Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 93 (май 2013)» Проза» Мы - сибиряки (горсть третья)

Мы - сибиряки (горсть третья)

Романова Наталья 

МЫ — СИБИРЯКИ

 

Рассказы

 

МОЁР

 

Психологи утверждают, что полное представление о человеке складывается в течение первых тридцати секунд знакомства с ним. Однако в момент знакомства Ксении со своим будущим отчимом, девушке в первую секунду стало ясно, что никаких оставшихся двадцати девяти секунд не потребуется, чтобы понять, как он ей не нравится. Звали будущего маминого мужа Владимир Владимирович. Он, хехекнув, так и представился, добавив:

— Почти Маяковский.

«Почти да не почти», — подумала Ксюша, окидывая скептическим взглядом нового члена семьи. И что мать в нем нашла? Усатый, носатый, смеется противно. Сыплет какими-то дурацкими шутками, приводя Ксенину сорокалетнюю маму в полный восторг. Впрочем, поначалу семнадцатилетней Ксении дел особо до отчима не было. «Делайте, что хотите», — решила она, тем более, ее никто и не подумал спросить, жениться им или нет. У отчима с матерью была своя жизнь, у Ксюши своя. Она даже первое время старалась скрывать свою неприязнь к Вовану (так она окрестила «почти Маяковского»), но в дальнейшем ничего поделать не могла с тем, что с каждым днем он все больше и больше раздражал ее.

На поверку Вован оказался лихим товарищем, любителем приключений и авантюр. Маму, до мозга костей интеллигентную женщину, это только умиляло. Парочка представляла собой тендем «барышня и хулиган», только великовозрастный. А еще больше всего раздражала Ксюшу в нем — полная безграмотность. Например, только в одном слове «майор» Вован делал кучу ошибок и писал «моёр», видимо, думая, что оно произошло от слова «моё». К слову сказать, сам Владимир Владимирович был майор в отставке. И Ксюша однажды, попросив у него военный билет, прямо тыкнула этими корочками отчиму в лицо, сказав сквозь зубы:

— Посмотрите, пожжалуйста, как правильно пишется слово «майор».

И о чем может говорить с ним женщина, владеющая в совершенстве несколькими языками, — недоумевала Ксения, поглядывая на мать. Вован же, как ни старался понравиться, ничего у него не получалось. Он только больше отталкивал Ксюшу от себя. Но сильнее всего молодую особу раздражало то, что Вован был не дурак выпить. И если мама, на дух не выносившая алкоголь, разошлась с отцом Ксении по этой самой причине, то Вовану почему-то позволялось залить за воротник. И выходки Вована в алкогольном состоянии доводили Ксению до белого каления. Вован очень хорошо дрался и слыл большим авторитетом во дворе. Всё потому, что часто мог угостить выпивкой и в случае чего защититься за любого из своих друзей-собутыльников.

Как-то утром в дверь квартиры постучали. Ксения открыла. На пороге стояли два дворовых хлюпика Коляй и Димитрич, друзья Вована.

— Вовку позови, — чуть не плача сказал Коляй, размазывая кровь из носа по лицу.

Димитрич тоже был в слегка ударенном состоянии и грустен до невозможности. Без сомнения, они пришли просить у Вована защиты.

— Дядя Вова, к вам, — недовольно выкрикнула из коридора Ксения.

Вован в это утро пребывал с тяжелого пахмура и вообще-то никого не желал принимать.

— Скажи, я занят! — крикнул он Ксении.

— Вовка, выйди, очень надо, ­— заканючил Коляй.

— Будь человеком! — вторил Димитрич.

— Дядя Вова! Да встаньте вы уже с постели! — рассвирепела Ксюша.

Вован нехотя вышел из комнаты, зевая и почесывая живот.

— Ну? — спросил он, оглядывая мутным взором пришедших.

Ксюша даже не стала слушать, с чем пожаловал этот побитый дуэт. Вован, по всей видимости, в тот момент тоже был не особо внимателен к посетителям и слушал их вполуха, думая, как бы сейчас улизнуть из дома и опохмелиться. А случилось вот что. Коляй, выпивая, чего-то не поделил с Генкой, Димитрич было заступился, но как-то неудачно. Поэтому они и пришли к Вовану с просьбой наказать Генку. Но Генок было во дворе двое. Один по кличке Гендос, а второго Генку прозвали Гудносом. Он страшно гундосил. Но когда его переспрашивали, потому что порой его речь была непонятной, он, перед тем как повторить сказанное, вежливо произносил:

— Простите, пожалуйста, я гудношу с младенчества.

Гуднос, в отличие от Гендоса, задиристостью не отличался, но в этот раз побил Коляя и Димитрича именно он, Гуднос. И приходили они к Вовану за помощью по его, Гудносову, душу. Но Вован по своей невнимательности накостылял не ему, а Гендосу. Причем врезал основательно. Гендос лишился пары передних зубов. И когда выяснилось, что пострадал не тот, Вовану пришлось повиниться и оплатить Гендосу счет из стоматологической поликлиники. Правда, деньги на то, чтобы вставить зубы Гендосу, давала Ксюшина мама, так как Вован сидел тогда без работы.

Зубы у Гендоса были никудышные. Но под осуждение всей дворовой братии Гендос заказал себе самые лучшие, металлокерамические. Потерпевший каждый раз пояснял, что, конечно, он бы и вставными железными был доволен, если бы их выбили в честной драке, а это, мол, компенсация морального ущерба. И улыбался, сверкая новыми зубами цвета белого начищенного унитаза. Зато после той истории Гуднос долго не появлялся во дворе, боясь того, что просьбу Коляя и Димитрича Вован так и не выполнил.

Ксюшу сей случай просто допек. И без того плохие отношения падчерицы с отчимом ухудшились в разы. Ксении было жаль маму, которая постоянно вытаскивала своего муженька из подобных историй, и чего скрывать, жалко и денег, отложенных на покупку навороченного компьютера и улетевших Гендосу в рот. После этой истории, Ксюша перестала разговаривать как с матерью, так и с отчимом.

— Надо что-то делать, — сокрушенно сказала Елена Васильевна за ужином. — Только что, ума не приложу. Ребенок третьи сутки отказывается есть с нами.

— Да, — согласился Владимир Владимирович и усмехнулся: — Может, мне китайский выучить?

— Сиди уж, — покачала головой Елена Васильевна, зная, что никакой китайский ее муж не осилит. Терпения не хватит.

— Да, тут и китайский не поможет, корячься тут, учи, а потом все это коту под хвост. Вот ты мне скажи, что ей сейчас хочется больше всего? О чем она мечтает?

