

Это было море из его детства. Оно запомнилось ему таким – огромным, лилово-синим. И солнце, которое пуляется в глаза сотней зайчиков, играя на волнах и начищенной до блеска гальке. Море не имело конца. Оно сливалось на горизонте с небом, становясь вечностью. Мама всегда была рядом. Она спешила навстречу ему, широко раскрыв объятья. Как птица, под крылами которой спокойно и безопасно.

- Мама! - кричит он и бежит по берегу моря навстречу, - мама! Мама!

И тут море выходит из берегов. Гигантской, невообразимой волной. Волной, которая нависает над солнечным берегом, над ним и мамой, и… обрушивается. Обрушивается вместе с рыбами, медузами, тиной, ракушками…

… Холод. Ледяной, подводный холод...

 

-Утонули, мы утонули, - шепчет разбитым ртом Геннадий и приходит в себя.

А вокруг него лес, связки толстенных труб, где-то поблизости шумит река. Раннее, серое утро.

Тело отказывается слушать мозг. Тело ноет, нет – тело кричит. Он без ботинок. Геннадий хватается за ветки какого-то дерева, кричит, встает. Внизу живота тут же вспыхивает огонь. Боль, словно тебе вырезают все внутренности, кишки, боль как во время…

«Аборт!»

Его тошнит, он выблевывает желчь и кровь…  Из носа тут же потекло. Это была кровь. Холод вынуждает двигаться. Мозг посылает сигналы. Ноги не могут.

«Аборт!»

- Аборт! - кричит, как шепчет, Геннадий и делает шаг в сторону шума реки.

«Надо найти палку, чтобы опереться».

Он делает ещё один шаг и падает.

- А…

Он становится на колени и медленно ползет по грязной, покрытой листьями и иголками земле в неизвестность. Пролазит под трубами, и дальше к реке. Под стук собственных зубов и утреннюю долбежку дятла где-то над головой.

«Здравствуй, Атлантида!»

 

На берегу реки легче дышится, только в груди от вздохов хрип и режущая боль. Подполз к воде, зачерпнул ладонями ледяной воды, умылся. Руки от воды онемели. Пить - больно, глотать – ещё больней. Вода безымянной реки отрезвила.

Оглядевшись, Геннадий нашел палку, на первый взгляд достаточно крепкую.

- Выдержишь, нет? - спрашивал, подползая к находке он, - к тебе обращаюсь, выдержишь?!

Палка – сук, гладко «отполированный» течением и временем, выдержал. Поднявшись, Гена долго не решался сделать шаг. Шаг вперед и вниз по течению реки.

Город должен быть там. Внизу. Он смотрел на макушки деревьев, на небо без птиц… Ему нужно увидеть дым. Дым из труб. Где дым – там город.

Медленно пошел, опираясь на палку, про себя снова и снова повторяя:

«Ты должен идти! Ты должен найти! Она уже близко! Где-то там впереди! Атлантида!..»

 

Носки разодрались о камни, и к обеду висели на щиколотках грязными лохмотьями. Босиком стало трудней идти. Вросший ноготь на большом пальце правой ноги закровоточил и посинел. Гена часто останавливался, чтобы отдышатся и оглядеться. Река казалась бесконечной, как и лес, и трубы, и эта его дорога вниз по течению. Пейзаж на протяжении стольких часов не менялся.

«Будто топчешься на месте».

И стук дятла преследовал, не утихал ни на секунду. И всегда рядом, где-то над головой…

- Дьявол, - сказал и испуганно обернулся Геннадий. Показалось, что-то промелькнуло позади него, что-то в черном…

Тошнота горько-сладким комком подкатила к горлу.

- Господи, помоги, - сглотнул мужчина.

Снова в дорогу. Солнце показалось над макушками и сразу над головой. Время, словно подчиняясь неведомому закону этих мест, исказилось. За ним невозможно стало следить. Вот оно, солнце над головой, и вот уже оно сзади - серое пятно на сером фоне неба, готовящееся уступить место луне.

