Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 88 (сентябрь 2012)» Проза» Лицо из коробки (рассказ)

Лицо из коробки (рассказ)

Тенишева Кира 

Лицо из коробки

***

Когда туман рассеялся, на полянке стояла маленькая русоволосая девочка с кровоточащей трещиной на пухлой нижней губе.

Девочку тут же обступили пограничники.

– Даже не думай сопротивляться, – смущённо пробормотал старший.

Девочка лишь изумлённо хлопала глазами.

Девочку доставили в часть, потом переправили в Москву для более тщательного её исследования. Никаких аномалий в девочке обнаружено не было. Она была самая что ни на есть обыкновенная. Родителей или каких-либо иных следов её прежней жизнедеятельности обнаружить не удалось. Безрезультатно пробившись с ней пару месяцев, девочку передали в детский дом. И если предыдущий период запомнился ей как сплошной праздник, когда она могла хоть днями напролёт играть с офицерами, то теперь для неё началась жизнь, то есть суровые будни.

В детском доме она получила имя Тамара Нефёдова. Томочкой её стали называть ещё офицеры. Ходила даже легенда, будто она сама назвалась этим именем, ещё тогда, на полянке. Назвалась, мол, и тут же потеряла сознание. Сама Томочка ничего об этом не помнила, но привыкла доверять старшим, а потому на имя безропотно откликалась.

О своей детдомовской жизни она помнила мало. Смутно вспоминался город, в котором детдом находился. Маленький, тихий и очень солнечный. Трамвай в городе давно уже не ходил, и рельсы покрыла такая высокая трава, что детдомовцы поколениями играли на них в индейцев. Их коллективный дикий запад узкой зелёной полоской тянулся прямо по центру улицы. Перед её глазами так и стоит эта картинка: лето, вечер, солнце покрыло оранжевым бархатом облупившиеся стены домов, а звуки приобрели ту приглушённую интимность, которой славятся южные вечера. Она высунула голову из высокой травы и оглянулась. И так навсегда и застыла в этом мгновенном отрешённом созерцании. И вместе с ней застыл весь тогдашний мир. Этакая сохранённая душой фотография.

Ещё ей припоминался вот какой эпизод. Однажды на утренней зарядке к ней незаметно подобрался Коля Ерофеев, мальчик из старшей группы.

– Ты меня совсем не помнишь? – Прошептал он ей в самое ухо. – Только ты должна сама всё вспомнить, понимаешь? Иначе ничего не получится.

С этими словами он сунул ей в руку клочок бумаги и затерялся в строящейся для упражнений детской толпе.

Вот так и вошёл в её жизнь Коля. Так же загадочно, как вошла в жизнь она сама. В общем, они друг друга стоили.

Случай с запиской стал очередным переломным событием в Томиной жизни. Узнав Колю, она уже больше никогда не чувствовала, что совершенно одна в этом мире.

А время, между тем, шло. Тома повзрослела – оно продолжало идти. И каждую осень птицы улетали в небо, а зимой с неба падал белый пух, но весной птицы неизменно возвращались, и помня об этом видеть желтеющие деревья было уже не так грустно.

Но что же было в той записке? Да какая-то ерунда, помнилось ей. Но что именно это была за ерунда, как ни пыталась она вспомнить, ничего вспомнить катастрофически не могла.

Поэтому во взрослой жизни она взяла себе в привычку каждый день перед сном упражняться во вспоминании. Это умственное усилие, это холостое напряжение мышцы памяти обычно помогало ей призвать сон. Но однажды произошло нечто необычное. Она как всегда напрягла память, мысленно всмотрелась в лежащий на её детской ладошке измятый листок бумаги и вдруг увидела на нём чёрную, старательно выведенную детской рукой спираль.

Это было так неожиданно, что на миг показалось – весь мир дрогнул, а потом завернулся, скрутился наподобие улитки. И всё с рёвом полетело туда, в центр.

Уснуть в ту ночь она так и не смогла.

***

Итак, у неё была тайна, скрытый изъян, жить с которым казалось ей всё более невыносимым.

Она осознала всё это очень рано, ещё ребёнком. Очень рано осознала свою ущербность, постыдность своего отличия от других. Поэтому она никому об этом не рассказывала, знал только Коля, да даже и ему она никогда не говорила всего.

Это было похоже на тяжёлую болезнь. Вернее, тяжело больна была её память.

Что-то застилало Томино прошлое, как пеленой. И, как ни старалась, пробиться сквозь эту завесу она не могла.

Не то чтобы она совсем ничего не помнила, но из памяти всегда выпадали какие-то очень важные куски. И при этом она знала, что куски эти никуда не исчезли. Они всё ещё были тут, она чувствовала их, чувствовала их вес. Но добраться до них не могла.

Это как со снами. Когда спишь, помнишь только то, что было во сне, когда бодрствуешь – только то, что происходило в бодрствовании.

Так что целостной картины себя она никогда не имела.

Как будто от какого-то взрыва поверхность её памяти раскололась и некоторые из осколков ушли глубоко под воду. И связь с этим затонувшим архипелагом была потеряна. И теперь Тома должна была всю жизнь собирать себя, как мозаику.

Казалось бы, ну и что, бывают у людей проблемы и посерьёзнее. Подумаешь, память. Руки-ноги на месте, чего ей еще? Но вопрос был в том, как смотрела на этот предмет она сама. А смотрела она на него безрадостно.

Не иметь прошлого, казалось ей, это как не иметь будущего. Только если насчёт будущего всегда остаются какие-то надежды, облегчающие жизнь иллюзии, то насчёт прошлого – никаких.

***

Общеизвестно, что в молодости время течёт медленнее, чем потом. И больше в себя вмещает. Но замечали ли вы, что то же самое характерно и для времени суток?

Именно данный день был ярчайшим тому подтверждением.