— О чем мечтает? — Елена Васильевна задумалась. — О ремонте в своей комнате, о новом, хорошем компьютере мечтала…  — Она многозначительно посмотрела на мужа.

— Ленусик, ну, хватит уже! Сколько можно! — вспыхнул тот. — Знаешь ведь, что во вторник в десять собеседование. Все шансы, что меня возьмут на ту работу.

— Вообще-то Ксюша всегда мечтала съездить в Москву и побывать в Третьяковской галерее, — припомнила Елена Васильевна.

— Так давай устроим ей эту поездку! К тому же у меня там родственники живут, будет, где остановится. И даже лучшая подруга моей тетушки — старый музейный работник, — Владимир Владимирович с гордостью произнес это, словно сам был музейным работником, а не подруга тетушки. — А работает она именно в Третьяковской галерее.

— Ух, ты! — восхитилась жена.

— Так что, Ленулька, все будет по высшему разряду.

— Прекрасно! Но только преподнести Ксене это надо, как бы между прочим, не потому что мы задабриваем ее, а то будем потом каждый раз заискивать. Скажем, поездка в Москву — подарок на окончание школы. Пусть съездит, развеется, а то скоро поступать в институт. Но вам придется ехать вдвоем. Мне никак. Не отпустят с работы.

Билеты из Новосибирска в Москву были только на воскресный ночной рейс. Обратно из Москвы они вылетали в понедельник вечером, так как на вторник у Владимира Владимировича было назначено собеседование по приему на работу. То, что они всего один день проведут в Москве, Ксюшу не огорчало. Во-первых, она была несказанно рада, что впервые поедет в столицу нашей Родины. А Третьяковская галерея, как думала Ксюша, — предел мечтаний любого человека. Во-вторых, ей вовсе не хотелось долго находиться в компании отчима, которого она презирала всей душой. Но не отказываться же от поездки.

Елена Васильевна перед посадкой дала наставления обоим отправляющимся, сказала дочери, чтобы та ни на шаг не отходила от дяди Вовы и не грубила ему. Дядю Вову просили же об одном — не пить. И Ксюша, и Владимир Владимирович уверили, что будут вести себя прилично.

С самого начала поездки Ксюша вела себя довольно сухо, в ней стойко держалось мнение о никчемности Вована. Дядя Вова же, как ни в чем не бывало, шутил, балагурил и вновь рассыпал свои идиотские шуточки. Но теперь Ксюша уже терпимее относилась к его солдафонскому юмору. Все-таки Москва и Третьяковка...

— Вот обрадуется-то Агния Венедиктовна при виде нас! И Борис Андреевич тоже.

— А Борис Андреевич — это кто?

— Борис Андреевич Полицеймако — муж моей тетки. Интересный человек. Профессор!

У Ксюши при слове «профессор» округлились глаза от удивления.

— А Мишаня-то как от радости зайдется! — щебетал дядя Вова. — Мишанька — мой брат. Увидишь, какие это воспитанные, интеллигентные люди. Они в Москве своей каждый день по театрам ходят. И в библиотеки тоже. Каждый день.

— Так уж каждый, — усмехнулась Ксения.

— Вот тебе крест, — дядя Вова перекрестился, — они такие начитанные! Я свою тётку и братца двоюродного без книги и не видел.

— Посмотрим, — важно произнесла Ксюша, но в голосе мелькнуло уважение.

— Приедем — сразу к ним двинем, — распоряжался Владимир Владимирович, — позавтракаем. Знаешь, какими они изысканными блюдами будут нас потчевать. Они, эти, как их, гурманы. И эстеты тоже. Отдохнем у них малость, потом в Третьяковскую галерею сходим, еще куда-нибудь зайдем. В Москве много интересного. Куда тебе захочется, туда и пойдем.

— А вам куда хочется?

— Мне, — дядя Вова чуть не поперхнулся, — мне куда и тебе.

— Понятно…

Ксения почему-то думала, что их будут непременно встречать родственники дяди Вовы, но в Домодедово их никто не ждал.

— Неприлично им так рано звонить, — сказал дядя Вова.

— Конечно, неприлично, — согласилась, пожалуй, впервые с отчимом Ксюша, — в пять утра профессора будить.

Они зашли в кафе аэропорта, перекусили.

— Ну и цены тут! — ужаснулась Ксения.

— Что ты хочешь, Москва, — с уважением произнес дядя Вова. — Тебе что-нибудь еще взять?

Ксюша замотала головой, мол, дорого тут всё.

— А я, пожалуй, возьму себе бутылочку пивка. В горле пересохло.

— Дядя Вова! — укорила его падчерица.

— Так пить же хочется!

— Возьмите минералки.

— Да ты что, — теперь пришла очередь ужасаться дяде Вове, — она сто пятьдесят рублей пол-литровая бутылочка.

— А банка пива — двести! — Ксюша была неумолима.

— Тоже мне нашла что сравнивать, минералка — это вода водой, а пиво…  

— Как же вы, выпивши, в гости-то пойдете?

Дядя Вова задумался.

— Ладно, — махнул рукой он, — там выпьем за встречу.

— Надо бы им какие-нибудь подарки купить, а то с пустыми руками неудобно, — предложила Ксюша, — и почему это вы с мамой не подумали об этом?

— Почему не подумали? Мы с Леной обговаривали этот вопрос. Я ей пообещал, что куплю родственникам презенты, как только прилетим в Москву, а чего таскаться-то с лишними сумками? Вот сейчас пойдем и купим.

Ксюша с отчимом направились в аэропортовые лавки, которые ломились от изобилия товаров. Накупив милых вещичек под руководством Ксюши, дядю Вова почувствовал непреодолимую тягу освоить винный отдел. Что он и сделал. Его глаза явно повеселели.

— Водовка, — наглаживал дядя Вова литровую бутылку. Ксюша презрительно фыркала.

Следующие два часа они, скучая в аэропорту, выжидали время. В восемь дядя Вова позвонил на домашний номер своей тети Агнии Венедиктовны Полицеймако. В мобильном телефоне слышались заунывные гудки. 

— Они что не ждут нас? — спросила Ксюша.

— Нет!

— Как нет?

— Сюрприз!

— Ну, вы и придур, дядя Вова, — вырвалось у Ксюши.

— Но-но, — приобиделся Вован.

— Что но-но? — начинала свирепеть Ксения. — Не могли позвонить им заранее, предупредить? Мы из такой дали приперлись! Из самой Сибири!

— Так мы же не с ночевой к ним,  предупреждать-то? К тому же мы не к ним вообще-то ехали, а в Третьяковку.

— Понятно…

— Да не горюй ты! Сейчас дозвонимся. Спят еще они, потому что работают по ночам. Богема, едрить их.

