Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 91 (февраль 2013)» Салон» Фигура философа (статья)

Фигура философа (статья)

Соколов Владимир 

ФИГУРА ФИЛОСОФА

"Люди, которые, вместо того, чтобы изучать мысли философа, стараются ознакомиться с его биографией, походят на тех, которые, вместо того, чтобы заниматься картиной, стали бы заниматься рамкой картины, оценивая достоинства резьбы ее и стоимость ее позолоты. Но это еще полбеды; а вот беда, когда биографы начнут копаться в вашей частной жизни и вылавливать в ней разные мелочи, не имеющие ни малейшего отношения к научной деятельности человека" (Шопенгауэр)

Когда знакомишься с жизнеописанием философов, можешь обратить внимание на однообразие человеческих типов, подпадающих под эту категорию. В отличие от других родов деятельности. Скажем, среди писателей есть домоседы и есть непоседы, люди бескорыстные там встречаются гораздо чаще, чем жадюги, но и таких, допустим как В. Гюго, нельзя исключить из выдающихся представителей литературы, есть даже умные и есть не очень. Что касается ученых, то хотя без определенных свойств натуры – докопаться до сути вещей – в этой сфере (речь не идет о профессорах и академиках по профессии) делать нечего, в остальном их человеческий облик вообще никак не связан ни с самими научными достижениями, ни с их характером. Доброжелательный Пуанкаре и эгоист Эйнштейн на равных стоят у истоков теории относительности. Были крайне непохожи взрывной, темпераментный, вечно лезущих на рожон Бойль, и спокойный, о свойствах характера которого, кроме постоянной флегмы, ничего и не сохранилось, Мариотт, и, тем не менее, исследуя газы, они пришли к настолько идентичным выводам, что знаменитому анекдотическому персонажу впору удивляться: "Оказывается Бойль и Мариотт не один, а два человека, а закон Бойля-Мариотта вовсе не человек". То есть характер ученого не отражается на характере науки.

Для понимания же человеческой сущности философа достаточно познакомиться с биографией одного из них (если, конечно, не искать философов на философских кафедрах и факультетах), чтобы судить обо всех.

Вторая характерная черта философов – это трогательное единение взглядов философа и его образа жизни. Не то чтобы человеческий характер Канта вытекал из системы его взглядов, а Спинозы – его – как раз этого-то и нет, ибо тогда все философы, как попугаи, говорили бы одно и то же. Речь идет о фундаментальных свойствах человеческой натуры. И прежде всего в дилемме "жить на форуме" (то есть активно участвовать в жизни общества политической ли, частной) или "жить на маяке" (сторониться человеческого общества, наблюдать, а не участвовать) философы все без исключения выбирают второй пункт. Это свойство их природы настолько фундаментально, что его скорее можно рассматривать не как свойство, а как одно из определений этого рода деятельности. Или правильнее сказать, рода бездеятельности.

Философ – это последний человек, в отличие не только от политика, но и от писателя, ученого, инженера, про которого можно сказать: "Сам говоришь одно, а сам не такой". Философы – это как раз те люди, жизнь которых находится в полной гармонии с их взглядами, хотя, конечно, в семье не без урода (речь, прежде всего, о Ф. Бэконе).

Становление философа: трудный поиск места

Великих философов очень мало

Обратим внимание, великих философов очень мало. Я не побоюсь перечислить философов первого ряда, абсолютно и безоговорочно входящих в когорту: Платон, Аристотель, Эпикур, Бэкон, Гоббс, Локк, Декарт, Спиноза, Беркли, Юм, Кант, Гегель, Фихте, Фейербах – итого 14 человек – футбольная команда вместе с запасными. Но дело даже не в том, что их мало, а в том, что их непропорционально мало по сравнению, скажем, с писателями, да даже теми же учеными.

Можно, конечно, предположить, что философская одаренность – вещь чрезвычайно редкая, что однако представляется сомнительным. Каждому человеку свойственно задаваться вопросом, "а что же управляет нашей жизнью?" – а именно это, а не отношение бытия к сознанию, и есть главный и единственный философский вопрос.

А раз таким вопросом свойственно задаваться каждому, то философская жилка такая же естественная для человека, как стремление представляться (актерство), изобретать, выражать свои мысли словом или рисунком. Не все, конечно, на этом пути идут до конца, но ведь и таких, кто имеет высокую страсть для звуков жизни не щадить, то же не так уж и много. И все же великими писателями и поэтами – даже без натяжки – совокупная память человечества кишмя кишит, как не пытаются их отсеивать наступающие поколения. Впрочем, их количество в ближайшее время резко сократится в связи с общемировой тенденцией одичания. Поэты лишь тогда значимы, когда в обществе есть поэзия.

Не в меньшей степенью философские задатки обнаруживаются и у крупных писателей, ученых, политиков.. Скажем, по преимуществу философом был Максим Горький. Очень сильна философская струя у Льва Толстого. По крайней мере, не углубившись в философию "Войны и мира", невозможно оценить роман. Другое дело, что философские положения: ("ход истории определяется суммой бесконечного числа маленьких событий") писатель обосновывал не доводами разума, как это принято у философов, а жизненными судьбами и житейскими примерами. Любил отдаваться философии и Шиллер, за что неоднократно получал нагоняй от Гете. "Художник должен философствовать с кистью в руках", – неоднократно повторял он фразу, ставшей классической благодаря Бальзаку.

Пуанкаре, один из таких философски настроенных математиков – причем его математические идеи никак не вытекали из философских – несмотря на всю свою славу и авторитет, был подвергнут и критике, и насмешкам, когда попытался вступить в эту область. "Оствальд, Мах, Пуанкаре..  Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии" (Ленин).

Ленин, допустим, если не враг Пуанкаре, то противник. А вот друзей французского математика его философствования буквально повергали в шок. "Ваш труд двойной: в математике вы создали научной истине храм, доступный редким посвященным, вашими же философскими минами вы заставили взлететь на воздух часовни, вокруг которых собираются для славословия чудес самозваной религии толпы рационалистов и свободомыслящих: – с такими словами обращается к Пуанкаре в своем публичном выступлении член Французской академии Ф. Массон и личный друг Пуанкаре. – Какое побоище производят ваши доказательства: Аксиомы, мудрость веков, становятся там, где вы прошли, только определениями, законы - только гипотезами, а гипотезам этим вы даете только временное существование".

Вот вам и одна из причин малочисленности великих философов: люди с настороженностью относятся к общим рассуждениям и согласны принимать их только от освященных веками авторитетов. Если и живет в XXI веке среди нас великий философ, то ждать признания ему придется лет этак 200. Поэтому наделенные философской жилкой индивидуумы стараются, по возможности, в этой сфере не светится.

Конечно, рассматривая фигуру философа, мы не пойдем по стопам всего человечества, и вовсе не будем считать для себя обязательными исключительно эти 14 фамилий.

 

История знает только великих философов

Здесь мы плавно переходим ко второму моменту. Философы по своей значимости бывают либо великие, либо никакие. Есть еще и профессиональные философы, но это, собственно говоря, уже и не философы. Конечно, переход между этими категориями возможен. Скажем, Мальбранш и Шлегель из великих выпали в никакие, а Беркли из никаких попал в конце XIX века в великие. Но средние философы отсутствуют как класс. В других сферах все обстоит совершенно иначе.

Скажем, великих ученых, если подходить со строгой меркой едва ли наберется в 2-3 раза больше, чем философов. Но рядом с ними роятся мириады крупных, средних и мелких особей. Вопрос не в том, что они роятся, а в том, что они необходимы, и, если науку рассматривать, как песню, а их маленькие достижения, как слова этой песни, то здесь полностью подтверждается закон "из песни слова не выкинешь".

Например, Бор в своих исследованиях атома, а именно для определения энергетических уровней электрона, использовал формулу Бальмера. Которая хотя и стала составной частью боровской модели атома, ни на йоту не изменила в той своей формы, то есть в том виде в каком она поступила к Бору, в таком и осталась у него. Но и кроме боровской теории, формула Бальмера живет и процветает самостоятельной жизнью в спектрографии.

По поводу казуса Бора и Бальмера можно сделать короткое замечание: в науке, в отличие от философии, индивидуальность вообще не играет никакой роли. Великие ученые (Бор) сделали большой вклад в науку, маленькие (тот же Бальмер) – маленький, либо великие ученые открыли фундаментальные законы, а маленькие их частные случаи и приложения. Но индивидуальный вклад ничего не значит, значит только то единое и неразложимое здание науки, откуда невозможно вычленить ничьего вклада. Поэтому если изучение творчества отдельного философа не просто имеет смысл, а есть единственный способ изучения философии – все эти обобщающие курсы не более, чем ничем внутри не связанные хронологические справочники, наподобие телефонных, – то изучение творчества отдельного ученого малопродуктивно: всякое его достижение отсылает к достижениям других ученых, тех к третьим, и так без конца. По крайней мере, хорошо написанные научные биографии – это история всей науки или какой-то ее области в миниатюре. А хорошая научная книга строится по внутренней логике материала, а не по обстоятельствам его вхождения в научный оборот.