Утром Тома то и дело ловила себя на каком-то безотчётном и почти неодушевлённом созерцании. Точно она была деревом или камнем, а мимо проходили века.

Потом всё, вроде, покатилось как обычно. Немножко с усилием, со скрипом, как неразработанный механизм. Потом механизм разработался, потом, уже к концу работы, замелькал сам по инерции: вот она закрывает офис, вот заходит в троллейбус... Метро… Проспект. Многоэтажка с новым магазином… Хозяева… Первые гости… И вдруг как помчалось, одна неразличимая от скорости полоса, и бух!

…Человек негромко произнёс: «Здравствуйте». Присутствующие никак не отреагировали. За исключением странной реакции Томиного невпопад стукнувшего сердца, событие прошло незамеченным.

Большие руки вошедшего были красны и обветрены. Вообще-то красивые, хотя и слишком большие, руки.

Понравился ли ей этот человек? Похоже, что да. Хотя спроси её точно о таком же вот типе даже хоть накануне, она бы, не задумываясь, ответила бы отрицательно. Такие никогда ей не нравились, в этом она была тверда.

Но самое главное… Это трудно выразить… Звучит, конечно, глупо, но в глубине души она точно знала, что вот он-то, вошедший, именно он и был самым важным человеком в её жизни. То есть, он присутствовал в её жизни всегда, и в то же время она была абсолютно уверена, что раньше этого человека никогда не встречала.

Такое вот странное чувство.

В общем, она его опять не узнала.

Да, конечно, Коля очень изменился. Но, согласитесь, это не объясняет, почему она вот так начисто его забыла. Да она попросту не могла его не узнать. Но не узнала.

***

Это было странное стечение обстоятельств.

Не успел Николай сойти с поезда, как столкнулся с Фомой. Вернее, настоящее имя этого, неожиданно вынырнувшего из прошлого, человека было каким-то другим, Николай уже не помнил каким. А вот фамилия точно была Фомин. Отсюда и кличка – Фома.

Фома был однокурсником Николая, товарищем его студенческой поры.

Николай столкнулся с ним нос к носу на входе в привокзальное кафе, куда решил зайти выпить кофе. Поезд прибывал слишком рано, и Николай ещё не успел как следует проснуться. Думал, кофе его разбудит. Но разбудил его Фома.

Фома был по-прежнему очень деятельным и всё таким же неуёмным. В студенческие времена его за оптимизм окрестили «непотопляемым». Но с первого взгляда Николая неприятно поразило открытие, что «непотопляемый» Фома заметно опустился. Лицо его отяжелело и обрюзгло, кожа приобрела нездоровый оттенок, под одеждой явственно прорисовывался солидный животик. Но сама одежда, казалось, осталась той же. То есть своей подчёркнуто-небрежной манере одеваться Фома не изменил. Он был из тех людей, для которых одежда служит как бы опознавательным знаком. Его стиль в юности призван был недвусмысленно обозначить, что парень очень интересные мысли в голове имеет, что он полностью погружён в работу ума, а внешний вид его не очень-то интересует. А сейчас этот же вид обозначал только, что Фома опустился. Николаю стало грустно.

Однако всё оказалось не так печально. Вообще с этой минуты многое начинало оказываться не так. То есть частенько случалось что-нибудь неожиданное.

Этот день вообще был вереницей странных встреч, странных событий, странных стечений обстоятельств, и Николай совсем не удивился, когда в конце дня встретил Тому.

Она, конечно, очень изменилась, но он узнал её мгновенно, такая же серьёзная, такая же немножко беспомощная, немножко отстранённая, немножко неуместная везде, где бы ни находилась. Например, на той самой вечеринке.

И в то же время нет, совсем она не беспомощная. Другая.

Вообще-то, не особенно-то она и изменилась. Может быть, стала даже интереснее.

Сколько раз он собирался сам отыскать Тому, и, вот пожалуйста, встретил абсолютно случайно!

Но это в конце дня, а в начале было кафе. Казалось, кафе и задало тон, всё собой и определило.

Это было какое-то молниеносное и немножко безумное времяпрепровождение. Лица сменяли лица, в воздухе повисали глубокомысленные фразы. Фразы, конечно, как-то перекликались друг с другом, но в общий смысл упорно не складывались.

Само маленькое кафе на вокзале было не то чтобы забегаловкой, но в нём собирались люди самого разного пошиба. В уголке пристроились три школьника. Судя по тому, что они старались не привлекать к себе излишнего внимания, они явно прогуливали уроки. Остальные несколько столиков были заняты командировочными и приехавшими для шопинга тётками из близлежащих захолустий. А душой кафе была их компания – самая шумная, потому что состояла она наполовину из завсегдатаев. Костяком этой компании были они с Фомой, остальные члены менялись, уходили и подходили, но были они все на одно лицо, и все какими-то… невыразительными, поэтому разница не особенно чувствовалась.

Проведя несколько громких диспутов в кафе, они с Фомой и кем-то ещё отправились в путешествие по городу. Сначала заглянули в гости к какому-то великовозрастному лаборанту, подвизающемуся в школьном кабинете физики.

У лаборанта имелся свой закуток – очень узкое и тёмное помещение, сообщающееся с кабинетом лишённым двери дверным проёмом. Электричество в «лаборантской» не работало. Освещалась она лишь светом, идущим через выходящий в класс дверной проём.

Так как общались гости с хозяином прямо во время очередного урока, говорить им приходилось шёпотом. И то ли это вынужденное шептание, то ли хорошо знакомый звук мела, чиркающего по доске, ввергал их в нечто похожее на почтительный трепет. Во всяком случае, когда вызывали отвечать, по их спинам бежали мурашки.

 

Николай время от времени ловил себя на странном чувстве. Касалось оно Фомы. То было чувство, как будто эта внезапно реанимированная студенческая дружба автоматически возвратила их обоих в молодость. В том смысле, что не «как бы», а действительно возвратила.