Дядя Вова вновь стал набирать заветный номер, включив громкую связь.  Наконец-то, после семитысячной попытки в телефоне вместо гудков раздалось человеческое «алло».

— Агния Венедиктовна, — браво сказал дядя Вова, — доброе утро!

На той стороне услышав это, казалось, не хотели выдавать свое присутствие.

— Тетя Агния, — повторил дядя Вова, подмигивая Ксении, — это я, ваш любимый племянник.

На том проводе упорно молчали, человеческая речь не возобновилась.

— Тетя Агния, вы меня слышите? Это Володя. Я в Москве. Скоро буду у вас.

— Нет! — почему-то взвизгнула Агния Венедиктовна.

Дядя Вова поначалу немного опешил, но потом повторил:

— Тетя Агния, это же я, ваш любимый племянник, вы слышите меня? Я в Москве, скоро буду у вас.

— Нет! — вновь громко заверещало в телефонной трубке. — Еще раз говорю, нет!

— Ничего не понимаю, — пожал плечами отчим Ксении, — не узнала она меня что ли?

— Она, кажется, вас оч-чень хорошо узнала, — позлорадствовала Ксения.

— Сейчас разберемся. Тетя Агния, это я ваш племянник, Володя, сын сестры Людмилы. В гости к вам сейчас приеду. Не узнали меня?

— Узнала, Вовочка, узнала.

 — Ну вот! А что я говорил. — Вован чуть вскинул голову, мол, смотри, Ксюша, с какими людьми сейчас будем иметь дело.

— Вовочка, но я тебя сейчас не могу принять.

— Как это? — искренне удивился Вован.

— А вот так, Вовочка, — запричитала Агния Венедиктовна, — лежу, болею.

— Что с вами?

— Сердце, милый мой, сердце.

— Да что случилось, тетя Агния? – всполошился Владимир.

— Так ты ничего не знаешь? От нас Борис Андреевич ушел. Бросил нас на произвол судьбы. Нашел себе девку какую-то молодую, а нас с Мишенькой бросил. — Агния Венедиктовна не в силах была сдержать слез.

— И как Мишаня? — спросил дядя Вова.

— Держится мой мальчик бедный. Он молодец у меня. А отец его козел.

Дальше последовал бурный мат, и Ксюша невольно отшатнулась от телефона.

— А сколько Мишане лет? — шепотом спросила она.

— На четыре года меня младше, — также шепотом ответил ей дядя Вова.

Значит, тридцать четыре, — сосчитала Ксюша.

— Тетя Агния, мы приедем вас попроведовать, — настаивал дядя Вова.

— В следующий раз, милый, в следующий раз. Не до гостей мне.

Агния Венедиктовна еще чего-то говорила, жаловалась на здоровье, на своего загулявшего мужа, а потом и вовсе прекратила разговор.

— Надо же, — сказал Владимир Владимирович, — а такая крепкая семья была, интеллигентная. Хотя, по правде сказать, Агния стерва еще та! Бедный Борис Андреевич. Почти сорок лет терпел эту дуру. Я бы от нее в первый же день сбежал. Запилит кого угодно.

— А Борис Андреевич сам-то что из себя представляет? — спросила Ксения, нервно зевая. — Может, зануда редкая.

— Да ты что! Борис Андреевич во какой! — Вован поднял к потолку два больших пальца. — Сейчас ему позвоним, он обрадуется. Знаешь, как меня любит! Это Агния нас, свою родню, сторонилась, мол, мы напоминаем ей ее происхождение. Рабоче-, блин, крестьянское. Она вечно такую фифу из себя корчила. Из грязи да в князи.

— Звоните уже этому полицейскому. Какая у него смешная фамилия!

Владимир Владимирович быстро нашел в своем телефоне мобильный Бориса Андреевича Полицеймако.

— Слушаю вас, — бодро ответил профессор.

— Борис Андреевич! Дорогой! Приветствую вас!  

— Володя, ты?

— Он самый.

Отчим посмотрел на Ксению важно, показывая всем своим видом, что с первых аккордов узнаваем таким значительным человеком.

— Как поживаешь, старина?

— Все хорошо, Борис Андреевич. А как вы?

— О, я в раю, старина.

— Понимаю вас, Борис Андреевич, всем сердцем, — захихикал дядя Вова, — я только что с Агнией созванивался.

— Так значит, ты обо всем знаешь. Как я счастлив, старина, как счастлив, уж и не думал, что на старости лет такое счастье доведется испытать.

— Рад за вас, Борис Андреевич, искренне рад.

— Да? — растрогался Борис Андреевич. — А ведь меня многие осуждают, говорят тебе-то в твоем-то возрасте. А я, может, только сейчас жить начал.

— Понимаю вас, профессор, понимаю. Как все случилось-то?

— Ну, Володь, это с кондачка не расскажешь. Надо бы встретиться, посидеть, поговорить за рюмочкой хорошего коньячка. Родственники мы, в конце концов, или нет? Годами не видимся! Поразъехались, понимаешь, по всей России. Хорошо хоть вспомнил, позвонил, меня старика уважил, а то ни слуху ни духу. Давай выбирайся из своей Сибири хоть на денек.

Дядя Вова после такой тирады профессора аж засиял как натертый до блеска самовар и подмигнул Ксюше.

— Так что давай приезжай, племянник, поговорить по душам. Не затягивай!

— Еду, — засмеялся дядя Вова, — ждите!

— Только ты, старина, заранее скажи, когда тебя ждать.

— А вот прямо сейчас и ждите. Я в Домодедово.

— Где? — неприятно удивились в трубке.

— В Москве! Сейчас приеду, вернее приедем. Я не один, с молодой девушкой, это дочь моей жены. Москву приехал ей показать.

— Ну… это… ну ты даешь, старина…. — Борис Андреевич почему-то после такого известия стал заикаться.

— Так мы едем? Куда? Какой адрес?

В ответ разразилось молчание.

— Понимаешь тут, какое дело, старина, — наконец, ожил Полицеймако, — дело в том, что я ведь с недавних пор живу с молодой красивой женщиной.

— Я уже это понял, здорово!

— Ты не обижайся, старина, но пока, — подчеркнул слово «пока» Борис Андреевич, — пока я не готов принимать бывших родственников. Моя Милочка очень хрупкая, ранимая, у нее может быть нервный срыв. Ты ведь не знаешь, сколько нам пришлось всего пережить за последний месяц. Милочка так страдает от всех нападок.

«Что за чушь? — пронеслось в голове у Ксюши. — Мы-то здесь при чем?»

— Я не собирался ни на кого нападать, — пожал плечами Вован.

— Давай, старина, когда все уляжется, приезжай, посидим где-нибудь в кафешке, выпьем, пооткровенничаем. А сейчас не могу. Не обижайся, старина. Бывай.