У философов все иначе. Великие философские системы – это также достижения не одного только гения, а целой плеяды известных и неизвестных мыслителей. Но в отличие от науки, достижения маленьких философов, используясь большими, теряют в системах последних самостоятельный характер и становятся неотъемлемой частью этих систем, принимая отпечаток этой системы.

Скажем, "Критика чистого разума" – это настоящий океан мысли, куда Кант собрал все, до чего он додумался, что вычитал и что усвоил. В частности, в этом океане значительная часть вод влилась из философии Беркли, которого Кант в отличие Юма, не посчитал необходимым отметить в числе своих предшественников. В частности от Беркли у Канта пристальный интерес к проблеме Я-большого, как единства сознания ("Я есть Я и ничего больше"), которое он противопоставляет "я"-маленькому, как сумме впечатлений, воспоминаний, чувств индивидуума. Но у Канта эта проблема перестала быть берклианской (индивидуальное "я" как отражение божественного духа в каждом из нас) и стала сугубо кантовской проблемой отгороженности от человеческого Я как самости его внутреннего "я" как продукта действия познавательной способности этого Я (в человеке два "я" – одно только познает – Я, а другое, маленькое "я" чувствует, вспоминает, психует, имеет свою точку зрения и доносит ее до Я). И только историки науки, скрупулезно анализируя "Критику", могут обнаружить и обнаруживают там следы Беркли.

Таким образом, для понимания Канта изучение Беркли совершенно излишне. Беркли там пропал, растворился, и кантовская философия целиком держится внутренней логикой, неотделимой от кантовской философской системы. Более того, знание точки зрения Беркли только собьет с толку при изучении Канта, внесет в голову ненужную сумятицу. Ясно что при такой постановке вопроса память о тех философах, которые не сумели создать собственных систем или донести их в целостном виде до общественного признания, совершенно необязательна и даже обременительна для человечества.

В искусстве аналогично многочисленные реки и ручейки поглощаются более сильной индивидуальностью, но эта индивидуальность не имеет такого отвлеченного характера как философская система, и потому рядом с великими художниками вполне существуют и средние, и крупные, и маленькие, ибо творчество каждого из них имеет уникальный характер, не обезличиваясь отвлеченностью мысли, как в философии. Лев Толстой, конечно, более велик, чем любой из 10000 членов Союза писателей СССР, но как беден был бы наш мир, если бы за Львом Толстым мы игнорировали наших современников.

Конечно, индивидуальность творчества в искусстве и философии и обезличенность в науке – это вовсе не свойства этих сфер самих по себе. Такими они стали в европейской культуре, да и то лишь в Новое время, да и то не везде. Например, в структурной лингвистике в школах Соссюра, Ельмслева и американских структуралистов одни и те же проблемы обозначаются в разных терминах и трактуются по-разному. Наоборот попсовая музыка настолько шаблонна, что куски из одних композиций можно совершенно без ущерба можно перемещать в другие: можно склеивать и компоновать композиции авторов, живущих в разных концах планеты и совершенно незнакомых друг с другом.

 

На философов нигде не учат

Невозможно стать ученым, врачом, инженером, не получив соответствующего образования, даже если по каким-то обстоятельствам оно и не завершилось дипломом. Все дилетанты в науке, каких бы громадных услуг они ни оказали человечеству, повывелись еще в XVII, максимум XVIII веке. А вот с писателями ситуация другая. На писателя нигде не учат, писатель становится сам собой и образовывает себя сам по собственной программе.

Та же ситуация и с философами. Нет смысла составлять список профессий и родов деятельности, которые судьба подбрасывала будущим, да и действующим философам, ибо многим философией приходилось заниматься на досуге. Но 2 особенности профориентации можно проследить на пути становления всех философов

 

а) философы не были профессиональными философами

Действительно, в отличие от писателей, у которых нет системы профессионального образования, у философов она имеется. Да и еще какая. Если на ученых и инженеров стали учить лишь в XVIII века в разных там École normale или Горных академиях (первая основана в 1557 в Потоси, но дожила только до 1786), то философские факультеты – старейшие во всех европейских университетах. А еще до этого философское образование получалось в монастырских школах, а еще до этого в античных школах, первую из которых Исократ создал в Афинах еще в IV веке до н. э. И вся эта академическая громада почти не породила ни одного сколько-нибудь значимого имени в философии. "Почти" ограничивается несколькими именами немецких профессоров от сер. XIX до сер. XX, когда по меткому выражению Мицкевича было доказано, что мир вращается не вокруг Солнца, а вокруг философской кафедры. Да и при ближайшем рассмотрении эти имена оказываются не такими уж и значимыми, либо их касательство к академической среде весьма относительно.

 

б) старались иметь досуг для интеллектуальных занятий

Будущие философы исповедуют от самого начала знаменитый принцип: "Где бы работать, лишь бы не работать", то есть стараются подыскать себе места, где они бы имели досуг и возможность для ученых занятий, поступаясь при этом даже материальным достатком. Хотя и не исключительно, но попадались среди философов люди, для которых карьера стояла на первом месте: Ф. Бэкон, Н. Кузанский, Боэций. Но к философии они приходили только будучи отброшенными от придворной, как первый и третий, или церковной, как второй, или иной кормушки.

 

Философами становятся сами

И прежде всего выбор здесь определяется внутренними побуждениями, чаще уводящими от "нормальной жизни", то есть карьеры и благополучия, чем ведущими к ней.

Образ жизни

а) Жизнь на маяке

Эйнштейн говорил, что он всю жизнь мечтал о профессии смотрителя на каком-нибудь отдаленном маяке, где бы ничто не мешало ему размышлять. К этому мнению могли бы присоединиться все философы: материалисты и идеалисты, энтузиасты и агностики, стоики и эпикурейцы. И по мере сил все они старались этот идеал претворить в жизнь. "Состояние человека, которого обстоятельства заставляют уединиться во внутренний мир, может быть уподоблено беспрерывному замиранию…" (Гегель). Можно ли прожить всю жизнь в "беспрерывном замирании"?

Опыт философов говорит, что можно. Деревенскую жизнь предпочитал городской Томас Гоббс. Там он писал все свои труды, в городе ограничиваясь краткими заметками и сбором материала. Но и в Лондоне Гоббс жил уединенно, общаясь с очень близким кругом лиц, чаще всего по выходным, и лишь изредка наведываясь ко двору, так как манкировать королевским обществом философу, которого ненавидели и богословы, а еще больше университетские профессора философии, призывая даже сжечь своего коллегу, чтобы другим неповадно было, было никак нельзя.

При дворе Гоббс, замечательный полемист и диспутант, но не очень ловкий в перепалке, становился мишенью острот придворных, на которые он, впрочем, не реагировал. "Вон идет наш медведь", – как называл его "лучший из королей, если бы главное достоинство королей состояло в манерах и доброжелательности" Карл II, – "чтобы быть покусанным".

Ни в какую не хотел покидать родного Кенигсберга Кант, такого тихого, такого уютного, такого провинциального с провинциальными склоками и отсутствием широких интересов. Напрасно министр образования Цедлиц уговаривал его перебраться в Галле, предлагая оклад в 600 талеров (за 2 года до этого Кант не поехал в Митаву на 800 талеров). Кант отказался. Тогда Цедлиц повысил ставку до 800 талеров – оклад Канта тогда составлял 216 талеров, причем никаких дополнительных заработков провинциальный Кенингсберг своему великому сыну, конечно, предоставить не мог. "Вы думаете, герр профессор", – добавил он в письме, – "что я вас искушаю деньгами? Какая чушь. Но посудите сами: в Галле сегодня собран весь цвет немецкой науки, какие люди, какое общество, достойное вашего ума. А библиотека? Что есть в Вашем Кенигсберге. Вот вы через Лондон выписали себе сочинения Сведенборга, потратив на это вашу зарплату за 3 месяца. А здесь вы могли бы взять его в библиотеке хоть сотню Сведенборгов на сколько угодно времени".

И Кант сдался. Хоть и был он философом, но все же только человеком. Он засобирался в Галле, попросил своего агента подыскать себе жилье там, купил билет на дилижанс, чтобы лучше осмотреться на месте. Да вот несколько задержался с отъездом.. потом еще.. потом еще.. и так и остался до конца в жизни в родном Кенигсберге.

А вот с Юмом все обстояло совершенно иначе. И он, изрядно помыкавшись по разным должностям на подхватах сумел добиться синекуры в Эдинбурге. Однако в начале 1760-х гг побывал в Париже, где был с восторгом встречен тамошним обществом. Вернулся в Эдинбург и захандрил.

– Ну что, мой друг, не спишь, мешает спать Париж? – как-то спросил его при встрече его приятель Адам Смит.

– Мешает, – вздохнул Юм. – У нас в Эдинбурге сплошная провинция, тоска.

– Но ведь сам мечтал о жизни вдали от обезумевшей толпы.

– Да было время. А теперь хочу в Париж.

– Ну перестань, не надо про Париж. Ты, конечно, попал в моду. Но учти: дамские моды на философов проходят быстрее, чем моды на шляпки.