И сам Фома теперь казался ему всё тем же. То есть, разница чувствовалась только вначале. А к полудню Николаю уже всерьёз казалось, что Фома нисколько не изменился. Даже внешне.

 

Итак, за стеной шёл урок, а они жарко шептались в потёмках, как какие-нибудь заговорщики.

Говорили они, как ни странно, о музыке. Вернее, о звуке. Они и сюда, к лаборанту-физику, пришли смотреть его самодельный музыкальный инструмент.

Внешне инструмент напоминал серебристый пупырчатый коврик. Но при ближайшем рассмотрении стало понятно, что пупырышки – это хитроумно выстроенные по тонам звучания металлические шарики на гибких ножках. Чтобы привести инструмент в действие, нужно было просто щёлкнуть по какому-нибудь шарику. Шарик начинал раскачиваться, ударяя по соседним. Те, в свою очередь, передавали эстафету дальше. И этот гудящий, глубокий звуковой перелив висел в воздухе, постепенно затухая, пока энергия первоначального импульса не иссякала. Но параллельно – через заложенное в алгоритме время – импульс подавался и на какой-нибудь другой шарик, потом ещё на какой-нибудь. Звуки переплетались, накладывались друг на друга, образуя мелодию. Всякий раз новую.

Электрическая схема была простенькая, алгоритм, по уверению автора, тоже абсолютно прозрачный, а в результате получалось что-то совершенно невиданное. Неслыханное, потому что это был звук, музыка.

На перемене все они по разу попробовали. Смешно сказать, взрослые мужики, толкаясь и сопя, по очереди дзынькали по шарикам, а потом затаив дыхание слушали результат. Звук действительно получился невероятным. И они дзынькнули ещё по разу. И ещё.

В лаборантскую то и дело засовывали головы любопытные школьники, некоторое время изумлённо созерцали происходящее, потом прыскали от смеха или отпускали какое-нибудь насмешливое замечание, а они, взрослые дяденьки, никак не могли оторваться от своей странной музыкальной игрушки.

И как ему это удалось?! Звук получался очень чистым, как бывают чистыми цвет или вода. Нежнейшие переливы родникового звука. Да ещё то, как ноты надолго повисали в воздухе и висели, не рассеиваясь… И этот завораживающий ритм… В общем, во всём этом определённо что-то было.

Звук решено было записать, а запись показать какому-нибудь специалисту.

Фома непременно хотел показать это своему знакомому композитору.

– Он у нас парень ушастый, посмотрим что спец скажет.

И Николай записал пару мелодий на свой мобильник.

И они отправились к композитору.

Через весь город. Не сомневаясь в том, что заняты чем-то важным.

Композитор же, хотя и тоже впечатлившись, тем не менее заявил, что это не по его части, и, сбросив копии на свой компьютер, послал приятелей к знакомому физиологу. И они опять куда-то поехали. Потом ещё куда-то. И ещё. И в результате оказались на той самой вечеринке.

***

Коля пошёл проводить её до метро.

Снег ещё не выпал, но как раз ударил первый мороз. Светила полная луна, небо было необычайно красивого оттенка, воздух был изумительный, колкий и вкусный, звуки были звонкими и чистыми, как в концертном зале. Но Коля, похоже, зверски мёрз в своём элегантном полупальто. Да у неё и самой, если честно, зуб на зуб от холода не попадал. Наверное поэтому разговора не получилось. Только когда они уже зашли в метро, на свету, они словно бы оттаяли, повернулись друг к другу и одновременно заговорили.

И неожиданно для себя самой она поведала ему о своём горе. И посмотрела на него с мольбой и надеждой, как в детстве, когда годом старший Коля был таким мудрым и всемогущим, что легко мог решить любую мыслимую проблему. Смутилась, рассмеялась сама над собой и перевела разговор на другое.

Но Коля серьёзно кивнул, напряжённо наморщил лоб, будто и вправду собирался прямо сейчас, сию минуту отыскать единственно верное решение, и, вдруг просияв, полез в карман.

– На вот, дома послушаешь, – сказал он. – Это музыка сфер. Очень хорошо прочищает память.

И протянул ей свой мобильник.

– Мне ведь всё равно некому тут звонить, – с широкой улыбкой объяснил он.

– А я?! – чуть не захлебнулась от обиды она. – Ты не хотел бы когда-нибудь позвонить мне?! Нет?!

– Зачем? – удивился Коля. – Мы же и так будем каждый день видеться.

 

Она, конечно, не ждала никакого чуда, и всё же, придя домой, Колину музыку честно прослушала. Музыка ей понравилась, хотя звучала она, мягко говоря, непривычно. Странный, тягучий, затягивающий звук. Действительно, музыка сфер какая-то.

Звук вибрировал в ушах. И каждая клеточка тела откликалась этому звуку, тоже начиная вибрировать, как маленький камертон. Тома это чувствовала совершенно отчётливо. И что-то действительно начинало проясняться в ней. Она даже что-то такое мельком увидела. Она могла бы поклясться, что на какой-то миг перед её глазами возникла ирреальная картинка: длинная-длинная спускающаяся в туман лестница. Картинка возникла, с минуту повисела перед глазами и исчезла.

И всё же музыка Томе определённо понравилась.

Засыпала она под перезвон космических колокольчиков.

***

А насчёт прочищения памяти Коля, как ни странно, оказался прав.

Где-то ближе к утру Тома проснулась неизвестно от чего. Поворочалась немного, надеясь снова уснуть. Убедилась, что не уснёт, и провела остаток ночи в воспоминаниях. Тихий южный город, детдом, Коля, Коля-мальчик, Коля-мужчина, белый парк и закручивающаяся спиралью позёмка…

Или вот ещё фрагмент:

Длинная-длинная деревянная лестница, круто идущая вниз, к воде.