Вован даже не успел попрощаться со своим родственником, как в трубке послышались гудки. Видно было, что он опешил, но тут же собрался и, словно ничего не произошло, молвил:

— Никакой он, кажется, не профессор. Это так его мы называли. Ну чего нам к нему ехать? Чего он нам может рассказать такого, чтобы мы не знали?

Ксюша молчала. Дядя Вова на сей раз упал в ее глазах ниже плинтуса. Самый настоящий придур, с большой буквы.

— И куда мы теперь?

— Мишане позвоню. К нему поедем. А родители его совсем под старость сдурели. Своего же родственника на порог пускать не хотят. Родную кровиночку!

— Неспроста, наверное, — съязвила Ксения.

Брат Мишаня тоже далеко не с первого раза взял трубку.

— В гости? — истерично закричал он. — Да пошел ты в жопу! Чего? Родственник? Да я знать такого родственника не желаю! Ты в прошлый раз что натворил? Не помнишь? Так я тебе сейчас напомню! — двоюродный брат принялся перечислять «боевые подвиги» дяди Вовы, однако тот поспешил отключить телефон.

— Съездили в гости, называется. Прием нам оказан великий. Как псов бродячих гонят прочь, — начинала распаляться Ксения, — я вот сейчас маме позвоню и все ей расскажу, как нас тут привечают. Обцеловали, скажу, со всех сторон, уворачиваться сил нету.

— Да будет тебе, Ксюша! Честно сказать, это наше счастье, что мы к ним не попали. Так бы утомились, поверь мне! У них же скукотища.

— Да неужели? — взметнула Ксения бровь. — А недавно вы мне совсем другое гнали.

Дядя Вова стоял с виноватым видом, опустив голову. Ксюше даже стало немного жаль его.

— Ну, бей меня! Я-то в чем виноват? Хотел как лучше.

— По ходу, визит в гости отменяется, — подытожила девушка, — а в Третьяковку?

— Да ты что? Третьяковка — святое. Как нас туда могут не пустить? Там таких дурней нет, как эти Полицеймако. Слушай! — вспомнил дядя Вова, — у Агнии подруга в Третьяковке. Какой-то страшный сотрудник… Тьфу ты, старший. Давай позвоним тетке, пусть она договорится…

— Ну, уж нет! Звонить Агнии я больше не позволю! Хватит унижаться. Гордости у вас, дядя Вова, кот наплакал.

— Ну, ни в чем тебе не угодишь...

— Сами съездим в Третьяковскую галерею без старших научных сотрудников. Только багаж нужно сдать в камеру хранения. Мало того, что накупили подарков втридорога, еще и таскайся с ними по всей Москве, — ворчала Ксения, — поедем гулять по столице налегке.

Они сложили в свою походную сумку презенты. Однако один пакет дядя Вова не торопился поместить со всеми вещами.

— Непременно пригодится.

— Кладите, — сухо приказала Ксения.

— Она не тяжелая, — возразил отчим.

— Кладите, кому говорят! — взбеленилась падчерица.

— Мать вылитая! — засмеялся дядя Вова.

— Смотрите, вам ведь хуже будет, если не положите. Я все маме расскажу.

Для Вована это был не довод. Его Ленусик там, за сотни километров, а пакет вот он, рядышком.

— Не командуй мной! — зыркнул глазами Вован. — Мала еще.

Ксюша надула губы.

— Только попробуйте нажжраться, — сквозь зубы сказала она, — я вас в милицию сдам.

— Ах ты, наш Павлик Морозов, — незлобно рассмеялся дядя Вова.

Всю дорогу Ксюша была в напряжении. Она то и дело посматривала на отчима и дорогой его сердцу пакет. Ей непременно хотелось схватить отчима за руку в тот момент, когда он тайком соберется глотнуть, и пристыдить его. Дядя Вова тоже поглядывал на падчерицу в надежде на то, что она ослабит бдительность. Ксюша кидала колючие взгляды и не разговаривала с ним.

— Ксюха, ну ты и злыдня, — дядя Вова покачал головой.

— Выкиньте эту бутылку.

— Еще чего!

— Тогда давайте ее мне, спокойнее будет.

— А ты обещаешь, что она никуда не денется?

— Ага, обещаю, что не выпью ее.

— Ксюша, я серьезно.

— Да, обещаю, обещаю!

Вован нехотя расстался с пакетом. Ксюша брезгливо поморщилась:  

— Пакет-то не могли получше купить? Ходить с таким стыдно.

«Тяжелый предстоит денек», — с тоскою подумал Владимир Владимирович.

Вот она, долгожданная Третьяковская галерея. Ксюша аж по-кошачьи зажмурилась при виде известного всему миру здания в Лаврушинском переулке. Давно она мечтала побывать в этом доме со знаменитым васнецовским фасадом. Кованый забор, за которым памятник основателю галереи Павлу Михайловичу Третьякову непосредственно перед входом в само здание. Ксюшу с детства окружали рассказы о Третьяковской галерее. Во время войны в семнадцати вагонах коллекцию из Москвы доставили в далекий Новосибирск, и всю войну она пребывала там. Бабушка Ксюши была одной из тех, кто следил за сохранностью картин вплоть до 1945 года. И девочка, слушая интересные бабушкины повествования, мечтала прикоснуться взглядом к шедеврам мирового искусства.

— Ворота закрыты, — растерянно сказала Ксюша.

— Так вход-то не здесь, — уверенно произнес дядя Вова.

— А где?

— Сейчас найдем. Да не паникуй ты раньше времени!

Вокруг не было ни души. Ксюша с Владимиром Владимировичем дошли до угла. Из-за угла показался старичок в пенсне и с тростью.

— Подскажите, где вход в Третьяковскую галерею? — обратилась к нему Ксения.

Старичок хихикнул.

— Вы метров двадцать как отошли от входа. Вон он. Как это вы мимо прошли? Удивляюсь!

— Так там закрыто.

— И не мудрено, — вновь хихикнул старичок, — сегодня понедельник, а в понедельник что?

— Что??? — разом спросили падчерица с отчимом.

— Вы-ход-ной, — по слогам произнес старичок.

— Вы-ход-ной? — тоже по слогам, как эхо, повторила Ксения, не мигая уставившись на старичка.

— Вы-ход-ной, — подтвердил старичок и зашагал дальше.

Ксюша перевела свой немигающий взгляд на отчима. Дядя Вова, стараясь не встречаться с ней взглядом, обречённо моргал.

— Вы слышали? — с ненавистью произнесла падчерица. — Выходной!

— Не переживай, Ксюша…

— Что? — взревела девушка. — Не переживай? Да вы идиот что ли?