И Юм до конца жизни остался в Эдинбурге.

Из этого философского ряда, по видимости, выбивался Декарт, который деревенскому покою предпочитал шумный многолюдный Амстердам. Но именно только "по видимости". Вот что он пишет своему другу, знаменитому французскому писателю Бальзаку, который не додумался до "Человеческой комедии" только потому, что жил в XVII веке:

"Я советовал бы Вам избрать своим убежищем Амстердам и предпочесть его тому уединению, в котором Вы были прошлым годом. Как бы ни была хорошо устроена деревенская усадьба, в ней всегда недостает множества удобств, какие можно найти в городе, а уединение никогда не бывает полным. Вы найдете там поток, могущий привести в мечтательное настроение самого отчаянного болтуна, уединенную долину, вызывающую восхищение и радость. Но можете ли Вы оградить себя от кучи соседей, являющихся надоедать Вам и посещения которых еще неприятнее, чем визиты парижских знакомых? А между тем здесь, в Амстердаме, кроме меня, нет человека, не занятого торговлей, и все так озабочены наживой, что я мог бы прожить всю жизнь, никем не замеченный. Каждый день я прогуливаюсь среди толкотни многолюдного населения с такой же свободой и спокойствием, как Вы в Ваших аллеях. На встречающихся мне людей я смотрю, как смотрел бы на деревья в Ваших лесах; сам шум их забот не более прерывает мои мечтания, чем прервал бы их шум потока... "

Заметим, эта страсть к одиночеству часто до добра не доводит. Вот как описывает один из русских писателей свою встречу с Шеллингом. "Я долго искал его в Мюнхене, так как мне сказали, что он живет там. Но несмотря на все усилия, я не мог найти его. Случайно как-то попал я в Байрет и с удивлением встретил Шеллинга, торопливо пробирающегося по улице с толстой суковатой палкой в руках. Какое-то отчаяние и беспокойство выражалось на его старческом лице. Старомодный костюм, высохшая, истощенная фигура произвели на меня такое впечатление, как будто я увидел перед собой выходца из другого, давно миновавшего времени. Адрес его был тайной для всех, так что, будучи даже с ним в одном и том же городе, я все же не мог отыскать его. Да и к чему?"

Соответственно не любили философы суеты и шума, а любили тишину и покой.

Эта черта своейственна всякому философу, хотя и проявляется она в двух разных формах. Одни маниакально пытаются устранить всякий шум из своего окружения. Иммануил Кант, которому мешали зэки своим пением во время богослужения – городская тюрьма находилась совсем не рядом с его домом, но при открытых настежь окнах звуки долетали – додумался даже до того, что в своих жалобах в городской магистрат уверял, что поют они не от сердца, и что такое пение не приближает, а удаляет от бога.

Другие наоборот, так адсорбировались во внутренний мир, что не замечали ничего вокруг себя. Фома Аквинский даже однажды стукнул со всей силы по столу. "В чем дело?" – спросил его сосед. "Я нашел довод против манихеев". "Замечательно, но вы, надеюсь, не забыли, что мы обедаем у короля Франции?" Впрочем, короли, зная нрав философов, поэтов, ученых, к таким выходкам относились терпимо. Возможно, конечно, это всего лишь исторический анекдот, но о Фоме Аквинском их столь много на эту тему, что, похоже, этот анекдот в той или иной мере корреспондировал с реальностью.

А вот Сенека, так тот преуспел в обеих их особенностях. В одном из своих философских писем, он гордо заявляет: "Пусть я погибну, если погруженному в ученые занятия на самом деле так уж необходима тишина!" И тут же с таким знанием перечисляет отвлекающие его шумы, что сразу видно, как они не мешали ему в философских занятиях. "вообрази себе все разнообразие звуков, из-за которых можно возненавидеть собственные уши. Когда силачи упражняются, выбрасывая вверх отягощенные свинцом руки, когда они трудятся или делают вид, будто трудятся, я слышу их стоны; когда они задержат дыханье, выдохи их пронзительны, как свист; попадется бездельник, довольный самым простым умащением, - я слышу удары ладоней по спине, и звук меняется смотря по тому, бьют ли плашмя или полой ладонью. А если появятся игроки в мяч и начнут считать броски, - тут уж все кончено. Прибавь к этому и перебранку, и ловлю вора, и тех, кому нравится звук собственного голоса в бане. Прибавь и тех, кто с оглушительным плеском плюхается в бассейн. А кроме тех, чей голос, по крайней мере, звучит естественно, вспомни про выщипывателя волос, который, чтобы его заметили, извлекает из гортани особенно пронзительный визг и умолкает, только когда выщипывает кому-нибудь подмышки, заставляя другого кричать за себя. К тому же есть еще и пирожники, и колбасники, и торговцы сладостями и всякими кушаньями, каждый на свой лад выкликающие товар". И заканчивает письмо так: "И я переберусь с этого места: ведь я хотел только испытать себя и закалиться. Какая мне надобность мучиться дольше, если Улисс давно нашел простое средство, и оно спасло его спутников даже от сирен?"

Не занимали философов не только житейские проблемы, от которых они по мере сил старались отделаться, но и чаще всего отчуждены они были от любых интересов современников: политических, духовных, от всех мод и веяний. В 1813 году, когда вся Германия встала на антинаполеоновские дыбы, и молодежь полезла в добровольцы, а кто туда не полез, подвергались такому мощному прессингу общественного осуждения, что практически становился изгоем, Шопенгауэр покинул Берлин и обосновался в тихом Дрездене, где продолжал работать над своими философскими трудами. Этот недостаток патриотизма ему однако не простили и до самой смерти ставили на вид.

Шопенгауэру еще туда-сюда, а вот Хайдеггера прямо обвиняли в сотрудничестве с фашизмом (заметим, небезосновательно), потому что при Гитлере он, как ни в чем не бывало работал в университете и принимал участие во всех официальных мероприятиях.

Но, пожалуй, по части безжитейности всех переплюнул Гегель. Он прославился при жизни, и всякий факт о нем еще тогда скрупулезно подбирался и сообщался. И тем не менее вся его биография – это одно сплошное белое пятно, не содержащее ничего, кроме анкетных данных. Сохранилась и его обширнейшая переписка, очень любопытная и интересная с философской точки зрения, но где ни приводится ни одного факта, не сообщается ни одной черты, ни одной, даже мелкой, подробности о его личной жизни. А была ли она у него вообще? На этот вопрос никто не может ответить, по крайней мере, Гегеля его личная жизнь совершенно не интересовала (хотя достоверно известно, что у него были и жена, и двое детей).

 

б) размеренный и правильный образ жизни

Очень плохой, прямо скажем, никудышный материал представляют собой жизни философов для беллетристики и телесериалов. Ни тебе погонь, ни приключений, ни любовных авантюр или страданий. Все больше нудный и размеренный образ жизни. Уже анекдотом стал Кант, который жил в приморском городе и так и ни разу не видел моря, поскольку совершая свою ежедневную прогулку, он не включил туда морское побережья. Скорее всего, это анекдот, который к тому же рассказывали не только о Канте. Но то что Кант каждый день ходил в один и тот же час по одному и тому же маршруту, хоть часы сверяй, было известно каждому жителю его города. И вообще день и привычки его были расписаны по часам и не менялись в течение многих лет. Конечно, каждый человек перевалив за середину своего жизненного пути обрастает привычками и привязанности, в окружении которых так и тянет свою жизнь. Но действительность постоянно отклоняет нас от этого пути, да и сами мы нет-нет да и пытаемся сбросить с себя груз привычек. Особенность философов в том, что они устраняли со своего пути все препятствия, порой с ущербом для себя, которые выводили их из равновесия. И главное из этих препятствий: погоню за жизненными благами.

Когда Шопенгауэру последовало приглашение занять кафедру философии в Берлинском университете с весьма приличным окладом, он даже всерьез не стал рассматривать это предложение:

"У меня небольшое состояние, но на жизнь мне хватает. Неужели я променяю ради нескольких лишних талеров в год (конечно, речь шла не о 'нескольких талерах', а о весьма приличной сумме) свою налаженную удобную жизнь".

В последние годы жизни Шопенгауэр довольно неплохо стал зарабатывать изданием своих сочинений, тем не менее в быту он продолжал спартанствовать. Так мебель он приобрел только в 50 лет.

 

в) умеренность

Особенно нужно подчеркнуть, что философы старались не сдаваться на волю обстоятельств, а предпочитали сами для себя организовывать правильный образ жизни. Наши привычки складываются скорее стихийно: жизнь нас затягивает, а не формируется нами. Философы же прежде чем жить в колее, тщательно ее планировали, отсеивали полезное для себя от вредного, возможное от невозможного. Вот что пишет о том же Шопенгауэре его биограф Ватсон:

"Образ жизни философ вел необыкновенно правильный. Если он признал что-нибудь разумным и ввел в свой домашний обиход, он уже не переставал придерживаться того с педантической строгостью. Бывают такие люди, которые не умеют извлекать пользы из своего опыта; но для Шопенгауэра всякий новый опыт, сделанный в каком бы то ни было направлении, становился руководящим началом в дальнейших его действиях, и он продолжал идти в данном направлении с железной последовательностью".