То есть Тома просто знала, что внизу будет вода, но сейчас никакой воды внизу не было видно, потому что примерно с середины лестница уходила в густой белый туман.

 

Всякий раз потом, слушая Колины космические колокольчики, она вспоминала эту длинную деревянную лестницу, спускающуюся к реке.

Эта картинка, поняла она, относится ещё к детдомовским временам.

Там, вспомнила Тома, действительно ведь была такая лестница.

Лестница была самым загадочным и романтичным местом на всей территории, потому что она больше походила на просеку в тропиках, на пробитый с уклоном вниз зелёный тоннель. Говорили, что когда-то лестница была нормальной, но в последние годы всё вокруг разрослось так бурно, что почти одичало. Теперь растущие по обеим сторонам лестницы деревья почти смыкали ветви. Получалась такая узкая-узкая ступенчатая тропинка. В результате место выходило красивым и очень укромным, так что там часто назначались свидания. Поэтому младшим даже приближаться к ней строго запрещалось.

Но теперь, там, в её воспоминании, происходило что-то совсем другое. Никаких старших теперь опасаться не нужно. Вокруг так тихо, как будто никакого детского дома здесь нет и в помине. И как будто лестница – это единственное, что существует на Земле. Она спускается неизвестно откуда и уходит в туман. А на одной из ступенек сидят они с Колей.

Стоит раннее утро. Такое раннее, что все остальные ещё в спальнях. Они молчат, потому что разговор, который они вели минуту назад, оказался слишком важным.

Наверное, именно вес сказанного, помноженный на неурочность времени, на тишину и значительность окружения, и сделал воспоминание таким острым.

Тома заново ощутила висящую в воздухе зябкость, чувствующуюся кожей холодную водную пыль и запах мокрых листьев. Она вновь пережила это странное ощущение, когда от сказанного сжалось в груди. Но что было сказано, вспомнить она не могла.

Вот об этом-то разговоре она и хотела сразу же поговорить с Колей. Ей этот разговор казался страшно важным, могущим что-то объяснись, нет, больше, могущим прояснить для неё всё.

Но Коля этого утра совсем не помнил.

 

Она снова и снова вспоминала эту лестницу. Гладкие, вытертые до блеска ступени, точно в белую разреженную воду, спускались в туман.

А потом в этом тумане скрылся Коля.

Коля сказал, что сейчас вернётся. Она помнит, как он шагнул на ступеньку вниз, поставил ногу прямо в туман, спокойно спустился в него целиком и исчез. Она за Колей не последовала. Она помнит свой внезапный озноб, свой необъяснимый ужас перед туманом, перед исчезновением.

Может, она боялась за себя, а может, за Колю, боялась, что он никогда не вернётся. Но он вернулся довольно быстро. Бесшумно вынырнул из тумана с той самой коробкой в руках. Это было чем-то вроде большой тёмной шкатулки или маленького чемоданчика. Коля сел рядом на ступеньку, со значением посмотрел ей в глаза и торжественно открыл крышку.

Коробка была доверху набита фотографиями разного времени и размера.

– Выбирай, – царственно предложил Коля.

И, в ответ на её непонимающий взгляд, пояснил:

– Ну, это, мол, папа, это мама, это какая-нибудь двоюродная тётка, это сосед из квартиры напротив. О своём прошлом стоит как следует позаботиться. Так же, как и о своём будущем.

 

Она тогда подумала, что это такая игра. Как играли они с девочками, выбирая своим нарисованным куклам тоже вырезанные из бумаги наряды.

Наряды делались с маленькими прямоугольными выступами, «прищепками», которые надо было аккуратно загибать, чтобы одежда не падала.

У какой-то девочки, вспомнила она, такая кукла с нарядами была покупная, настоящая – яркий магазинный набор, напечатанный на больших листах плотной гладкой бумаги. Эта девочка так берегла своё сокровище, что прошла не одна неделя, прежде чем кукла и её роскошные наряды были наконец вырезаны.

К этому времени остальные девочки уже изготовили подобных кукол и их наряды самостоятельно. По тумбочкам уже хранились десятки кукол и целые ворохи бумажной одежды.

И хоть владелице настоящей куклы все по виду завидовали, на самом деле делать кукол своими руками было даже интереснее.

 

Но она отвлеклась.

Когда Коля назначал ей эту встречу, он очень заботился о том, чтобы у них была возможность поговорить без посторонних ушей. Она тогда не спала всю ночь. И лишь только за окнами начало светлеть, она быстро оделась и бесшумно выскользнула из спальни, где тихо посапывали десятка два девочек. Коля уже ждал её за корпусом. Не договариваясь, они направились к лестнице и начали спускаться к воде.

А потом Коля, оставив её одну, ушёл в туман и вернулся оттуда со шкатулкой, доверху наполненной фотографиями.

 

Что за странное воспоминание? Всё выглядит таким неправдоподобным… Этот туман, эти фотографии… Наверное, она опять пристала к нему с жалобами на свою беспамятность. Думал ли Коля, что такое множество разнообразных лиц поможет ей вспомнить лица настоящие, или он считал, что выдуманные воспоминания тоже могут вполне ей сгодиться, что не особенно-то они от настоящих и отличаются? Или что-то третье?

Ясно одно: пробелы в её памяти действительно начали заполняться. Она объясняла это себе не столько воздействием музыки, сколько самовнушением. Но какая ей, собственно, была разница? Главное, что процесс пошёл, и неважно, что его подтолкнуло. Так ведь?

***

Насчёт прочищения памяти, это Николай не сам придумал. Их с Фомой просветил физиолог. Сказал, что звук именно этой частоты обычно используется для стимуляции памяти.

А ещё сказал, что принесённый ими материал нуждается в дальнейшем исследовании. И тоже сбросил копии файлов на свой компьютер.