— Тише, Ксюша, тише. Люди ведь смотрят. Чего ты разошлась? Ну, выходной. Им ведь тоже нужно отдыхать. Картинам-то. От посетителей, — понес какую-то нелепицу дядя Вова.

— Нет, вы не идиот. Вы, — задохнулась она, — вы придур! Самый настоящий придур. Вот вы кто.

  Ну, заладила! И словцо-то, какое обидное подобрала… Ладно бы придурок, а то придур… Не кипятись, сейчас попробуем договориться.

Но Ксения, махнув рукой, зашагала прочь. Отчим догнал ее, и развернул в сторону входа в Третьяковскую галерею.

— Сейчас я все устрою, — пообещал он, — где наша не пропадала?

Они подошли все к тому же заборчику, возле которого толклись пять минут назад.

— Ну? — спросила Ксюша и, поставив пакет возле ног, встала в горделивую позу, скрестив руки на груди, как Третьяков на памятнике.

— Сейчас все будет в ажуре!

Для начала дядя Вова подергал ворота.

— Бесполезно, — протянула Ксения.

Вован показал приободряющий жесть ладонью, мол, не боись, щас все устроим и начал взбираться по кованым завиткам забора. Но стоило ему сделать только пару движений, как показался охранник, причем с автоматом.

— В чем дело? — грозно спросил он.

— Нам бы картины посмотреть.

— Слезьте! — рыкнул охранник. — Вы что, обезьяны? Ну, живо, кому я сказал!

Дядя Вова сполз с ограды.

— Так как бы нам картины посмотреть?

— Завтра приходите. Выходной сегодня.

— Завтра мы не можем, — стал пояснять дядя Вова, но охранник его даже не стал слушать его. — А с кем можно переговорить на эту тему? — вопрошал несчастный, глядя в спину удаляющемуся блюстителю спокойствия.

Дядя Вова с досады стукнул кулаком по кирпичному столбику.

— Но-но, поосторожней! — взъелась на него падчерица. — Нашли где руки чесать.

«По башке своей постучи, дурень!» — так и хотелось сказать Ксюше, но она сдержалась.

— Куда мы теперь?

— Не знаю, — вяло произнесла девушка.

— А давай в зоопарк, — оживился дядя Вова.

— Чего я там не видела, — зевнула Ксюша, — к тому же у меня личная обезьяна имеется, — ухмыльнулась она. — Нет, в зоопарк мы не пойдем. Давайте лучше сходим в театр.

— Куда? В театр? Еще чего? Чтобы мужики меня обсмеяли? Смешнее ничего не могла выдумать?

— Ну, если вам по театрам ходить смешно, то я не знаю…

— Пойдем в Кремль, — предложил дядя Вова, на что Ксюша благосклонно кивнула.

Они направились в сторону метро. Но и сходить в Кремль им не удалось, так как пошел дождь, и пришлось спасаться от него банальным способом — юркнуть в кинотеатр.

Несмотря на утро понедельника в фойе кинотеатра были посетители. После того как дядя Вова купил две порции попкорна, они с Ксенией прошагали в зрительный зал. Фильм, который им предстояло смотреть, назывался «Поп». Ксюша была достаточно наслышана про этот фильм и даже подумала, что как-то некрасиво есть попкорн, при просмотре такого серьезного кино, поэтому стала спешно поглощать содержимое стаканчика. Дядя Вова же почему-то думал, что фильм будет развлекательным.

— Почему развлекательным? — удивилась Ксюша.

— Название смешное — «Поп»… гы-гы… — засмеялся Вован.

— Дядя Вова! Вы в своем уме? Это же про войну фильм! Серьезный!

— Серьезный, говоришь, —  дядя Вова задумался, — а ну, дай пакет.

— Это еще зачем?

— Дай, говорят!

В этот момент в зале погас свет. На экране сначала появилась реклама новых фильмов, после чего настал черед и самого «Попа».

— Куда стаканчик дела? — услышала Ксюша над ухом шепот отчима.

Ксения с недоумением протянула дяде Вове пустой бумажный стакан из-под попкорна. Дядя Вова деловито налил в него водки.

— Ну, за серьезное кино!

Ксюша даже не успела моргнуть, как дядя Вова опрокинул стаканчик.

— Вы обалдели, что ли? Это же кинотеатр, а не ваша стекляшка-забегаловка, — гневно прошептала Ксения.

— Тсс, — поднес палец к губам дядя Вова, после чего закинул в рот горсть попкорна.

— В Москве, в кинотеатре, это ж надо такое вытворять!

— Смотри, не отвлекайся! Кино хорошее.

Фильм и впрямь захватил Ксюшино внимание, что было явно на руку дяде Вове. Он время от времени прикладывался к бутылочке, закусывая воздушной кукурузой.

— Какая Усатова органичная.

Эта фраза, произнесенная Вованом, сильно удивила Ксюшу. Она перевела свой взгляд с экрана на отчима.

— Э… Да вы нарядный! — воскликнула Ксения, с укоризной посмотрев на  бутылку, в которой водки было до половины.

— Хороший фильм. Не мешай смотреть!

Дядя Вова делано уставился на экран. Время от времени он смеялся невпопад, а потом и вовсе принялся комментировать фильм:

— Вот куда она, дура, в снега попёрлася?

— Тише вы! Кому сказано тише! — шипела Ксения, но от этого дядя Вова еще больше распалялся.

— Не горюй, дочка! Выживет она. Это у них ход такой. Трюк. Напугать зрителя. Все хорошо кончится, вот увидишь! Это тебе я говорю. Знаток человеческих душ.

— Угораздило же этого знатока мне на голову свалиться, — злилась Ксюша, — молчите, прошу вас!

А голос дяди Вовы все громче и воинственнее звучал в зрительном зале. Вскоре с соседних мест посыпались замечания.

— Это ты кому, барбос, сказал? Потише? Мне что ли? Нет, это ты мне сказал? — Дядя Вова выбрасывал слова в соседний ряд солидному мужчине в очках.

— За-мол-чи-те! — Ксюша была вне себя от ярости.

— А чего он?

— Дядя Вова, не бесите меня! Я сейчас убью вас!

— Да чего я такого делаю?

— Да вы всем смотреть фильм мешаете. Нажрались, так сидите смирно!

— Нажрались? — Вован посмотрел на бутылку. — Выпил совсем чуть-чуть, а ты — нажрались! И вооще, как ты разговариваешь с майором?

— С майором! Да вы в этом слове четыре ошибки делаете!

Дядя Вова тем временем снова отвинчивал крышку. Ксюша пришла в ужас.

— Дайте сюда! — Она схватилась за бутылку. — Совсем уже ничего не соображает! Вы в общественном месте. В столице, понимаете! В сто-ли-це.