Неожиданно резко наступили сумерки, взяв в кольцо, а биологические часы организма Геннадия показывали, что сейчас не больше четырех часов дня.

Небо темнело. Тени из леса ожили, увеличились, проглатывая всё вокруг себя – и реку, и трубы, и чужестранца, и стук дятла… Дятел замолчал, как будто его и не было. Вместо него в лесу кто-то  тоскливо завыл.

Геннадий успел увидеть  корень упавшего дерева, выкорчеванный вместе с землей недалеко в лесу, там он и устроил себе ночлег. Засыпав ноги листьями и сосновыми ветками, которые смог оборвать с давшего ему укрытие дерева, мужчина укрылся с головой курткой и представил, что он на солнечном морском берегу из своего счастливого детства.

 

Проснулся от стука собственных зубов и от дикого желания отлить. Встал, скрепя зубами, хватаясь за корни дерева, с которых кусками сыпалась земля на лицо, в глаза, рот… Он одной рукой держался за дерево, другой… моча застыла где-то внизу живота. Она стала ледяной. Он потужился, сильней… Лезвие боли буквально разорвало мочевой пузырь в клочья. Геннадий закричал. Несколько капель упало в песок, и он потерял сознание до того, как из него хлынула моча вперемешку с кровью. Стало тепло, жарко, он опять был на берегу моря, и солнце било в глаза, и кто-то тоскливо завывал над головой…

 

Он понял: «Всё ещё ночь. Дождаться бы рассвета скорей и посмотреть, что там у меня».

Он боялся пощупать себя. В области паха и живота ныло и зудело. Он лежал в вязкой луже, если верить пальцам. Он думал: «Так мне и надо, придурку… А если у меня отказали ноги? Если меня парализовало?.. Три дня без еды, ну неделя, на воде, хорошо хоть вода близко, я ещё  продержусь, а потом? А если у меня внутренние повреждения? Кровоизлияние?.. Что тогда?.. Захлебнусь кровью, и плакала моя Атлантида?! Чертовы пидарасы, мусора гребаные. Стрелять таких надо. Только ведь приехал. Что за город, бля?! Слушать надо было Татьяну. Права была, видно, девка. Что теперь?! Холодно-то как. Точно, простата накрылась. Импотент на сто процентов. Суки! Суки менты эти! Бич поганый тоже. Сказал же ему – отвали. Мрази. Все мрази! Столько пережил. И вот те… Нет, надо продолжать идти. Так всегда, когда у цели бываешь. Так всегда. Нинка эта тоже… Нет, чтобы поддержать… Аборт. Ну, хер с тобой. У меня тоже аборт случился. Ненавижу. Жена ещё. Не поняла, как мне это важно. Это ведь из детства моего. Что-то родное из детства. Думал, что не вернуть, а оказалось, что можно, что детство не потеряно… Никто ничего ни для кого не сделает, если узнает, что это кому-то принесет счастье. Так тоните все к чертовой матери! Сдохните все! Захлебнитесь! Суки!.. Ненавижу! Ненавижу…»

Он плачет. Геннадий плачет навзрыд. Нечто из лесу вторит ему. Так со слезами он и встречает новый серый рассвет.

 

Заледенелая розовая корка между ног - на неё он боится смотреть, тем более дотронуться. Есть уже не хочется. Желудок, Гена где-то читал или слышал, перестраивается в экстремальных ситуациях, начинает работать в экономном режиме. Да и поголодать полезно. Еще, признавал мужчина, он слышал, что, выпив весь желудочный сок, желудок начинает есть сам себя.

Пить Гена боялся. Что, если снова повторится ночной кошмар? А он боится взглянуть на покрытые инеем брюки. Вдруг теперь между ног у него дыра?!

 

Идти легко. Необъяснимая легкость, что, кажется, он справится без палки. Легко и в голове. Ни мысли. Слегка подташнивает, но и в животе, и в желудке легко. Ноги… Он идет, стараясь не оторваться от земли. Подпрыгни и полетишь.

О, эта невыносимая легкость бытия.