В общем, в тот день город стремительно наводнялся «музыкой сфер», как Николай окрестил для себя эти шариковые произведения. И первоначальными её разносчиками были они с Фомой. То есть именно они оказались теми шариками, по которым непосредственно щёлкнули. А потом звук стал распространяться уже сам по себе, стихийно разрастаясь. Стал распространяться уже без их участия.

***

Николай и сам не очень понимал, зачем ему понадобилось снова встречаться с умельцем лаборантом. Но, договариваясь о встрече, он уверенным голосом сообщил, что дело касается алгоритма. И в тот же момент понял, что да, всё дело именно в нём.

О чём он только раньше думал?! Это же очевидно! Да, первый шарик – он, конечно, случайный. А вот какой шарик включится следом – это уже зависит от алгоритма.

Но на каком принципе этот алгоритм можно построить?

Известно ведь, что ритм подбрасывал Шекспиру лучшие мысли. Значит, и слово может дать музыке ритм, так? Отлично. Тогда всё приобретает смысл.

И узнав от изобретателя, что в основе алгоритма лежит некий текст, Николай кивнул, как будто знал это с самого начала.

– Да, да, понимаю, – проговорил он. – И, как обычно, главное: найти верные слова. Понимаю.

Выяснилось, что они с лаборантом вообще мыслили в одинаковых направлениях. И через полчаса новый знакомый уже увлечённо рассказывал Николаю:

– Была такая громкая история. Это когда велись исследования по избавлению людей от разных наркотических зависимостей. В том числе поставили такой опыт: Под гипнозом из памяти стиралось слово «сигареты». Так, представляете, человек не только избавлялся от тяги к курению, он переставал видеть сигареты напрочь. Они для него просто переставали существовать. То есть, получается, в начале действительно было слово. Или, может, образ.

– Вот и Бах тоже…, – начал было Николай, но вспомнил, зачем приехал, хлопнул себя по лбу и протянул лаборанту аккуратно сложенный листок.

– Будьте другом, сделайте это для меня, ладно? Можете считать, что получили спецзаказ.

А потом он, окрылённый, поехал к композитору. И неожиданно столкнулся там с Фомой. И завертелось по новой.

***

Композитор был, как все друзья Фомы, немножко того. Или просто производил такое впечатление.

Выяснилось, что он сам зазвал к себе Фому. Чтобы проверить на нём кое-какие свои идеи, как вначале подумал Николай.

Ведь у композитора действительно в последнее время появились занятные мысли. Оказалось, он недавно загорелся идеей написать музыку повышенной выразительности. Скажем, чтобы от этой вот мелодии человек вдруг почувствовал бы во рту вкус лимона, а от этой снова пережил свой первый детский испуг.

– Ну помните, как было страшно: Чёрная рука поднимается по лестнице…? А? Всякое такое.

Сотворив несколько подобных шедевров, он пригласил Фому в качестве первого слушателя и подопытного кролика. Но для роли кролика Фома оказался слишком крепким орешком. Или, говоря без обиняков, у него обнаружилось полное отсутствие чувствительности к композиторской музыке.

Зато такая чувствительность в избытке обнаружилась у Николая.

Вот чего бы Николай никогда бы о себе не подумал, так это того, что он страдает излишней впечатлительностью. И тем не менее, от «лимонной» мелодии он не то чтобы ощутил кислоту во рту, а просто беспричинно начал захлёбываться слюной. А как его заколотило от «Чёрной руки», об этом даже говорить не хочется.

Вот тут-то всё и выяснилось. Когда, по-видимому задетый фактом собственной нечувствительности, Фома грубовато бросил композитору:

– Чем от страшилок трястись, ты бы, деятель, лучше б такой мотивчик сочинил, чтоб благоверная твоя отыскалась.

Композитор мгновенно сник.

– Ребята, что случилось? – нарушил тягостное молчание Николай. – Она что, пропала?

– Если бы, – зловеще хохотнул Фома, – Она у него раздвоилась.

Николай смотрел непонимающе. Он даже не знал, что спросить, и только молча переводил взгляд с одного на другого.

– Помнишь ту музыку, которую мы же с тобой ему притащили? – сжалившись, стал объяснять Фома.

– «Музыку сфер»? – оживился Николай. – Я как раз хотел о ней…

– Ни-ни! При нём даже не заикайся, – оборвал его Фома, преданно глядя в глаза по прежнему пребывающему в прострации композитору. – Да ты расскажи, расскажи всё, как было, не молчи, герой, – вдруг накинулся Фома теперь на беднягу. – Нашёл кого стесняться, здесь все свои.

По версии композитора вроде бы выходило так, что всё получилось именно из-за той музыки. Точнее, из-за влияния, которое она, якобы, оказала на его жену. Жена, вроде бы, послушала-послушала, да и вспомнила нечто такое, о чём давно пора было бы уже и забыть. И так живо вспомнила…

В общем, она, ни слова не сказав мужу, неожиданно исчезла из дома. Чтобы затем объявиться сразу в двух местах одновременно.

– А всё из-за вашей «музыки сфер», будь она трижды благословенна, – слабым голосом подытожил ситуацию композитор.

Обвинения Фома на этот раз не принял:

– Достал ты её просто, вот она и ушла, – с грубоватой прямолинейностью заявил он.

– Но почему она и там, и там, а? – не обиделся композитор. – А может, с ней беда или ещё что. Я волнуюсь.

Однако сути дела Николай так по-прежнему и не улавливал. Понадобились совместные усилия обоих рассказчиков, чтобы он наконец её для себя уяснил.

История, если вкратце, оказалась следующей:

На другой день после того как жена исчезла композитору позвонила тёща. Сообщила, что Марина у неё, что пробудет там некоторое время, чтобы «разобраться в себе».