— А мне до звезды, — выругался дядя Вова.

— Я сейчас вас точно прибью! — Ксюша тянула на себя бутылку с водкой, которую Вован тоже тянул на себя.

— Отдайте немедленно, — шипела Ксюша.

— Как бы ни так, — ухмылялся Вован.

— Я вам сейчас бутылкой по пьяной морде!  

В перетягивании, разумеется, победил Вован. Он резко выхватил бутылку из рук Ксении и стал жадно пить водку из горлышка, боясь, как бы не отняли. Ксюша смотрела на дядю Вову как на дикое существо. Стыдобища-то какая….

Когда они вышли из кинотеатра, дождь уже закончился. Дядя Вова окосел окончательно. Глаза его мутнились и в этой мутоте не прослеживалось ни малейшего узнавания жизненных реалий. Ксюше оставалось только взвыть, глядя на бесчинства дяди Вовы. То он задирался к прохожим, явно ища повод почесать кулаки, то он был с ними до крайности любезен и от его слащавой вежливости начинало тошнить самого разлюбезнейшего человека. То вдруг дяде Вове приспичило узнать о жизни московских таксистов, и они, поймав такси, битых пару часов ездили по столице, вернее стояли в пробках, где дядя Вова учил водителя ездить правильно. Покупая пиво, нагрубил киоскерше, пнул урну, так что весь мусор вверх тормашками вывалился наружу. В одном из парков пытался догнать бегущих спортсменов легкоатлетической эстафеты, да так расстарался, что прибежал чуть ли не в первых рядах к финишу. В метро совершил попытку прокатиться на перилах эскалатора и кричал:

— Слалом! Слалом!..

— Хватит неандертальничать, — взмолилась Ксюша.

В конце концов, намотав несколько кругов ада, Ксения с огромными трудностями доставила дядю Вову в Домодедово, где он, растянувшись на сидении, храпел сильнее, чем ревели взлетающие самолеты.

Владимир Владимирович очухался только в самолете, да и то к концу полета.

— Где мы?

Ксения молчала. Она думала только о том, когда же закончится этот кошмар, считая минуты до приземления.

— Матери не говори, а? — жалобно попросил отчим, понемногу приходя в себя. — Попить ничего нет?

Даже если Ксюша ничего бы не стала рассказывать маме, не составляло труда определить по дяде Вове, что по музеям он точно весь день не хаживал. Взъерошенный, в облитой пивом рубахе, с ссадинами на лице и руках, потому что периодически падал, и самое главное с полным отсутствием присутствия во взгляде.

— Не говори, прошу, — еще раз попросил отчим.

В аэропорту Толмачево Елена Васильевна, увидев прилетевших из Москвы дочь и мужа, не сразу поняла, что случилось. Дочка, в которой росту было кот наплакал, за что и прозвали ее с детства кнопочкой, шла со стальным лицом закаленного боями воина. Муж, мало походивший на человека, ковылял чуть поодаль Ксении. На вопрос Елены Васильевны, что случилось, он стал судорожно рыться в сумке, доставать подарки, которые предназначались его родне, и всучивать их супруге. Ксюша зловеще молчала.

— Что произошло? Отвечайте немедленно! Где вы были?

— В зоопарке, цирке, балагане, — стала перечислять Ксения, загибая пальцы, — хорошо, что до борделя не дошли. А! И до родственников тоже.

Глаза Елены Васильевны стали такими же круглыми, как солнце в ясный день и такими же горящими. Дядя Вова, как побитая собачонка жался к сумке. И вдруг Ксюше стало его жаль. Он ведь действительно хотел как лучше. А родственники? Ну не паразиты ли? Взять так отфутболить человека и ее, Ксюшу, заодно….

На следующее утро у Владимира Владимировича было собеседование о приеме на работу. Чуть позже стало известно, что его берут, хотя и не на ту должность, на которую он рассчитывал. Это дело решили в семье отметить праздничным ужином. Ксюша, конечно же, не отошла еще от поездочки в Москву, но кошмар понемногу стал уходить в небытие, поэтому она даже изредка перекидывалась с отчимом словами. Маме она ничего не рассказала, чтобы не расстраивать, да и вспоминать о случившемся лишний раз было неприятно. В самый разгар праздничного ужина раздался телефонный звонок. Звонили дяде Вове по мобильному.

— Володя, здравствуй! — послышался голос двоюродного брата Мишани.

— Пошел в жопу, — спокойно сказал дядя Вова и нажал отбой. Лицо Елены Васильевны вытянулось.  

Через пару минут история повторилась. Дядя Вова вновь использовал слово на букву «ж».  

— Да выслушай! — кричал в трубке Мишаня, на что дядя Вова не только сбросил звонок, но и незамедлительно поместил номер московского брата в «черный список».

Через пару дней по возвращению Владимира Владимировича с работы, его дома ожидал сюрприз. На кухне Ксения поила чаем с черничным вареньем братца из далекой Москвы.

— Пошел вон! — рявкнул дядя Вова на брата. — Воон! Приперся! Расселся!

Дядя Вова был вне себя от гнева.

— Сними проклятие! — кинулся гость в ноги Вовану.

— Чегоо?

— Сними, умоляю!

— Чего ты мелешь? В своем уме? Какое проклятие?

— Сними, прошу, сними, Христом Богом прошу!

Дядя Вова недоумевал. Тогда Ксения принялась объяснять, в чем дело. Оказывается, после того, как они побывали в Москве, где их не пустили родственники, у Агнии Венедиктовны на следующий же день дотла выгорела квартира. По счастливой случайности она в тот момент оказалась в поликлинике. А через день у Бориса Андреевича произошел несчастный случай, он упал с высокой ступени и сломал себе обе шейки бедра. А возлюбленная сбежала…. И у Мишани начались неприятности на работе, в личной жизни и даже со здоровьем.

— Сними проклятие, брат! Сними, — твердил родственник.

Дядя Вова хитро посмотрел на Ксению, а она даже ему подмигнула.

— Встань на середину кухни, — приказал Владимир Владимирович брату.

Мишаня растерянно встал.

— Дочка, возьми мел и очерти-ка дядю Мишу кругом.

Ксюша повиновалась. Она рисовала круг, еле сдерживаясь от смеха. Дядя Вова закрыл глаза, сосредоточился и неожиданно устремил руку с растопыренными пальцами в сторону брата:

— Снимаю!

 

 

ЭКЗОТИЧЕСКИЙ СИБИРЯК

 

Котенка близнецы выпросили к Новому году. Родители долго не разрешали приносить живность в дом, а тут вдруг смилостивились. Димон и Стасик на пару секунд онемели от нежданной радости, а затем сломя голову побежали во двор и притащили домой первого попавшегося котенка. Котенок производил удручающее впечатление. Худ, слаб и невзрачен.