Разумеется, женщины, вино встречаются в этих жизнеописаниях как раритеты, и не иди речь о философах, даже и говорить здесь было бы не о чем. "Томас Гоббс был, даже в юности, весьма умерен, как в вине, так и в женщинах. Он ненавидел быть хорошим парнем, т. е. дринькать каждый день в компании, что, даже если не напиваться до бесчувствия, портит мозги". Кстати, если Гоббс пил, то пил опять же по своей особой методе. Когда он пил, он пил до упора, чтобы все это выблевать. Благодаря этому он не портил желудка и не засорял мозги.

Холостячество не обязательный, но весьма распространенное состояние среди философов. А если встречались среди них семейные люди, то жили они такой же размеренной без треволнений семейной жизнью.

У Гегеля, допустим, жена "отличалась домовитостью и строгостью нравов и обходилась также без прислуги, разве в случае беременности"; двое чисто одетых детей и сам неукоснительно аккуратный Гегель до мельчайших подробностей могли напомнить жизнь секретаря вюртембергской счетной палаты".

Поэтому неудивительно, что философы обладали отменным здоровьем и жили гораздо более, чем им того положено. Имеется в виду, что исходя из природных данных им надо бы было умереть еще в детстве, как Т. Мору, которого долго не крестили, не надеясь, что он выживет.

В этом месте хочется улыбнуться стандартной реакции обыкновенного человека: "'Доктор, как мне следует жить, чтобы сохранить здоровье? – 'Ну бросьте курить'. – 'А я и не курю'. – 'И пить'. – 'Я в жизни рюмки не брал'. – 'Ограничьте свои контакты с женщинами'. – 'Да я..' – 'Понятно'. – 'Но жить-то я буду?'– 'Конечно, будете. А зачем?'". Странность этого анекдота в том, что столько людей и курит, и пьет, и вовлечены во все треволнения жизни. И при этом болтаются в мире несчастные и неприкаянные, дерганые, в тягость самим себе в первую очередь, и все равно считают, что в том, что отнимает у них душевное равновесие, и состоит счастье. К этому можно сказать, что философы – это люди счастливые, наверное, потому что устроили свою жизнь исключительно по собственному произволу. В чем же счастье?

В одиночестве? "Философия – это альпийская вершина, к которой ведет лишь крутая тропинка, пролегающая по камням и терниям. Чем выше человек взбирается, тем становится пустыннее, и идти по этой тропинке может только человек вполне бесстрашный. Часто человек этот пробирается над пропастью, и он должен обладать здоровой головою, чтобы не подвергнуться головокружению," – как писал Шопенгауэр. Именно в этом. "Но зато мир, на который он взирает сверху, представляется ему гладким и ровным, пустыни и болота исчезают, неровности сглаживаются, диссонансы не доносятся до него, он окружен чистым воздухом и солнечным светом, между тем как у ног его расстилается глубокая мгла".

То что философы – люди счастливые указывает одно жизненное обстоятельство. Писатели – как известно, люди по большей части завистливые, мелочные, эгоистичные. Редко в этой среде встретишь доброжелательность, искреннее участие. А вот среди философов, вроде бы во всем родственным писателям, этого добра хоть отбавляй. Опять же я не имею в виду профессиональных философов, которые царапаются за свое место под академическим солнцем всеми имеющимися у них в распоряжении частями тела.

– Говорят, что философы люди неуживчивые и их никто не любит, – говорил перед смертью Юм. – Посмотрите на меня. Всю жизнь я писал книги, рассчитанные на то, чтобы злить людей. Но у меня нет врагов.

И немного помолчав добавил:

– Если, конечно, не считать всех вигов, всех тори.. и всех христиан.

 

г) фатализм

Это смиренное спокойствие перед неизбежным Ни в чем так не проявляется стойкость философа, как в его отношении к смерти. Тема эта неприятная – кому охота говорить о смерти? но без ее упоминания картина будет неполной. Вон Сенека накатал аж более 100 "Философских писем", где на разные лады муссировалась всего одна мысль, мысль о достойном уходе из жизни ("не настолько страшна смерть, ибо благодаря ей дается возможность ничего не бояться"), так что у читателя возникает стойкое убеждение, что философ старается убедить не столько других, сколько накачать себя.

А вот Юм особенно о смерти не распространялся. В последний день своей жизни он позвал к себе друзей. Они пили, разговаривали, много шутили. Всем запомнилась одна фраза философа: он Юм умирает так быстро, как могли бы пожелать его враги, и так весело, как могли бы пожелать его лучше друзья. Своей смертью Юм произвел в обществе настоящий фурор. Отчет о его последних днях опубликовал один из его друзей – Адам Смит. А поскольку Юм, как всем было известно, хотя он этого и старался не прокламировать, атеистом, то и умирать он должен был быть в муках и раскаянии, а не со спокойной душой. Особенно свирепствовал один профессор теологии, некто Харт: "Вы хотите убедить нас на примере Дэвида Юма, эсквайра, что атеизм, – обращается этот профессор к автору отчета о смерти Юма, – единственное подкрепление упавшего духа и подходящее противоядие против страха смерти… Не выйдет, господин доктор! Вместе с вашим покойным другом вы с гнусной нечестивостью сеете по всей стране безбожие! Но содрогайтесь перед гневом господним, доктор!"

Другое спокойствие, выявляющее философа – это равнодушие к бедности. Прежде чем приводить исторические примеры, я хочу обратить внимание, как это трудно выдержать напор материальных лишений в обыденной жизни. Допустим, философы, за редким исключением, люди неприхотливые. Эпикур в своем знаменитом Саде наслаждений – а наслаждение он считал главным в жизни – кормил своих друзей и учеников хлебов и водой. Один богатый афинянин, записавшийся к Эпикуру в ученики, чтобы научиться наслаждаться своими немерными богатствами спросил: "И ты думаешь, что такой пищей можно насытиться? "Да", – ответил Эпикур, – "и еще получать наслаждение. Не то легкое, мимолетное, которое нужно каждый раз испытывать заново, а неизменное и постоянное." Но у большинства философов есть жены и дети, а если жена тебе не просто говорит, а зудит каждый день: "То же мне профессор, доктор философских наук. У меня брат, скотник, зарабатывает больше". Профессор философии бежит к себе в университет, а там на очередном совете, ту же песню подхватывает ректор: "Наши философы (как, впрочем, филологи и математики) привыкли к захребетничеству. Ничего не делают для университета. Вон наши НПО (научно-производственные объединения) приносят хорошие деньги на развитие науки и образования, покупают за границей масляные радиаторы и выгодно перепродают (благо как НПО они освобождены от многих налогов), географы водят иностранных туристов, даже ботаники – и те пользу приносят. Какая в нашем ботсаду сауна, зал игровых автоматов! люди из соседних регионов приезжают и привозят неплохие деньги. Это я понимаю ученые. А вы кто? Какая от вас польза университету?" А после Ученого совета говорит: "Ты, конечно, профессор и доктор, я тебя уважаю, ты, говорят, даже на каких-то иностранных языках можешь читать. Но у меня лишних денег нет: беру авторучку и пиши заявление на перевод на полставки. Будет твоя философия приносить деньги, там посмотрим, может и вернем тебе полную ставку. А пока извини". Нужно быть истинным философом, чтобы в таких ситуациях сохранять спокойствие и невозмутимость духа.

Поэтому можно читать и восхищаться, Клеанфом, который был так беден, что не имел денег на бумагу и записывал свои рассуждения на черепках. Но нужно понимать, что у него были и родственники, и друзья, что создавало для него отнюдь не идиллическую картину.

И еще нужно упомянуть одно неизбежное зло, которое принимали философы с вошедшим в поговорку философским спокойствием – человеческую глупость.

Уже приговоренный к смерти болезнью Юм пишет своему другу (22 августа 1776, а умер Юм 25), какие доводы он мог бы привести Харону (по дргр мифам перевозчику людей в царство мертвых), чтобы получить право на отсрочку. Он мог бы попросить у него отсрочки только на то, чтобы закончить поправки к новому изданию своих сочинений и посмотреть, как публика примет его. Но Харон откажет, заявив, что поправкам конца не будет. Тогда Юм попросит его: "Подожди немного, добрый Харон! Я старался открыть глаза людям, и если я проживу еще несколько лет, я, может быть, с удовлетворением увижу падение некоторых господствующих суеверий!" После этого Харон окончательно потеряет терпение и рявкнет: "Ах ты, бездельник! Да этого не случится и за сотни лет. Полезай сию секунду в ладью, негодяй!"

Смирение к человеческой глупости вело к равнодушии к славе. "Того, кто написал великое, бессмертное произведение, прием, оказанный этому произведению публикой, и суждения о нем критики так же мало способны огорчить или взволновать, как, например, брань и оскорбления сумасшедших способны оскорбить психически здорового человека, расхаживающего по больнице для умалишенных, предполагая, конечно, что человек этот имеет надлежащее понятие о том, где именно он находится" (Шопенгауэр). Правда, в конце жизни он радовался, что его труды читают не только профессора философии, но и простые читатели.