А через пару дней ему позвонили эти, с конференции. На которой она, якобы, была и которую только вчера благополучно покинула. Ей, мол, как участнице полагается сборник материалов. Уточняли адрес, куда выслать.

– Ну и чего ты киснешь? – заржал Фома. – У тебя была одна жена, а стало две.

– И обе меня оставили, – мрачно усмехнулся композитор.

В общем, получалась ерунда какая-то. И именно абсурдность ситуации тревожила почему-то больше всего.

– Подождите, подождите… – задумался Николай. – А в какое время они заканчивали свои заседания? И во сколько ты звонил тёще? И какое у нас получается расстояние?

Но Фома, как встарь, всё уловил на лету, прикинул, просчитал и версию безапелляционно отмёл:

– Ну и ради какого лешего её каждый раз по пять часов в поезде тряслись? Только чтобы заморочить своего благоверного?

– Вот мы всё и выясним, – не сдавался Николай. – Должен же быть во всём этом какой-то смысл.

И они втроём сели в поезд и поехали туда, где проводилась конференция.

Сначала они поговорили с организаторами. Потом разыскали кое-кого из участников. Потом продолжили поиски в снимавшемся на время конференции профилактории. Профилакторий находился в лесу, поэтому ехать к нему пришлось на такси.

Однако опрос свидетелей ничего не дал. С кем бы они ни говорили, все, организаторы, участники и персонал профилактория, в один голос утверждали одно: да, приезжала, вела себя абсолютно естественно, странной, напуганной или расстроенной не выглядела.

– Не хватало ей ещё выглядеть расстроенной, – хмыкнул себе под нос Фома. – Как будто мало с нас того, что она раздвоилась.

И Николай в который раз подумал про себя, что Фома иногда мог бы быть и потактичнее. Всё-таки у человека душа не на месте.

В общем, результаты были нулевыми. Из-за отсутствия зацепок справились они быстро. Когда закончили, ещё даже не начинало темнеть.

День был не то чтобы ясным, но как бы на полпути к тому. Как будто небо потянулось, широко зевнуло, да так и осталось разинутым.

В общем, стояла тихая, безветренная погода.

Они шли к выходу по расчищенной аллее профилактория между двумя рядами заснеженных ёлок. Из-за прозрачности воздуха убелённые ёлочные лапки казались такими близкими и яркими, как будто были нарисованы на открытке. Пахло Новым годом.

– Всё, завтра едем к тёше, – постановил Фома. – Поверьте старому скептику, таких чудес не бывает. Раз твоя действительно была на этой конференции, значит у тёщи её точно не было.

– Да там она, там. Что я собственной жены по голосу не узнаю?!

– Ты ж говорил, что с тёщей всякий раз объяснялся… – после короткой паузы сказал Фома.

– Ну да, а фоном слышал: не хочу, мол, его слышать, скажи, в магазин вышла.

– Да не могла ж она вправду раздвоиться, в самом-то деле! – крякнул Фома.

– А я думаю, всякое бывает, – осторожно возразил Николай, сквозь ботинок чувствуя замёрзший след от протектора снегоочистителя. – Жизнь вообще странная штука. Гораздо более странная, чем мы думали… Говорю вам это вполне ответственно.

Фома пробурчал что-то нечленораздельное, и Николай неожиданно для себя разгорячился:

– Говорю вам, учёным уже давно известно: мир не таков, каким нам кажется. Здравый смысл больше не работает! Теперь возможно всё!

Но тут краем глаза уловил странную симметрию: его спутники дружно уводили взгляды в противоположных направлениях. Он подумал, что вот и он сейчас допустил бестактность, и поспешно сменил тему.

– Да, так вот о Бахе, – ни к селу, ни к городу вспомнил он. – Вы слышали о сделанном Ульрихом Зигеле анализе второго клавесинного Дуэта? Когда Зигеле анализировал этот дуэт, он обратил внимание, что длительность фраз, если ее выразить в тактах, дает последовательность цифр, совершенно необъяснимую и все время меняющуюся. Она не укладывалась ни в какие известные прогрессии, и вместе с тем была настолько изменчивой, что о случайности не могло быть и речи. Он долго мучился с расшифровкой, пока ему не пришла мысль воспользоваться каббалистическим методом, то есть заменить цифры буквами. В качестве языка он взял латынь и – получил молитву, абсолютно точный текст молитвы! Зигеле был в панике и зарёкся впредь лезть в божественные тайны.

– Слушай, а давай теперь я позвоню и попытаюсь поговорить с твоей, а? – оставив без внимания тираду Николая, предложил композитору Фома. – Ты же знаешь, женщины мне доверяют.

***

Начала своей жизни Коля тоже не помнил, но это его почему-то совершенно не беспокоило.

Когда Тома рассказала ему про туманную лестницу, он только пожал плечами.

– Не помню. Но, раз ты утверждаешь…

– Похоже, ты тогда считал, что можно сочинить себе прошлое, – с улыбкой сказала она.

– А что? – не понял Коля. – Конечно, можно. И прошлое, и будущее. Вымысел очень часто становится реальностью, разве нет?

– И что же я должна была вспомнить? – неожиданно для себя спросила она.

Он не понял.

– Помнишь, ты мне сказал, тогда, на зарядке.

– А-а-а. Вспомнить, что будет. Вспомнить меня.

Всё-таки он иногда странный, Коля.

***

Они с Колей действительно теперь встречались каждый день. Оказалось, за эти годы накопилось страшно много вещей, которые им нужно было обсудить. Несмотря на холод, им нравилось гулять в парке. Почему-то в парке говорилось лучше.

Им было так интересно друг с другом, что иногда они, увлёкшись, полностью выпадали из реальности. И некоторое время потом потерянно озирались по сторонам, ничего вокруг не узнавая. И чувствовали себя какими-нибудь космическими странниками, только минуту назад откуда-то занесёнными в этот белый парк вместе со снегом.