— Чего ж такого-то выбрали? — подивились родители. — Назавтра скопытится.

Но назавтра котенок не только не скопытился, но отогрелся и повеселел. Димон и Стасик, гладя нового жильца, придумывали ему имя. Они враз решили, что это мальчик и подбирали имена соответственно мужскому полу. Перебрав уйму названий, братья остановились на имени Тема, ведь нашли его, когда на улице было совсем темно, поэтому и выбирать живность не приходилось, а то вдруг бы родители передумали. Да и котик отвечал этому названию — весь темный от кончиков ушей до кончика хвоста.

Тема крепчал день ото дня. Любил поесть и нежиться на солнышке, а когда раззадоришь, носился как угорелый по квартире, заскакивая на шторы и даже взбираясь на карниз. После Теминых скачек братьям доставалось от мамы.

— Опять зацепки на шторах, от вашего кота одни убытки!

А кот оказался кошкой, но имя менять не стали, так и осталось животное Темкой. А через какое-то время кошка Темка принесла в подоле. Котята день ото дня взрослели к неудовольствию родителей.

— Когда этот зверинец съедет? — кричала мама. — Мешаются под ногами, того и гляди наступлю и башку кому-нибудь расплющу!

— Да, братцы, отдавали бы вы уже этих зверей побыстрее, — поддерживал отец мать, — мяукает повсюду и лужицы вонючие кругом.

— Ничего они не вонючие, — ворчали мальчики, защищаясь за своих пушистых питомцев, — котята-то совсем маленькие, вонять еще не научились.

Через несколько недель, когда котята подросли, и дома от родителей совсем не стало житья, братья решили, что пора действовать. Один котенок с горем пополам был пристроен к однокласснику Степке Кокорину. Правда его родители попытались оказать сопротивление, но Степка был непоколебим, к тому же обещал учиться без двоек, и родители оставили и Степку, и принесенного им котенка в покое.

— Хорошо. Одного пристроили, — сказал Димон, — а еще четверых куда?

— Мир не без добрых людей, — важно ответил Стасик.

Оказалось, что найти добрых людей в этом мире не так легко. Никто больше не соглашался принять в дар котенка. Родители одноклассницы Верочки выставили братцев за дверь. Друг по двору Славка Зацепин сначала взял котенка, потом с виноватой физиономией притащил его за пазухой обратно, сказав, что родители зверствуют, они ему еще хомячков на прошлой неделе не простили.

— Этих можно понять, — соглашались близнецы с решением Славкиных родителей, — Славка каждую неделю кого-нибудь да притащит. И котов у него трое. А у Верочки-то ни одного нет! А родители против.

Решили расклеить объявления. Весь вечер выводили на листках одни и те же слова: «Отдадим котят в хорошие руки. Милых. Бесплатно». Поначалу забыли написать адрес и приписывали его уже тогда, когда расклеивали объявления.

— Сто штук развесили, — устало сказал Димон.

Прошло двое суток. Желающих не наблюдалось. Наконец на пороге появился долгожданный визитер. Им оказался мальчишка примерно одних лет с братьями. Он деловито поправлял очки, свысока посматривая на близнецов.

— Показывайте, — приказал он.

Димон со Стасиком вышли из коридора и через мгновение вернулись, держа каждый по котенку в руке.

— Этот не подойдет. Этот сразу нет. Этот, хм, этот вообще какой-то больной.

— Сам ты больной, — обиделись братья, — нормальные у вас котята.

— Не перебивайте, я знаю, что говорю, — с вызовом сказал посетитель. — Так, а у этого, — он вытащил рулетку из кармана, — хвост слишком короткий. Хотя, что я хотел? Длиннохвостые кошки сейчас на грани вымирания.

— Щас как дам! — вспылил Димон. — Хвост ему короткий! Это что тебе суслик что ли?

— Ваши котята мне не подходят, — не слушая Димку, подытожил «ученый».

— Да бери, не пожалеешь, задарма-то!

Однако гость, отнекиваясь, быстро удалился.

— Да и ладно, — обиженно сказал Димон, — может и хорошо, что котенка он не взял.

— Почему? — удивился Стасик.

— Больно подозрительный! С линеечкой хвост вымерял. А вдруг для опытов каких?

Следующими смотрительницами оказались две противнючие подруги из параллельного третьего «А» — Лизка и Полинка. Они, завидев братьев Березиных, наотрез отказались даже смотреть котят.

— Ты меня толкнул вчера на перемене, — напомнила Лизка Димону.

— А ты мой пирожок съел и еще яблоко отобрал, — выговаривала Полинка Стасику.

— Так это когда было….

— А ну и что, что в прошлой четверти! Думаешь, я забыла? Фиг!

— А ну пошли вон отсюда, — распорядились братья.

— Зачем ты у Польки яблоко отобрал! — сокрушался Димон. — Глядишь, и котенка бы одного пристроили, а может и всех двух.

— А ты зачем Лизку толкал? Да еще вчера! Забыл, что котят пристраивать придется?

— Так я ведь не думал, что Лизке понадобится котенок. Знал бы, так не толкнул.

— Вот, вот, — пробурчал Стас, — в следующий раз думай, кого и когда толкать.

Через какое-то время в дверь снова позвонили. На пороге стояла нафуфыренная дамочка лет тридцати, а может, и не тридцати, Стасик и Димон плохо разбирались в женском возрасте.

— Я по объявлению. Молодые люди, вы котят отдаете?

Братья поначалу опешили от такого галантного обращения к ним. Дамочка была сама вежливость, называла их на вы. От нее сладко разило духами.

— Где котята?

«Молодые люди» провели ее в комнату. Дамочка даже не сняла сапоги, так и процокала на каблуках по деревянному полу коридора. Она долго стояла возле дверного косяка, наблюдая за котятами. А котята все равно что взбесились. Прыгали, носились, игрались, что есть мочи, запрыгивали друг на друга и мяукали от восторга. Дамочка, посмотрев на этот котячий спектакль, вздернув свой напудренный носик, резюмировала:

— Какие-то котята у вас неорганизованные!

И под металлический стук набоек прошагала к выходу.

— Такая женщина хотела одного из вас забрать, — укоризненно сказал котятам Стасик, — а вы вели себя словно дикие!

Прошло трое суток. Посетителей было немного, но все же были. И все как один потоптавшись в коридоре, уходили и больше не возвращались. Родители час от часу становились свирепее, а братья не знали, что и предпринять.