Так рождается особый философский вгляд на мир: убеждение, что в этом мире невозможно что-либо изменить. Эта удивительная и поистине редкая черта. Чаще всего это пессимизм, но не пессимизм уставших и разочаровавшихся, которых на нашей планете чуть ли не каждый второй, а пессимизм в принципе. Так Шеллинг, всего 25-ти лет от роду, вполне преуспевающий профессор и с материальным достатком, уже смотрит на мир сквозь тусклые очки какого-то высшего презрения к действительности, равнодушия и пренебрежения к ней.

Но не реже философы оптимисты, и именно потому что в мире все хорошо. "Все к лучшему в этом лучшем из миров". Наглядным жизненным воплощением такой философии был Гегель. В 1800-е гг он голодает, французы бомбардируют Йену, нищета растет, "отечество перестало существовать", а Гегель пишет свою "Феноменологию духа", где буквально заходится в философском восторге.

Из этого состояния его не могли выбить никакие личные неурядицы. Типа, французы, размещенные на постой в его квартире, вели себя так, как и положено вести себя солдатам в отданной им на разграбление стране, ворвались в его квартиру и производили в ней всяческие безобразия, рвали бумаги, обливали чернилами стены, плевали, куда приходилось, и не оставляли в покое даже самого хозяина, подшучивая над его длинным носом и другими "eigenheiten", то есть особенностями. "Я пожалуюсь на вас императору", – попытался урезонить их герр профессор. "Заткнись грязная немецкая свинья, и скажи спасибо, что ты еще пока жив". И Гегель строчит в эти дни: "весь беспредельный прекрасный мир есть не что иное, как дыхание единой, вечной идеи, проявляющейся в бесчисленных формах как великое зрелище абсолютного единства в бесконечном разнообразии". Кстати во время этого постоя он лишился многих других своих прекрасных мыслей, ибо солдаты использовали страницы его рукописей на цигарки.

Разница между философом и обыкновенным человеком определяется тем, что для последнего его позиция вытекает из того места, куда его поставила жизнь, а для философа – его принципами. Для сравнения с Гегелем приведем позицию нашего Белинского: "Судьба личности важнее судеб всего мира. Мне говорят: 'Развивай все сокровища своего духа для свободного самонаслаждения духом; плачь, дабы утешиться; скорби, дабы возрадоваться; стремись к совершенству, лезь на верхнюю ступень лестницы развития, а споткнешься – падай, черт с тобою, таковский и был сукин сын!' Благодарю покорно, Егор Феодорович Гегель: говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть – это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии".

 

д) философ в миру

"Философ – это не профессия, это призвание". Пожалуй – не для одной другой профессии это максима не имеет такого буквального, обязательного характера. Ученых можно найти только среди профессионалов, писателей – 50 на 50. Среди профессиональных философов – философов нет. Поэтому в обычной жизни, чтобы заниматься философией, как говорил Сократ, достаточно жениться: "Женись во что бы то ни стало, и ты будешь либо счастливым человеком – и станешь исключением, либо нет – и станешь философом". К этому мы добавим, что философы – это чаще всего

 

а) богатые люди

б) приживальщики

в) чиновники – синекурщики

 

Типичный пример такого богача-философа, которым ничего не надо, потому что у них все есть, но для которых это стимул не к прожиганию жизни, а к тому, чтобы наполнить еще хоть чем-то достойным, представляет граф Шефтсбери. Правда, трудно сказать его отврат от кутежей, амурных приключений, охоты и пр. развлечений объяснялся его философскими склонностями, ибо как раз его философские склонности были порождены тем, что будучи больным с рождения он не мог предаться разнузданному образу жизни, характерному для богатой и родовитой английской молодежи. По крайней мере, политикой он интересовался, и очень, и даже был деятельным членом палаты лордов. Король Вильгельм III весьма ценил его и предложил ему высокий пост государственного секретаря, от которого Шефтсбери как раз отказался из-за болезни.

Свой намеренный досуг граф посвятил философии. У него было куча друзей в этой сфере, приписанных к нему чуть ли не с рождения (философ Локк, друг его деда был его воспитателем с детства), к которым он добавил много новых.

Он выстроил у себя в поместье для занятий философией специальное здание: нечто вроде гостиницы с богатой библиотекой и кабинетами, где гостившие философы могли работать и обсуждать общие проблемы. Писал он много, но практически ничего не публиковал: его первый труд был напечатан Толандом без его разрешения, на что он ему попенял и в дальнейшем уже к печати не обращался (за исключением публицистики: в этой сфере он был весьма деятелен). И лишь чувствуя приближение смерти, он взялся за публикацию своих трудов.

Или другой пример. Гельвеций, богатый откупщик, вдруг в 36 лет отказался от откупов, чем вызвал всеобщее изумление. И заперся у себя в поместье, чтобы через несколько лет выдать в свет свое творение "Об уме", которое принесло ему скандальную славу быть сожженной палачом. Однако заметим, на сотни откупщиков, финансистов, всякого рода воров, которые завоевали себе место у распила бюджета, таких как Гельвеций – единицы. Недаром тогдашний министр финансов, узнав о решении Гельвеция, воскликнул: "А говорят еще, что все откупщики ненасытны".

Еще больше известных философов (ибо многие неизвестные может потому и неизвестные, что им не повезло так устроиться в жизни) состояло под богатым покровительством. Ничего хорошего для характеристики философа такая черта не дает, но из песни слова не выкинешь. Так Томас Гоббс после получения им степени бакалавра получил место преподавателя при богатом наследнике. Он стал у того чем-то навроде пажа: сопровождал того на охоте и в пьянках, причем ему был доверен кошелек богатого лоботряса. Самое удивительное, что свое место Томас Гоббс сохранил до самой старости – а умер он в 91 год – причем наследника сменил того наследник, а того уже его внук, и при всех Гоббс жил в качестве приживальщика, имея все необходимое для жизни и не имея никаких обязанностей.

Не удивительно, что свой первый труд он написал в возрасте 50 лет, да и то понуждаемый политической борьбой, а не своими занятиями, потому что до этого он усиленно перекладывал "Начала" Эвклида латинскими гекзаметрами. Стадию домашнего репетитора прошли практически все философы (кто не сам был богат), которых новое время отрядило в портретную галерею кафедр философии: Локк, Беркли, Юм, Кант, Гегель. Но только не Фейербах. А Фейербах удачно женился и жена позволяла ему бездельничать на свои средства, то есть заниматься философией. Правда, ее средства оказались не безграничны и умер философ в бедности.

А вот Юм, закончив свою репетиторскую практику попал в синекурщики. Он стал библиотекарем Эдинбургского общества правоведов. Для философии это ничего не дало, ибо к этому времени мыслить Юм уже утомился. Зато он написал "Историю Англии", каковой и прославился и слава которой уже вызвала интерес и к его философским произведениям.

Резюмируя сказанное, заметим, что с точки зрения организации философии, все эти способы не самые продуктивные. Многие чиновники получали и получают деньги только за то, что протирают штаны, а философов, писателей, ученых и прочих людей, которые дармовщинку использовали в благородных целях, единицы. Но, во-первых, слишком уж большая продуктивность философии и не нужна, а во-вторых, ничего лучшего по части материальной поддержки философии человечество не придумало, и, наверное, не придумает.

Я не ввел в список возможных жизненных позиций философа академическую карьеру. О невозможности философа вписаться в академическую среду ходит множество легенд, анекдотов и реальных случаев. Пытался прописаться на кафедре философии Шопенгауэр, и хотя университетская слава открыла ему туда дорогу, но более года выдержать чтения лекций он не смог. Коллеги его ненавидели, а студенты устроили настоящую обструкцию. В отместку за свои страдания Шопенгауэр написал очень язвительную, где-то даже с перехлестом статью "Об университетской философии", где на всякие лады вертел мысль, что в университетах философии не может быть по определению.

Но, пожалуй, более показателен пример Канта. Этот старался со всеми жить дружно, и потому и со своими университетскими коллегами сохранял хорошие отношения и в течение практически всей жизни читал лекции по философии. Только философия эта была не кантовская, а вольфианская. Людям старшего поколения, чтобы было понятно, о чем речь, это как будучи убежденным религиозником, читать курс марксистко-ленинской философии. Не к ночи будет помянуто, но многие преподаватели философии, как и в советские времена, так и сейчас грешили именно этим, за что в их огород камень как-то не бросается: жить-то надо, и если не хочешь быть марксистом-ленинцем, путь в дворники тебе открыт всегда.

Если уж мы вспомнили о Канте, не худо опять посочувствовать нашим штатным философам. Чтобы иметь право быть профессором, Кант спроворил три диссертации в течение полутора лет. Никакой ценности эти диссертации не представляли. Даже самые яростные его биографы отступаются от этого материала, пожимая плечами: "Набор ничего не значащих метафизических вольфианских штампов". Разумеется, знал это Кант, знали и те, кто присуждал ему степень. Знали и рассматривали все эти защиты, как чистую формальность. Сейчас же соискателю приходится убивать годы на защиту научного мусора, и когда он наконец получит корочки, ушло не только время, но и "креативная мощь".