Хорошо, что тогда никто их не видел, а то бы приняли за влюблённых или лунатиков.

В парке в эту пору года было довольно безлюдно. Да и погода к прогулкам не очень располагала. Но в воскресенье вдруг выглянуло солнце, да так удачно, что на один долгий луч нанизалось сразу и сияние снега, и обострившаяся прямизна аллеи, и капелька янтарной смолы на коре какого-то дерева.

Когда в глаза брызнуло янтарём, Тома замолчала, сошла с дорожки и, сразу провалившись по колено, отправилась к дереву посмотреть поближе. Она осторожно потрогала пальцем шершавый ствол. Удивительно, совсем немного солнца, а смола отогрелась и, кажется, можно различить даже запах.

Но чаще всего была метель.

Мело в те дни страшно. Ветер выл. Снег был таким колючим и метался он так отчаянно, что казалось, сунь туда руку – и отхватит этой снегомешалкой по локоть. Но им всё было нипочём. Они гуляли. А больше сумасшедших в парке не было.

Так и запомнилось ей: они вдвоём в заснеженном парке. Идут, вполоборота друг к другу, закрываясь от снега плечом. Или прячутся от ветра среди фантастических построек детского городка. На занесённом позёмкой дощатом полу сказочной избушки Коля рисует какие-то схемы и формулы.

Белые, похожие на полотнища тюля, слои позёмки перемещаются над землёй. Где-то одиноко мигает заевший на жёлтом светофор. Огромный подсвеченный рекламный щит у дороги угадывается сквозь метель. Что на нём было изображено, Тома не помнила. Что-то красное. Но это там, вдалеке. А здесь всё только белое. И смутное красное пятно посреди сплошной белой каши кажется каким-нибудь гигантским всевидящим оком, тоже решившим взглянуть на чертежи.

И вдруг в расплывчатом красном пятне Томе отчётливо увиделось нечто другое: крылья огромной мельницы. Колесо медленно начало вращаться, и метель стала наматываться на него, образуя громадную, поставленную на попа спираль…

 

Говорили они с Колей обычно о вещах смутных и непрактических: об устройстве мироздания, о красоте, о цели, о бессмертии. Или о сущности памяти. Что вообще такое память, только ли о прошлом она или о будущем тоже? Или, может, это просто часть какого-то большого знания, знающего всё и обо всём?

К обсуждению устройства мира привлекался также и снег. Пока Коля размашисто заштриховывал начерченный в горизонтальной плоскости круг, нарисованный в пространстве парк под самыми невероятными углами энергично штриховал оппонирующий Коле снегопад. Снег летел, казалось, сразу во всех направлениях. И в то же время, казалось, не летел вовсе, а стоял неподвижно, застыв, – неподвижно висел в воздухе, как густой белый туман.

Тихий снегопад нравился Томе больше, чем метель. Тогда снега вокруг было так много, что белые пятна деревьев вдоль аллей казались тоже лишь комками сгустившегося снега. Тогда всё вокруг казалось лишь снегом. Сновидческий пейзаж, нарисованный снегом… И светом фонарей.

Да, свет тоже играл здесь большую роль. Ведь из-за снега свет становился более вещественным, чем обычно. Под каждым фонарём стоял усечённый конус абсолютно вещественного света. Резко очерченный конус тихо падающего снега. Сияющий сосуд, наполненный серебристо-золотой беззвучной мутью.

Однажды в снегопад Тома сказала Коле, что тоже чувствует себя существом, состоящим из снега и света. Коля внимательно посмотрел на неё и серьёзно ответил: «Похоже на то». И рассмеялся.

 

В один из дней Коля явился в парк с большим пакетом подмышкой.

–У меня для тебя подарок, – торжественно сообщил он, указывая подбородком на пакет. И расплылся в улыбке:

– Тяжёлый, сволочь.

Когда они подходили к её дому, ветер ревел так, что она долго не могла набрать код.

Наконец вошли. И сразу принялись топать, оставляя на полу за собой целые горы снега, замёрзшими руками стряхивать снег с плеч. В подъезде включился свет. Вьюга осталась снаружи.

Когда Коля освободил подарок от бумаги и поставил его на стол, она даже не поняла, что это такое.

Глядя на её растерянность, Коля рассмеялся, взял со стола карандаш и осторожно ударил им по одному из шариков.

 

Так холодно, так темно было снаружи, так выл ветер. А здесь уютно, тепло и светло. И от тепла отчаянно начинают гореть щёки и уши. Но, главное, тут тихо. И в тишине эта музыка…

***

И всё же Коля чего-то ей явно недоговаривал. Что он скрывает? Касается ли это её или его самого?

И Тома начала маленькое расследование.

Сначала она расспросила хозяев того дома, где она впервые встретила Колю на вечеринке. Поговорила она и с этим странным Колиным знакомым, Фомой. То есть настоящее имя этого человека было каким-то другим, Тома забыла каким именно, а вот фамилия точно была Фомин, это она хорошо запомнила. Отсюда и прозвище.

Это был странный, взъерошенного вида грузный тип с круглой, как луковица, головой, маленьким вздёрнутым носом и очень живыми голубыми глазками. Несмотря на кажущуюся тяжеловесность, Фома был чрезвычайно, просто таки ненормально подвижен. Причём казалось, он сам осознавал чрезмерность этой подвижности и намеренно её ограничивал, стремился спрятать, неубедительно разыгрывая солидность. Что делало его похожим на шумного, егозливого сорванца, играющего в папу.

В общем, Фома был странным.

Движения его были суетливыми, шутки грубоватыми, идеи завиральными.

Он явно считал себя неотразимым и очень любил душевно поговорить. Чем Тома и воспользовалась.

Она много чего разузнала о Коле, которого, как оказалось, совсем не знала.

