Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
  • платные знакомства с девушками.
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 92 (март 2013)» Поэзия» Гейм, Шекспир, Бродский (переводы)

Гейм, Шекспир, Бродский (переводы)

Матросов Константин 

 

Георг Гейм

 

UMBRA VITAE 

Die Menschen stehen vorwärts in den Straßen
Und sehen auf die großen Himmelszeichen,
Wo die Kometen mit den Feuernasen
Um die gezackten Türme drohend schleichen.


Und alle Dächer sind voll Sternedeuter,
Die in den Himmel stecken große Röhren.
Und Zaubrer, wachsend aus den Bodenlöchern,
In Dunkel schräg, die einen Stern beschwören.


Krankheit und Mißwachs durch die Tore kriechen
In schwarzen Tüchern. Und die Betten tragen
Das Wälzen und das Jammern vieler Siechen,
Und welche rennen mit den Totenschragen1.


Selbstmörder gehen nachts in großen Horden,
Die suchen vor sich ihr verlornes Wesen,
Gebückt in Süd und West, und Ost und Norden,
Den Staub zerfegend mit den Armen-Besen.


Sie sind wie Staub, der hält noch eine Weile,
Die Haare fallen schon auf ihren Wegen,
Sie springen, daß sie sterben, 'nun' in Eile,
Und sind mit totem Haupt im Feld gelegen.

 


Noch manchmal zappelnd. Und der Felder Tiere
Stehn um sie blind, und stoßen mit dem Horne
In ihren Bauch. Sie strecken alle viere
Begraben unter Salbei und dem Dorne.


[Das Jahr ist tot und leer von seinen Winden,
Das wie ein Mantel hängt voll Wassertriefen,
Und ewig Wetter, die sich klagend winden
Aus Tiefen wolkig wieder zu den Tiefen2.]


Die Meere aber stocken. In den Wogen
Die Schiffe hängen modernd und verdrossen,
Zerstreut, und keine Strömung wird gezogen
Und aller Himmel Höfe sind verschlossen.


Die Bäume wechseln nicht die Zeiten
Und bleiben ewig tot in ihrem Ende
Und über die verfallnen Wege spreiten
Sie hölzern ihre langen Finger-Hände.


Wer stirbt, der setzt sich auf, sich zu erheben,
Und eben hat er noch ein Wort gesprochen.
Auf einmal ist er fort. Wo ist sein Leben?
Und seine Augen sind wie Glas zerbrochen.


Schatten sind viele. Trübe und verborgen.
Und Träume, die an stummen Türen schleifen,
Und der erwacht, bedrückt von andern Morgen,

Muß schweren Schlaf von grauen Lidern streifen.

 

 

 

UMBRA VITAE 

Большой толпою высыпав наружу,

Глядят, как небосвод сегодня страшен:

Парят, привычный вид его нарушив,

Кометы над изломом тёмных башен.

 

Астрономы взбираются на крыши,

И телескопы направляют в небо.

В чердачных окнах, руки вскинув выше

Светило колдуны зовут нелепо.

 

Из подворотни, все одеты в чёрный,

Ползут калеки, нищие, хворобы,

И на носилках волокут проворно

Больных, спеша за угловатым гробом.

 

Толпой самоубийцы рыщут ночью,

Слоняются по улицам дремотно

И рукава их, порванные в клочья,

Свисают до земли как будто мётлы.

 

Они, как пыль, мятущаяся в ветре –

Секунда – и любой из них развеян

Клыки втыкают в них слепые вепри,

Гнилые трупы заросли шалфеем.

 

Иные движутся ещё, иные

Упали, умирая в страшных корчах

Их черепа, внутри уже пустые,

Устлали землю наподобье кочек.

 

Погибший год, разделанная туша,

Повис, подобно складкам макинтоша,

Ползут неповоротливые тучи,

Ища дорогу для себя на ощупь.

 

Моря застыли, в неподвижных волнах -

Суда, оцепеневшие угрюмо,

И пустота в когда-то скарбом полных,

Огромных и теперь голодных трюмах.

 

Деревья тянут поперёк дороги,

Чей крепкий панцирь навсегда распался,

Опёршись на иссохшиеся ноги,

Безлиственные скрюченные пальцы.

 

Лежащий человек хотел воспрянуть,

Сказав одно единственное слово,

Но глядя вверх недвижно и стеклянно

На мостовую опустился снова.

 

И всюду тени, рыщущие смутно.

И кто проснётся нынче человеком,

Тому придётся растирать всё утро

Тяжёлым сном закованные веки. 

 

 

 

DER BAUM

 

Am Wassergraben, im Wiesenland

Steht ein Eichbaum, alt und zerrissen,

Vom Blitze hohl, und vom Sturm zerbissen.