Не могу не привести два разительных примера из жизни. Один – это про математика. После окончания университета он сразу же приступил к кандидатской диссертации, но на свою беду уверовал, что у него есть что сказать в науке по существу, чтобы пережевывать уже на тысячи ладов пережеванное. Его защита растянулась на 15 лет (и это при том, что все коллеги были на его стороне и помогали ему как могли, даже глава диссертационного совета после защиты сказал: "За все годы – это единственная диссертация, которая называться настоящей научной работой"). Его быстренько назначили завкафедрой, а тут уже потребовалась докторская диссертация. Годы борьбы полностью вымотали его, и он пошел проторенным путем компиляций и плагиата, и получил своего доктора.

Другой пример как раз из области философии. Но там соискатель через законные 4-5 лет вымучив усердием и послушанием кандидатскую степень, взвился на дыбы, когда настала пора становится доктором. Ну правильно, время уходит, а что ты сделал. И он те же 10-15 лет вымучивал докторскую, где пытался отстоять свое видение и свои идеи. Не знаю, как завершилась и завершилась ли вообще его эпопея.

И все же соглашаясь, что философов в университетах и разных там НИИ быть не может, не следует забывать, что именно благодаря университетам, издательствам, разным там комментаторам люди знают, что есть такая область философия, читают классиков и вдохновляются, кто может и хочет, ими.

Чтение и образование

а) философы изучали совершенно разные науки

Как и писатели, философы интересовались совершенно разными, не поддающимися систематизации знаниями или искусствами. Гоббс с детства пристрастился к классикам, под которыми следует понимать античных авторов. Уже в 40 лет он познакомился с Эвклидом, и отложив все другие дела, он разбирался в тонкостях геометрии, которую в наше время проходят в средней школе. Как проходят – это отдельный вопрос, но, очевидно, современные школьники намного умнее гениев прошлого, потому что даже Галилей уже после 20 лет с трудом осваивал "Начала", оставив массу записей и конспектов, где вопросов больше, чем ответов. Возвращаясь к Гоббсу, обратим внимание, что в 40 лет он еще не был философом, и все еще проходил образовательную стадию.

Несколько позже Гоббс обратился к химии и анатомии. И опять же не распыляясь мыслью по древу, химии он учился у ученого-химика, а анатомии по книге А. Везалия, не отвлекаясь на другие источники, но уж Везалия вкупе с сеансами в трупорезке он освоил досконально.

Такой же страстью, если об этом чувстве вообще можно говорить по отношению к Гегелю, обладал к разным наукам немецкий философ. Студентом он старался изучить все, и если не знать все, то охватить знанием хотя бы принципы всех наук и искусств.

 

б) философы читают очень мало, но зато вдумчиво

Хотя философы интересовались совершенно разными, не поддающимися систематизации знаниями, но часто встречающаяся в биографиях писателей фраза: "в детстве и юности такой-то много и беспорядочно читал" – это не про них. Про философов можно только уточнить "во все время жизни". Так из всех классиков Т. Гоббс выбрал Фукидида и Цезаря, которых читал очень усердно. Причем читал и перечитывал. Цезаря он постоянно носил в боковом кармане, а Фукидида переводил с греческого на.. латинский (английский он считал недостойным для ученого человека языком).

"Шопенгауэр знал много, но не многое. Ни начитанность, ни познания его не поражали своею обширностью. Он с юности привык ограничивать свои ученые занятия изучением сравнительно немногих, но зато капитальных сочинений. Так, например, он почти вовсе не следил за современной ему литературой во всех ее разветвлениях; но зато если он что читал, то читал это обстоятельно, внимательно и вполне овладевал своим предметом. Уже одно то обстоятельство, что он читал довольно медленно, показывает, что он не в состоянии был прочесть сравнительно много".

И опять же всему Шопенгауэр предпочитал латинских и греческих авторов.

Такое пристрастие практически всех философов к древним объясняется, как нам кажется, не только тем, что за 2 тысячелетия западная мысль ничего нового не придумала. Все, по крайней мере, в зародыше уже содержится у антиков. Также важно, что у антиков все впервые, все с самого начала. Попробуйте читать Канта, его "Критику чистого разума", и вас, если вы не подготовлены (а если подготовлены, то это еще хуже, ибо это значит, что в вас уже успели напихать предвзятые представления), постигнет крупный облом. Уже с первых фраз вы встанете в тупик. Непонятно о чем и для чего он пишет. Нужно ему на слово поверить, что "время и пространство – это всего лишь формы наших чувственных впечатлений". Да и рад бы поверить. Но как? Если ты не можешь даже понять, о чем речь.

Но если ты читал рассуждения Августина о времени, то кантовская мысль покажется тебе, неважно правильной или нет, но само собой разумеющейся, даже банальной. А Августин не отталкивается ни от кого, он начинает с нуля, с тех представлений, которые есть у каждого человека, грамотного или не очень, философски образованного или вообще ничего не читавшего по философии, от представлений о времени, которые есть у тебя и есть у меня. "Время существует вечно, оно единое настоящее; но как может существовать настоящее иначе, чем из ряда преходящих моментов.. Настоящее вот оно есть, и его сразу же нет", – разве такие мысли не приходят каждому из нас в голову? А отсюда у Августина следует, что настоящее существует только в человеческом сознании. С выводом Августина о времени можно не соглашаться, а с постановкой проблемы – нет.

Получается, что в философии мимо Канта можно пройти, а мимо Августина нет, как и мимо Платона, Аристотеля, Эпикура, независимо от того, принимаешь ты этих философов или нет, соглашаешься с их мыслями или совсем наоборот.

 

в) они как огня чурались систематического философского образования

Вот еще один парадокс. Философия – старейшая.. Старейшая – что? Кто говорит, наука, кто – отрасль знания, кто сфера чего-то там человеческого.. В любом случае она старейшая. И тем не менее никакого систематического философского образования не существует. В советские времена был темный и невразумительный курс марксистско-ленинской философии, в котором была сделана попытка элементарно изложить "Диалектику природы", в католических университетах сейчас преподают summ'ы Ф. Аквинского, возможно, более толковые чем "Курс марксистско-ленинской философии", потому что Маркс и Энгельс философских систем не строили, а Фома именно этим и занимался. А до XIX века под видом философии преподавалась логика Аристотеля.

И возможно, именно потому что философского систематического образования как не было, так и нет, а, скорее всего, и в принципе быть не может, ибо как раз в принципах-то великие философы и расходятся, академическое образование всеми философами единогласно осуждалось и осмеивалось.

Например, не очень увлекался логикой, которая тогда как раз и была философией, в университете Томас Гоббс. Правда, овладел ею основательно, считаясь одним из лучших диспутантов. Еще более решительно и гневно клеймил университетскую философию его предшественник Ф. Бэкон и в проекте реформирования университетов, который он разрабатывал будучи лордом-канцлером философии даже нет места в системе высшего образования. Всегда клеймил свои университетские годы Гегель, правда, будучи сам профессором философии, только в частных беседах. С университетским философским образованием Гегеля вообще выходит забавная история. В Тюбингене, где он учился на кафедрах царил схоластический раж пиетизма: шаг в сторону рассматривался как побег. Однако либеральные тенденции уже пустили там глубокие корни. С запоем читался и изучался, разумеется, в свободное от обязательных занятий время, Кант. Студенты часто где-нибудь в пивной или у кого-нибудь в доме устраивали по Канту жаркие диспуты и доклады, в которых на равных с ними участвовали.. их же профессора. Наверное, такое возможно только в Германии, когда профессора читают, а студенты изучают в учебное время то, что им положено официально, а в свободное – то, что им интересно. Так что если официальная философия и вызывала у Гегеля отврат, то проведенное в университете время он никак не мог считать потерянным для себя как философа.

 

г) философ идет не от философии, а от философа

Если нет систематического философского образования, то нет и систематической философии. Вернее их несколько. Каждый крупный философ – это философская система, но система в самой себе законченная и исключающая другие философские системы: есть картезианская философия, есть кантианство, есть платонизм, есть схоластика или аристотелизм, но философии вообще нет, хотя, конечно, историческая и генетическая связь между разными философскими системами просматривается и очень даже деятельно изучается. Только вот никакого толку от таких изучений нет.

Поэтому философы редко изучали философию вообще, а ограничивали себя чтением какого-нибудь одного философа. Но чтением тщательным, вплоть до запятой и до выходных данных. (Заметим, что все эти "Истории философии" и "Философские словари" вещь вовсе не бесполезная: да нужно сосредоточиться на одном философе, но ведь еще нужно выбрать, а для этого приходится тыкаться в разных направлениях, если обстоятельства не ограничивают выбор принудительно).