К примеру, Фома рассказал, что Коля был на курсе самым талантливым. «Самым головастым», как он выразился. Оттого и попал сразу по распределении в какой-то секретный ящик. И как в воду канул. Не только сам Фома искал. Другие тоже. Но без толку. Был человек, и не стало человека. И вдруг объявился. А об этих годах ни гу-гу. Вообще ничего. Человек без прошлого.

«Человек без прошлого». От этих слов у Томы сжалось в груди.

Но всё же новая информация кое-что для неё прояснила. Например, о том, почему Коля иногда без видимой причины так замыкается, что что-то вытянуть из него становится практически невозможно.

Тома и сама уже замечала.

Она действительно несколько раз спрашивала его о работе, и Колины ответы были скупыми и невразумительными. Из этого, конечно, ещё ничего не следовало, но из-за такой Колиной сдержанности где-то глубоко у неё внутри утвердилось чувство, что Коля по-настоящему жил только когда рядом была она. А в промежутках вёл какое-то смутное, полупризрачное существование.

Была и ещё одна вещь, о которой она захотела расспросить Фому:

– А что с той женщиной, которая оказалась в двух местах одновременно? Что с ней?

– Ничего, вернулась домой.

– Откуда?

– От мамы, ясное дело.

И, посопев, доверительным тоном продолжил:

– Я думаю, поссорились они. Или просто накопилось, вот она и сорвалась. И уехала к маме. Причём уехать пожелала немедленно, наплевав на всё. И на конференцию в последний момент вынуждены были послать какую-то её коллегу. Но списки участников менять было уже поздно, вот их и не меняли. А мы, дураки, поехали и даже фотки с собой прихватить не додумались.

 

А потом Тома отправилась к лаборанту-физику. Она даже сама как следует не понимала, что именно собирается у него выяснять. И неожиданно для себя наткнулась на это.

– Так вы от Николая? Вот, забыл отдать, – сказал лаборант и протянул ей сложенный вдвое листок.

Это было письмо от Коли.

Не то чтобы традиционное письмо, а так, всего несколько фраз, сказанных безадресно, как бы в пустоту. И хотя там не было её имени, Тома сразу поняла, что письмо было написано ей. И начав с жадностью читать, она тут же почувствовала, что нет, не здесь, потом, когда будет одна.

Коля никогда не говорил ей таких слов. И вот написал.

***

Это был сон. Во сне Тома знала, что этот сон приходит уже не впервые, но сегодня впервые она его запомнит. И ещё она во сне знала, что это не совсем сон. Это воспоминание. Больше. Целый освобождённый материк её прошлого всплывает сейчас из забвения.

Первым пришло какое-то большое понимание. И ей было странно во сне, как это прежде до неё не доходило. Это же так естественно!

Мир безначален, и всё в нём уже есть. Всё связано. Всё развивается сразу во всех направлениях, и одно легко превращается в другое. Да оно уже с самого начала и есть другое. В смысле, всё уже изначально есть одно и то же, и различия несущественны.

Звук плавно перетекает в цвет, цвет в слово. Или в мысль. Или в память. Всё такое изменчивое, текучее, что не уследишь, твоя рука это ещё или уже лишь нежнейший призвук, сохранённого памятью эха.

Потом к Томиному знанию добавилось изображение.

Сначала был виден только куст.

Куст гнулся на ветру и трогал низкой веткой воду. И от места касания разбегались тревожные круги. Долгая-долгая радиограмма, передаваемая водной азбукой Морзе.

Точнее, сначала Тома увидела только склонившуюся над водой ветку. Ветку трепал ветер.

Ветер был чем-то встревожен. Ветка стучала по воде. Ветер передавал всем, всем, всем экстренную радиограмму. И через минуту Тома уже знала, что стряслось.

Теперь она по-настоящему вспомнила.

 

Это случилось ещё тогда, в той, прежней, неизвестной ей доселе жизни.

Когда вдруг обступили её маленькую тени, и тайны, и оглушительные шёпоты безбрежного леса.

Но сначала была вода, где отражались небо, и деревья, и ветер.

Ветка в рваном ритме стучала по воде. По поверхности бежали круги, рябь и солнечные зайчики.

На воде были разбросаны слепящие блики, а на бережке, где её посадили, белые цветочки. И тут включился звук. И она услышала манящий птичьим щебетом лес за спиной. И знакомый женский голос: «Потерпи, будь умницей, скоро закончим, две гряды всего».

Ах, почему, почему она не потерпела?! Но она ведь хотела только одним глазком взглянуть на лес. И сразу назад. Но что-то отвлекло. Птица.

А потом она бежала. Спотыкаясь, потеряв от ужаса голову, бежала на выкрикивающие её имя взволнованные голоса. И слышала вдалеке мамин истошный вой, так напугавший её. И тяжёлые всплески деловито переговаривающихся ныряльщиков. Она бежала со всех ног, но голоса почему-то не приближались, а отдалялись. А потом всё стихло. Остался только лес. Много-много леса. И неутешный плач какой-то новой, совсем незнакомой птицы.

 

В общем, Тома всё вспомнила.

Она в тот же день рассказала Коле.

– Ага, ага, – живо откликнулся Коля, возбуждённо потирая руки. – Вспомнила, молодчина, вспомнила! Теперь давай дальше. Эта твоя ветка, эти круги на воде, это может быть важно. Считаешь, какой-нибудь символ? Дай-ка подумать… Вообще-то, смотри, круги на воде могут означать то же, что вот это.

И негнущимся от холода пальцем он нарисовал на снегу расходящуюся спираль.

«Почему ты всегда без перчаток?» – хотела спросить у Коли она, но вопрос застыл у неё на губах.

Внезапно, в мгновенной вспышке озарения, Тома наконец поняла.

Она поняла, почему не узнала Колю в тот первый вечер, и почему его лицо в то же время показалось ей таким знакомым.

Это было лицо из коробки.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.