И хочется побежать, чтобы скорей достичь цели. Достичь Атлантиды. Но легкость может взять верх над телом и стать неконтролируемой. Может унести туда, куда совсем не надо. Уж лучше по земле, упираясь на палку, по зову души и велению глаз, чем слепой полет налегке в неизвестность. Так размышлял Геннадий, пока не полетел. Подпрыгнув. Добровольно оторвавшись от земли. Он выбросил палку и, не глядя на землю, на лес, реки, и трубы, устремился к солнцу, подобно Икару, рассекая небо раскинутыми, словно крылья, руками.

- Я лечу! - кричал он во всё горло, - лечу!

 

Атлантиду он не нашел. Он увидел дом прямо под собой. Дом у озера. На лужайке были люди, они наблюдали за его полетом. Потом прогрохотал выстрел. Геннадий почувствовал пронзающую боль в груди и начал быстро терять высоту:

- Надо махать руками! - кричал он себе, - махать руками, как крыльями! Земля приближалась. Или это небо стало ближе? Мужчина закричал и рухнул… в мягкие объятья кровати.

- Рад приветствовать вас в своем гнездышке, - произнес седой, высокий мужчина в очках. Он был в сером костюме без галстука, в руках у него был мундштук с дымящейся сигаретой, - курите?..

Геннадий выбрался из глубоких перин кровати:

- Нет, а?..

- Разрешите представиться: В. Н. Прянов. Искусствовед, коллекционер, художник. Да, чуть не забыл, ещё я любитель пострелять в перелетных птиц. Птичий грипп и всё такое, сами понимаете…

- Вы Прянов?! - Геннадий был готов расцеловать старика, - Боже, я знал, я знал. Я верил.

- Вы так возбуждены?! Что с вами?

- Вы не поверите, я так долго искал вас.

- Ну не лгите. Не меня вы искали, а картину.

- Вы знали?..

- Её все ищут, а меня никто. Се-ля-ви. В жизни так часто бывает – вещи становятся дороже людей. Обесценился человек, что уж тут говорить.

- Что верно – то верно. Меня вот, к примеру…

- Не надо примеров. Вся жизнь состоит из примеров. Сплошных примеров.

- Да, да, вы правы, не надо.

- А раньше человек – это звучало гордо! Но только не в ваши времена, молодой человек, не теперь.

- Да-да…

- Люди вымирают. Вымирают целыми городами. Тонут. Утопают в своем безразличии друг к другу, в своей ненависти, жестокости, сребролюбии… Но страшней всего, разрушительнее – это всё же безразличие. Обезличивание – вот удел нового человека. А потеря лица – ведет к преступлениям. К войнам. К погибели.

- Атлантида?!

- Вот именно. Атлантида. И кому повезет выбраться из неё?!

- Я про картину…

- Картину?

- Картину из вашей коллекции?..

- Я понимаю.

- Она у вас?

- Ну, конечно, она у меня. С чего только вы взяли, что она так называется?..

- А разве не так?

- Ну, почти…

- Вы знаете автора?..

- Нет, к сожалению. Меня всё чаще посещает мысль, что у этого произведения нет автора.

- Как?

- Нет, и всё.

- Но, но вы же заявляли, что автором может быть Гитлер?!

- Может быть, и Гитлер. А может быть, автор вы?! Я не знаю. А может быть, я?! Или Татьяна?! Или Николай Николаевич?! Или ваша Нина нарисовала эту картину?! Кстати, что о ней слышно? Она сделала аборт? Вы ведь оставили её без гроша в кармане…

- Я-а, вы запутали меня…

- Вы сами запутались.

- Допустим, её нарисовал неизвестный. Допустим, никто не рисовал. Можно, можно на неё взглянуть?

- И всего лишь?

- Я готов отдать вам свое обручальное кольцо и кольцо жены, только чтобы взглянуть.

- У вас нет колец.

Геннадий посмотрел на руки, руки в синяках и глубоких порезах:

- Ах, да. Меня милиционеры ограбили.

- Сочувствую.

- Мне ведь только взглянуть, одним глазком.