Для многих таким единственным философом на всю жизнь был Платон. Постоянно таскал "Диалоги" в своем кармане Беркли. И даже когда больше года путешествовал по Италии, решив для поправления здоровья вообще отказаться от книг, томик Платона все же сунул себе в карман, и все кто встречал его в Италии наблюдали одну и ту же картину: Беркли "любовался" красотами Везувия или Рима спиной, уткнув нос в томик Платона. Спиноза хорошо знал философии Декарта, но и как и для Гоббса, настольной книгой для него были "Начала" Евклида. Кант, это не мое мнение, хорошо знал Аристотеля и буквально по буквам разобрал Юма, а вот Декарта, хотя и постоянно на него ссылается знал, похоже, понаслышке.

Вообще многочисленные ссылки на предшественников не должны вводить в заблуждение: чаще всего они лишь дань господствовавшим представлениям и обязательному цитированию, чем продукт изучения. Впрочем, судить о том, кем вдохновлялся тот или иной философ следует по свидетельствам современников, каким бы ненадежным источником они ни были, а не по текстам. Тот же Кант лишь вскользь упоминает Беркли и совсем умалчивает об Августине, хотя даже начинающим комментаторам ясно, что без глубокой проработки обоих дело не обошлось. Напротив, Платона, которому он без конца отпускает реверансы, Кант, похоже, проглядел (опять: так полагают комментаторы).

На образовательном процессе философа сильно сказывается одна особенность философии, как сферы человеческого духа. Все цельные философские системы загерметезированы в себе и не допускают никакого развития. В искусстве и науке не так. Бор продолжил свой поиск там, где остановился Резерфорд, современные физики там, где остановился Бор. Пушкинским стихом до сих пор жива вся русская поэзия: речь идет не об эпигонах, а о живых, обладающим собственным поэтическим видением авторах. Некрасов, Лермонтов, даже Есенин – все они движутся по пушкинским рельсам, но назвать их эпигонами – язык не повернется.

Иное дело философия. Ни Канта, ни Аристотеля, ни Гегеля развивать некуда. Именно поэтому аристотелевская философия, став обязательной, на века затормозила развитие мысли, то же, похоже, сейчас происходит и с Кантом. Совершенно загипсовалась марксистская философия. Поэтому изучение того или иного прошлого философа – это для нового философа лишь способ напитаться понятийным аппаратом, заложить фундамент для своих идей. Гораздо более продуктивным оказывается изучение философов, не создавших своих систем, а лишь поставивших проблемы. Как Ансельм Кентерберийский. Его доказательство божия бытия – "бог есть потому что мы думаем о нем" – сразу же было отвергнуто богословами как негодное. Но философы вот уже 1000 лет спорят по этому вопросу и не могут прийти к согласию. Одни на стороне Ансельма (Декарт, Гегель, да по сути и все современные философы), другие против (Кант, материалисты), но это проблема, похоже, перешла в разряд вечных и неразрешимых. Отталкиваясь от нее еще поколения философов, хотя скорее всего и не разрешить ее, будут находить импульс в исследовании этой проблемы.

Настоящий философ начинается не с преклонения, а с отвержения. Бэкон, как хирург отсек всю аристотелевскую философию, которую, похоже, и не очень-то знал. Но его пафос, воспринятый современной наукой ("природа изучается не размышлением, а опытом"), дал мощный импульс его собственному творчеству. Не исключено, что новым импульсом для философии может стать как раз отталкивание от Бэкона: "природу можно понять размышляя, а не ставя над ней опыты". Это тем более вероятно, что разламывая природу все дальше и дальше, чтобы понять, из чего там все состоит, наука явно уперлась в тупик.

Маркс начал с резкого отрицания Гегеля, обозвал его философским шарлатаном. Сам он, правда, не стал крупным философом, ударившись в политику и политэкономию, но его посыл "Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его" – мощен и до сих пор еще по-настоящему не раскрыт, потому что все философы до него пытались объяснить, какие проблемы встают перед человеком на пути познания мира, но не на пути действия в нем.

Беркли читал, конечно, без конца Платона, но отправным творческим стимулом для него стала критика Локка и Ньютона, как для Канта Лейбница-Вольфа, которых он не столько изучал, сколько отвергал с порога. Лейбниц все объясняет, говорил Кант, но ничего не дает для ума.

Творческий метод

Творческий процесс философов распадается на две большие стадии: обязательную и факультативную. Иначе их можно определить как аналитическую и конструктивную.

 

Аналитическая стадия

Созерцательно-размышлятельный характер поиска

Склонность к размышлению – это главное, что отличает философа от других людей. Можно сказать, что это отличительная черта, записывающая человека в философы, непреодолимый водораздел между ним и остальным человечеством. Элемент мыслительной деятельности присутствует в любом занятии: в подметании улиц, печении пирожков, игре на баяне, а тем более в деятельности инженера, писателя, ученого. Но в строгом смысле слова никто из них не мыслит.

Умственные усилия этих людей, порой громадные, и вызывающие восхищение, носят чисто прикладной характер, направлены на достижение результата, хотя и не всегда этот результат выражается в денежном эквиваленте. Смешно обвинять Коперника в меркантильности, когда он не только не получал от своих занятий астрономией никаких дивидендов, ни денежных, ни карьерных, а наоборот тратил на свои наблюдения все имевшиеся у него после вычета на поддержание необходимых жизненных потребностей средства.

Ученый тот, когда приходит эврика, сразу бежит в лабораторию, хватается за инструменты и начинает ее проверять. Резерфорд, узнав об опытах Беккереля и Кюри, стал не размышлять о них, а первым делом все до одного их перепроверил. Ему иногда приходилось закрывать лабораторию и силой выгонять оттуда сотрудников, да и себе самому давать укорот, чтобы не давать волю рукам, а хоть немного подумать, что они там наэкспрементировали. Но эти размышления вовсе были не мышлением, а попыткой свести концы с концами, объяснить, что же они наблюдали, почему электроны прошивают самый толстый слой металла как пуля бумажный лист, а некоторые при этом летят назад, рождая, как говорил Резерфорд, такое ощущение, будто ты посылаешь в папиросную бумагу артиллерийский снаряд, а он летит обратно.

Очень много размышлял Бор, но не вообще, а всегда конкретно: почему атом излучает энергию всегда квантами, почему при получении энергии извне одни атомы возбуждаются, а другие нет и т. д. А размышлять вообще? В юности Бор увлекался Кьеркегором, но однажды в возрасте 25 лет, читая его и не очень понимая, вдруг, по воспоминаниям жены, захлопнул книгу, и больше уже не возвращался ни к этому философу, ни к философии вообще. "Как жаль что столько искусства и столько поэтического гения было растрачено на выражение таких безумных идей!" – сказал он однажды уже в старости о Кьеркегоре своему ученику.

А философы размышляют вообще. Как-то Гегель обмолвился, что он всегда хотел "из изображения своего внутреннего мира своего постоянного собеседника". Ксенократ, ученик Платона, ежедневно целый час уделял молчанию.

В средние века и древности, когда бумаги не было, а папирус или пергамент были вещами не дешевыми, сама жизнь заставляла людей мыслящих больше полагаться на память и умственные действия. Фома Аквинский даже составил 4 необходимых правила для запоминания предмета:

"Существуют четыре вещи, которые помогают человеку запомнить необходимое:

Во-первых, пусть он представит себе то, что собирается запомнить, в определенном порядке.
Во-вторых, пусть он твердо держится предмета своей речи.
В-третьих, пусть он сведет предмет речи к необычным подобиям.
В-четвертых, пусть он почаще повторяет свою речь и размышляет о ней"

К сожалению, эти 4 правила, хорошо известные современной психологии, трактуются исключительно как мнемонические. Совершенно не принимая во внимание, что у мыслительного процесса есть свои совершенно необходимые технология и техника.

Вот как разъясняет одно из правил Фомы его ученик:

"Легче запоминаются те вещи, которые упорядочены, а находящиеся в беспорядке мы запоминаем плохо. Следовательно, те вещи, которые человек желает запомнить, побуждают его привести их в порядок. Необходимо поразмыслить, в каком порядке следует расставить те вещи, которые нужно удержать в памяти, так, чтобы в памяти от одной из них можно было переходить к другой".

Задача из чисто технической становится философской: человек думает не только, как легче запомнить вещи, но и ту систему, которая их объединяет. Другими словами, какое место каждая вещь занимает в окружающем нас мире.

Кондорсе несколько месяцев скрывался от охотившихся за ним якобинцев, а потом вышел из убежища и сдался властям. Это произошло, когда у него кончились книги и бумага. И, кажется, невозможность заполнить ничем образовавшуюся пустоту внутреннего мира была главной причиной его трагедии. Это драма человека: он не умеет быть наедине с самим собой. У настоящего философа такой драмы нет.

 

Абстрактность построений

Кифа Мокиевич был серьезно озадачен проблемой, если бы слонихи откладывали яйца, как бы из них вылуплялись слонята? Чай, специальную пушку нужно было придумывать, чтобы разбить скорлупу. Аристотель, как гласит легенда, умер от огорчения, потому что никак не мог разгадать тайну морских приливов: сидел на берегу моря и гадал, гадал. Вот тайну почему, одни тела падают вниз, как камень, а другие как дым поднимаются вверх, он таким размышлением отгадал. Потому что каждое тело стремится к своему естественному месту: у тяжелых оно внизу, а у легких вверху.