Nesseln und Dorn umstehn ihn in schwarzer Wand.

 

Ein Wetter zieht sich gen Abend zusammen.

In die Schwiile ragt er hinauf, blau, vom Wind nicht geruli

Von der leeren Blitze Gekranz umschnurt,

Die lautlos iiber den Himmel flammen.

 

Ihn umflattert der Schwalben niedriger Schwann.

Und die Fledermause huschenden Flugs,

Um den kahlen Ast, der zuhochst entwuchs

Blitzverbrannt seinem Haupt, eines Galges Arm.

 

Woran denkst du, Baum, in der Wetterstunde

Am Rander der Nacht? An der Schnitter Gered,

In der Mittagsrast, wenn der Krug umgeht,

Und die Sensen im Grase ruhn in der Runde?

 

Oder denkst du daran, wie in alter Zeit,

Einen Mann sie in deine Krone gehenkt,

Wie, den Strick um den Hals, er die Beine verrenkt,

Und die Zunge blau hing aus dem Maule breit?

 

Wie er da Jahre hing, und den Winter traug,

In dem eisigen Winde tatzte zun SpaB,

Und wie ein Glockenkloppel, den Rost zuerfraB,

An den zinnernen Himmel schlug.

 

 

 

Дуб

 

Стоит с канавой рядом, на краю

Лужайки, исковерканный и старый,

Топча крапиву, дуб давно усталый

С неистовыми бурями в бою.

 

Из духоты под вечер наконец

Рождается гроза огнём и пеплом,

Ему, что ни на йоту не колеблем

Сплетают в небе молнии венец.

 

Летают ласточки, бесстрашны  столь,

Что и не видят как над ними мыши

Летучие гуртом повисли, выше

Сука, что оттопырен, как глаголь.

 

О чём ты в эту думаешь грозу?

О том ли, как жнецы когда-то пили

В тени твоей по кругу из бутыли

Промеж корней устроившись внизу?

 

 А, может, вспоминаешь, старый дуб,

Как на твоём суку, повешен ими,

Болтал ногами человек своими

И целый год висел, качаясь, труп?

 

И он дрожал на ледяном ветру

Дубася в металлическое небо,

Как в колокол язык стучит на требу

Бессмысленно и гулко поутру.

 

 

 

DIE ZUGE

 

Rauchwolken, rosa, wie ein Fruhlingstag,

Die schnell der Ziige schwarze Lunge stoBt,

Ziehn auf dem Strom hinab, der riesig flofit

Eisscholleii breit mit StoB und lautem Schlag.

 

Der weite Wintertag der Niederung

Glanzt fern wie Feuer rot und Gold-Kristall

Auf Schnee und Ebenen, wo der Feuerball

Der Sonne sinkt auf Wald und Dammerung.

 

Die Ziige donnern auf dem Meilendamme,

Der in die Walder remit, des Tages Schweif.

Ihr Rauch steigt auf wie eine Feuerflamme.

 

Die hoch im Licht des Ostwinds Schnabel zaust,

Der, goldgefiedert, wie ein starker Greif,

Mit breiter Brust hinab gen Abend braust.

 

 

 

Поезда

 

Отплёвывая розоватый дым,

Сплошным потоком мчатся поезда,

Стуча по шпалам, будто глыбы льда,

Чей громкий ход весной необратим.

 

Вокруг лежит огромная зима,

Украшенная золотым огнём,

Уходит красный шар за окоём,

И лес зажёгся, как его кайма.

 

И в темноте они, как части дня,

Их дым, мгновение в сиянье жив,

Взрезает мрак осколками огня,

 

Пока восточным ветром не объят,

Что расклюёт его, как мощный гриф,

Не улетит, как жёлтый пух, в закат.

 

 

 

DER BLINDE

 

Man setzt ihn hinter einen Gartenzaun.

Da stort er nicht mit seinen Qualerein.

»Sieh dir den Himmel an!« Er ist allein.

Und seine Augen fangen an zu schaun.

 

Die tot en Augen. »0, wo ist er, wie

Ist denn der Himmel? Und wo ist sein Blau?

О Blau, was bist du? Stets nur weich und rauh

Fuhlt meine Hand, doch eine Farbe nie.

 

Nie Purpurrot der Meere. Nie das Gold

Des Mittags auf den Feldern, nie den Schein

Der Flamme, nie den Glanz im edlen Stein,

Nie langes Haar, das durch die Kamme rollt.