- Вы ведь были готовы выкрасть её у меня, была ведь такая мыслишка у вас, признайтесь?..

- Да. Была. Я был готов убить, только бы иметь эту картину.

- Она напомнила  вам о чём-то хорошем? Вы ощутили счастье, увидев её?..

- Это было больше полгода назад, это была репродукция, это как сказка…

- Вы обманулись. Вы стали жертвой своей слепоты. Многие хотят видеть то, что хотят видеть. На что способны. Эту картину никто никогда не фотографировал. Нет не одной её репродукции.

- Вы врете!

- Вот и сейчас вы не хотите видеть то, что истинно на самом деле.

- Заткнись! - заорал Геннадии, схватив старика за горло, - заткнись! Я придушу тебя, если не скажешь, где картина! Я клянусь, придушу тебя! Где?! Говори, где?!

- Вот она, твоя картина, - зашипел старик, - вот твоя Атлантида! Получай!

Кровь хлынула изо рта Прянова. В. Н, и Геннадий, не успев закрыть рот, захлебнулся ею. Выплюнул. Кровь продолжала вливаться в него, и он не успевал сплевывать. Он закашлял. Его стошнило…

 

Геннадий перевернулся на спину, на бок, не прекращая сплевывать, его стошнило речной водой, он отдышался и наконец открыл глаза. Он лежал на берегу реки в нескольких десятках метров от ночного убежища. Палка валялась рядом. Где-то над головой в сером смоге утра стучал дятел.

- Нет, - процедил он, - только не это.

Захотелось закрыть глаза и вернуться в детство. Захотелось просто исчезнуть отсюда, из этого города, из этого мира. И Геннадий, может быть, так и сделал, но… он нащупал палку:

- Вот так…

Поднялся:

- Еще посмотрим…

Пошел вперед. Вниз по течению. К своей Атлантиде:

- Это не моя Атлантида, - твердил он, - не моя. Не моя. Не моя…

 

Его подобрали рыбаки несколькими днями позже.

- Сначала мы подумали это кукла такая, а глянем ближе  - человек, - рассказывал один из рыбаков дежурному врачу «Скорой помощи», - избили его, видно, и бросили. Тут часто такое бывает. Все тайны хранят Ангара да Китой. Мафия так обычно в прорубь бросает или в ведро с цементом  и в реку, а это хулиганье простое, нарки, может…

 

В палате их было четверо. Геннадий ни с кем не разговаривал. И никого не слушал. Он пытался вспомнить, кто он? Как здесь оказался? Что было? Как его зовут?.. И не мог вспомнить ничего. Совсем ничего. Неплохой шанс начать жизнь сначала?! Но отпечаток на пальце от обручального кольца маячком из прошлой жизни посылал сигналы. Было прошлое, и детство было, и юность, и любовь… Было. Многое было…

Его сфотографировали, и месяц показывали в новостях по всей Иркутской области. Геннадия никто не узнал. Выписали его в никуда через полтора месяца.

- Не держать же  здорового, - ответила журналисту местной газеты главврач больницы.

 

Мужчина вышел, в потрепанной дубленке, которую ему принесла разносчица еды из столовой тетя Зина, в истоптанных сапогах «Алясках» от соседа по палате, и в собственных брюках, с которых так и не отстиралось пятно между ног. Он посмотрел на трубы, возвышающиеся над городом и беспрерывно дымящие… Дым больно кольнул сердце, что-то знакомое проскользнуло сквозь память и пропало…

«Дым. Всё – дым».

Он пошел, не зная куда. Пошел вперед. Сквозь чуждый ему город, сквозь чуждых ему людей… Пошел… Веря, что рано или поздно он найдет свое место на Земле. Найдет своё – потерянное… Забытое… Пошел… Первооткрыватель собственной Атлантиды. Пошел, не обращая внимания на дождь, который вдруг хлынул посреди зимы, что чуждо для этих краев. Пошел, где-то в глубине души зная, помня  - мы часть тех, кого потеряли, и у каждого из нас своя… Атлантида.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.