Если этот пример продолжить, то он хорошо иллюстрирует разность между философом и ученым. Галилей, размышлял об этом же, но недолго. Он накачал кожаный шар воздухом, и тот начал подниматься вверх. "Вот," – сказал он. – "Кожа тянет шар вниз, а воздух поднимает его вверх". Поэтому он накачал еще больше воздуха в шар, предполагая, что если воздух тянет его вверх, что чем больше будет там воздуха, тем легче он взлетит. А шар, естественно рухнул вместе с гипотезой Аристотеля вниз. Проблему решили не размышления, а опыт, которому, если и предшествовали размышления, то не по линии, "почему?" а по линии "как проверить?"

Но другие философы стали, подобно Аристотелю задумываться, а почему тела обладают тяжестью? И если все тела ею обладают и потому притягиваются друг к другу, то поскольку вселенная бесконечна, то и тел в нем бесконечное множество, а значит и сила притяжения должна быть бесконечной, то есть все должно сжаться до одного большого комка, чего однако не происходит. И чем дальше думали философы, и чем больше ставили опытов ученые, тем проблема все более и более запутывалась, и сейчас она находится в таком же состоянии непонятности, как и перед тем, как Аристотель начал размышлять над ней.

 

Поиск первопричин

Люди художественной натуры не склонны зацикливаться на нескольких, даже самых важных вещах. Их привлекает в этом мире многообразие и разнообразие. И если этого они не находят в реальности, то выдумывают собственный мир. Напротив, философский склад ума предполагает поиск первоначал, стремление за внешней пестротой отыскать единство и первопричины. Иногда это доходит до смешного. В детстве Гегеля ударил какой-то пацан. Гегель, несколько постарше, ему было около 15, поймал того и серьезно спросил: "Почему вы меня ударили?" – "Так", – отвечал тот, совершенно сбитый с толку подобным философским отношением к делу. "Я хочу, чтобы вы мне объяснили", – продолжал Гегель. Мальчик объяснил, что ему было скучно и что под руку никто в данную минуту, кроме Гегеля, не подвернулся. "А разве, ударив, веселее?" – настаивал Гегель.

Философу, кажется, важнее всего понять этот мир, а если мир будет понят, остальное не имеет значения. По наблюдениям Гайма, биографа Гегеля, великий немецкий философ упорно доискивался ответа на вопросы "почему", как в устройстве мироздания, так и в повседневной жизни. Так, например, в молодости он пишет даже целые трактаты о местном праве и о податной системе Берна. Рассмтрев вопрос со всех сторон, и отыскав на свои "почему" десяток остроумнейших объяснений, он на этом тут же останавливается. Трактат о необходимости выборной системы Гегель заканчивает словами: "Главное дело в том, чтобы предоставить право выбора сословию лиц независимых, просвещенных и честных. Но я не могу понять, какой род выборов может доставить такое собрание людей". Другими словами, будет хорошо, если будет так, а как сделать так, чтобы было так, он даже не может себе представить. И тем не менее на этом пункте с чистой совестью ставит точку. "Повсюду Гегель выказывает удивительную теоретическую мощь и удивительное практическое бессилие". (Гайм, но уже по поводу всего творчества Гегеля).

 

Технология мыслительного процесса

К сожалению, технология мыслительного процесса остается весьма интимной вещью, наблюдаемой только со стороны.

Гоббс, например, обычно размышлял в саду, в беседке. Он говорил, что он привык обдумывать идеи при созерцаниях и исследованиях, взявши себе за правило, глубоко и всесторонне обдумывать не более одной мысли за раз (на это у него уходила примерно неделя, иногда две).

Пытался описать эту технологию и Шопенгауэр:

"Когда какая-нибудь мысль возникает в мозгу моем в неясной форме и рисуется передо мной в туманных очертаниях, то мною овладевает непреодолимое желание схватить ее; я бросаю все и преследую эту мысль, как охотник дичь, по всем извилинам, стараюсь заступить ей дорогу, пока не схвачу ее, не одолею и не изложу на бумаге. Но иногда случается, что мысль все же ускользнет от меня; тогда мне приходится терпеливо ждать, пока какой-нибудь другой случай снова не подымет ее с места. Если при подобной погоне за мыслью мне помешает какой-нибудь внешний шум, то я испытываю чисто физическое страдание".

А вот как объясняет Шопенгауэр абстрактность мыслительного процесса у философа:

"Мои философские положения возникли во мне без всякого моего содействия, в такие моменты, когда всякое хотение во мне точно засыпало, и разум, без всякого преднамеренного направления его в ту или другую сторону, схватывал впечатления действительного мира и заставлял их идти параллельно с мышлением, опять-таки без всякого содействия моей воли. Но вместе с волей исчезает и всякая индивидуализация".

Вот еще яркий пример философского подхода к исследованиям: искать в цепи причин первопричину методом обратной дедукции, или говоря проще, идти от конца в начало, не искать или предвидеть результат, что важно для ученого, а идти от результатов к действиям, от действий к причинам. Будучи в лордовой библиотеке, Гоббс увидел на столе открытую книгу, которой оказались "Начала" Евклида, и как раз на 42 положении первой книги. Он прочитал это положение. "Черт", – сказал он, – "это невозможно". Тогда Гоббс читает "демонстрацию" положения – разъяснение, которая отсылает читателя к предыдущему изложению. Его Гоббс также пытается читать.

Но и этого он не понимает, и продолжает читать так вспять, пока не доходит до самого начала "Начал" и не убеждается в истинности 42 положения. После этого он буквально влюбился в геометрию.

 

Конструктивная стадия

Про конструктивную стадию особенно говорить нечего. Раньше нами написана большая работа "Творческий процесс у писателя", где рассмотрено в подробности, как работает писатель. Работа философа на этой стадии ничем существенным не отличается от работы писателя или ученого, или политика – все авторы в этом отношении одинаковы. Все-таки на одну деталь, характерную для философов, хотя и писатели и ученые определенного типа здесь задействованы, все же стоит обратить внимание, а именно на

Сведение всего к системе

Философ – это человек, одержимый страстью к универсальному. "Весь беспредельный прекрасный Божий мир – есть не что иное, как дыхание единой вечной идеи, проявляющееся в бесчисленных формах, как великое зрелище абсолютного единства в бесконечном разнообразии", – вот так даже такой сухой педант как Гегель поднимался до поэзии. Или, когда он успокаивался, он говорил так: "Философия должна указать ограничениям их границы и их необходимость в связи с целым".

То что все можно уложить в систему, это скорее внутреннее убеждение, исходная посылка размышлений философа, чем вывод из этих размышлений. Гегель – и в этом особенность его гения – никогда не мог выразить только мелькнувшей мысли; чтобы сделать это, он предварительно должен был найти ей место во всей системе, связать ее с мириадой других мыслей, пишет о Гегеле в частной переписке Шеллинг, с которым они были очень дружны и даже жили на одной квартире в Йене, где Гегель начинал свою профессорскую карьеру.

Сам Шеллинг был совсем другим. Он работал порывами, свободно отдаваясь стремлению своего творческого духа, не особенно боясь противоречий, не особенно заботясь о том, чтобы придать цельность и строгую форму своей системе. Заметим, что такой стиль мышления нетипичен для философа, и скорее присущ писателю. Впрочем, наши современники давно уже отказывают Шеллингу в звании философа, и лишь по традиции эта имя торчит в философских словарях, потому что хотя ему там и не место, но поместить в другую рубрику этот яркий и самобытный ум никак не удается.

А уж если система найдена ли, изобретена, доверие к ней у философа ничем поколебать невозможно. "Герр Гегель", – как-то задал ему вопрос один из студентов, – "говорят, ваша система не согласуется с природой". – "Тем хуже для природы", – якобы ответил Гегель. Можно все это посчитать за шутку. Но свою университетскую карьеру Гегель начал с доклада "De orbitis planetarum", где, отвергая Коперника и Ньютона, обращается для своих астрономических соображений к гипотезе Платона. Якобы расстояния между планетами определяются рядом чисел: 1, 2, 3, 4, 9, 16, 28.. Как раз в это время между третьей и четвертой планетами, т. е. Землей и Марсом, где по идеям Гегеля должно было быть пустое место, была открыта еще одна маленькая планета Церера (правда, потом ее отнесли к астероидам, и только в наше время – в 2006 – астрономы все же решили, что Церера входит в особый класс астрономических объектов: "карликовые планеты"). На что Гегель пренебрежительно отозвался: "Вместо того чтобы смотреть в телескопы, астрономам нужно научиться глядеть в суть вещей".

 

И все же многие философы совсем не заострялись на конструктивной стадии. Именно поэтому история человечества знает гораздо меньше философов, чем их было на самом деле. Даже великие не раскрылись до конца. Фома Аквинский в один день вдруг перестал писать, а ему еще не было 50. "Почему", – спросил секретарь, которому он диктовал. "Все что я написал и смогу написать – это соломинка по сравнению с тем, что я вижу", – ответил тот.

Вот это и есть итог философской мудрости и пути философа.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.