 

Niemals die Sterne. Walder nie, nie Lenz

Und seine Rosen. Stets durch Grabesnacht

Und rote Dunkelheit werd ich gebracht

In grauenvollem Fasten und Karenz.«

 

Sein bleicher Kopf steigt wie ein Lilienschaft

Aus magrem Hals. Auf seinem durren Schlund

Rollt wie ein Ball des Adamsapfels Rund.

Die Augen quellen aus der engen Haft.

 

Ein Paar von weiBen Knopfen. Denn der Strahl

Des weiBen Mittags schreckt die Toten nicht.

Der Himmel taucht in das erloschene Licht

Und spiegelt in dem bleiernen Opal.

 

 

 

Слепой

 

Выталкивают вон, не давши хлеба,

Чтоб не надоедал своим нытьём,

И негостеприимный этот дом

Кричит ему: «смотри себе на небо»!

 

И он глядит незрячими глазами.

Но где оно? Его как будто нет.

Вот вещь в руке, но как пощупать цвет?

Как не тепло почувствовать, а пламя?

 

Нет поля золотого, птицы в небе,

Гуденье есть, но нет полёта ос,

Стремительно струящихся волос

Красавицы сквозь неподвижный гребень.

 

Ни звёзд, ни роз, ни вёсен и ни леса.

В глазах невыразительных его

Не будет совершенно ничего,

Помимо лишь, пожалуй,  интереса.

 

 Как лилия седая голова

Провисла от росы на тощей шее

Глаза узки как будто бы траншеи,

Кадык под кожей движется едва.

 

Как пуговицы бельма на лице.

К полудню небо пасмурное, ради

Чего и отражается во взгляде

И тонет навсегда в его свинце.

 

 

 

Уильям Шекспир

Сонет 27

 

     Weary with toil, I haste me to my bed,

     The dear repose for limbs with travel tired,

     But then begins a journey in my head,

     To work my mind, when body's work's expired;

     For then my thoughts (from far where I abide)

     Intend a zealous pilgrimage to thee,

     And keep my drooping eyelids open wide,

     Looking on darkness which the blind do see;

     Save that my soul's imaginary sight

     Presents thy shadow to my sightless view,

     Which, like a jewel (hung in ghastly night),

     Makes black night beauteous, and her old face new.

     Lo thus by day my limbs, by night my mind,

     For thee, and for myself, no quiet find.

 

 

 

У. Шекспир

 

Сонет 27

 

Едва захлопнув за собою дверь

С усталостью, что от пути громоздка

В постель спешу, чтоб передать теперь

Дальнейшее паломничество мозгу.

 

Из темноты, что видит и слепой

Я вереницу светлых мыслей выну,

Чтоб взгляд держали, занятый тобой,

Открытым настежь, а не вполовину.

 

И тень твоя, казалось бы, черна

На самом деле украшает ночи:

Пусть днями их не сделает она,

Но всё-таки светлее и короче.

 

В каком же сне и в старости какой

Нам обрести – тебе и мне – покой?

 

 

 

Иосиф Бродский

 

Bosnia Tune

As you sip your brand of scotch,
crush a roach, or scratch your crotch,
as your hand adjusts your tie,
people die.

In the towns with funny names,
hit by bullets, caught in flames,
by and large not knowing why,
people die.

In small places you don’t know
of, yet big for having no
chance to scream or say goodbye,
people die.

People die as you elect
brand-new dudes who preach neglect,
self-restraint, etc. — whereby
people die.

Too far off to practice love
for thy neighbor/brother Slav,
where your cherubs dread to fly,
people die.

While the statues disagree,
Cain’s version, history
for its fuel tends to buy
those who die.

As you watch the athletes score,
check your latest statement, or
sing your child a lullaby,
people die.

Time, whose sharp bloodthirsty quill
parts the killed from those who kill,
will pronounce the latter band
as your brand. 

 

 

 

Боснийский мотив

 

В час, когда ты бренди  пьёшь,

Чешешь яйца, давишь вошь,

Галстук поправляешь тут,

Гибнет люд.

 

В городах смешных вельми

Расправляются с людьми.

Пулей ли, ножом убьют –

Гибнет люд.

 

В тех местах, о коих ты

И не знаешь, как скоты

Умирают, сев в закут –

Гибнет люд.

 

Потому что выбрал ложь,

Ежедневно с ней живёшь,

Что в газетах издают –

Гибнет люд.

 

Там не реет  херувим,

Небо распрощалось с ним,

Бросил бесполезный труд.

Гибнет люд.

 

Ты как статуя стоишь,

А история-то, ишь,

Будто Каина трибьют –

Их убьют.

 

Помни же, ложась в постель

И качая колыбель,

Проверяя курс валют –

Гибнет люд.

 

Время, делит строгий чей

Суд на жертв и палачей,

Примет безразличья бред,

Как свой бренд.

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.