— Надо было их выдрессировать за это время. Пришли за котенком, а он раз, и считать, к примеру, умеет. Представляешь, как удивились бы, с руками и ногами схватили бы его, — мечтал Димон.

— А давай сейчас, если кто придет за котятами, обманем, скажем, что дрессированные, — решил смошенничать Стасик.

— Так проверить ведь недолго.

— Ты спрячешься. Я буду котенка предлагать. Скажу, что котенок считать умеет. Спросят, сколько будет два плюс два, а ты промяукаешь за котенка.

— Не поверят. Котенок-то молчать будет.

— А если ему хвост оттягивать в это время. Он еще как будет рот открывать, к тому же сам мяукать станет.

— Живодер ты! — рассердился Димон. — Жаль, что у тебя хвоста нет, а то я тебе сам бы его оттянул, так бы замяукал!

Братья, обидевшись друг на друга, разошлись по комнатам. Через некоторое время Стасик вбежал к Димону со словами, прочитанными в какой-то из книг:

— Эврика! Придумал!

— Что? — настороженно спросил Димон.

— Их надо не раздавать, а продавать!

— Сдурел, да? У нас их даром не берут.

— А за деньги возьмут!

— Так уж и возьмут?

— Говорю тебе, возьмут! Пойдем клеить новые объявления.

Димону, конечно же, верилось с трудом, что котята продадутся, но у самого мыслей как пристроить питомцев не было, поэтому он согласился на Стасову авантюру.

Теперь на листках значились следующие слова: «Продадим котят. Дорого. В богатые руки». И адрес.

Поразительное дело, не успели братья прийти домой, как в дверь позвонили. На пороге стояла женщина с девочкой, по всей видимости, с дочкой, так как девочка эта была — вошедшая женщина в миниатюре. Они даже были почти одинаково одеты.

— Ну-с, где ваши недешевые котята? — спросила старшая гостья.

— Где? — повторила младшая.

— Остался только один, — схитрил на ходу Стасик под округлившиеся глаза брата, — остальных разобрали за сегодняшний день. Этого тоже просили отложить до вечера.

— Несите, — приказала женщина.

Девочка от нетерпения переминалась с ноги на ногу.

Стасик удалился в комнату, схватил первого подвернувшегося котенка и вынес покупательницам.

— Что за порода? — поинтересовалась женщина, увидев обычного серого полосатого котенка.

В породах кошек Стасик разбирался слабо. Но тут пришел на выручку Димон, который иногда почитывал энциклопедию животных.

— Эта порода называется экзотический сибиряк, — произнес он с видом знатока.

— Мама, а что у нашей тети Оксаны тоже экзотический сибиряк? Уж больно этот котенок на ее Барсика похож.

Женщина в ответ пожала плечами.

— А документы на него какие-нибудь есть?

— Паспорт что ли? — удивился Стасик.

— Понимаете, в чем дело, — начал важно Дима, — если бы на экзотического сибиряка были документы, он бы стоил гораздо дороже. А мы за него просим всего лишь… — Димон запнулся.

— Три с половиной, — выпалил Стас.

Мать с дочерью переглянулись. Котенок в этот момент, попытался вырваться из рук Стаса и прыгнуть в руки девочки.

— Ой, мама, он сам ко мне идет! — запищала гостья от восторга.

— У этого котенка спокойный характер. А вообще сибирские экзоты привязываются к своим хозяевам и очень преданы им. — Дима пытался вспомнить, что читал про экзотических кошек. — Посмотрите, какие у него выраженные щечки, а шерсть какая плюшевая — это особенности экзотов. Сибирских.

Мама с дочкой понимающе кивали головой.

— К туалету приучен? — был последний вопрос покупательницы.

Близнецы дружно закивали.

— Берем, — махнула рукой женщина.

— Берем! — запрыгала девочка.

Покупательницы ушли, а онемевшие братья, сжимая в руках купюры, еще силились понять произошедшее.

— Не вернутся? — забеспокоился Димон.

— Не дрейфь! Девчонке котенок приглянулся, — успокоил брата Стас.

— Пойдем изучать породы кошек, чтобы хоть врать уверенней.

— Ну, уж нет! Это дело я поручаю тебе.

Не успел взяться Дима за книгу, как в дверь позвонили. На пороге стоял подвыпивший мужчина.

— Почем котята?

— Пять, — оборзел Стасик.

— Чего пять? — не понял мужчина.

— Ну не рублей же! — возмутился Стас.

— Тысяч что ли?

Мальчишки кивнули.

— А товар где?

Вынесли товар рыжего цвета.

— За эту дворняжку пять тысяч? — удивился поддатый дядька.

— А что вы хотели? Сибирский экзот!

— Э нет! Сибирских я знаю! Они пушистые, а ваш пушистости ниже среднего.

— Так в этом-то и дело! — вскричал Димон. — Это же экзотическая порода! Она короткошерстная, не больше двух сантиметров, и ухода за такой шерстью не требуется.

— Не требуется, говоришь, — дядька прищурил глаз, — это хорошо, а то бабы у меня ленивые. Три бабы в доме, — пожаловался он, — а порядку никакого.

— А зачем вам столько этих, ну… баб? — робко спросил Дима.

— Как зачем? Жена и две дочки — Надюха и младшая Галенька. Для нее вот и покупаю котенка, а то канючит с весны. Парни, а пять тысяч дороговато за экзотику-то.

— У нас самые дешевые расценки на сибирских экзотических.

— Самые дешевые, говорите… — Дядька снял шапку, почесал затылок. — А дешевле никак? Понимаете, обмыть же надо покупку-то. Давайте за две.

— За три, — стали торговаться братья.

— Ну, за три так за три! Заверните товар. Кто хоть, пацан или девка? А, впрочем, — махнул он рукой, — какая разница!

— Такой бизнес классный! — сказал восхищенный Стасик, едва покупатель скрылся за порогом. — За полчаса шесть с половиной тысяч!

— Мне чего-то не по себе от этого бизнеса, — замялся Димка, — людей обманываем…

— Мы вообще их бесплатно хотели раздать, — завыступал Стасик. — И что? Раздали? Нет, ты мне скажи, раздали?

Димка покачал головой.

— Вот то-то же.

Этим же вечером оказались проданными и двое оставшихся «экзотических сибиряков».

— Посмотрите на его лапы, толстые, короткие! Это характерная особенность сибирских экзотов, — соловьем заливался Димон, предлагая очередного полосатого котенка.

— Посмотрите, какой окрас! — вторил Димке брат. — Серебристый!

Правда, вечером покупатель пошел жаднее. Пришлось уступить котят по сходной цене, но братья не остались в накладе. «Серебристый» в полоску ушел за две тысячи, а второй, какого-то неопределенного полудымчатого цвета — за полторы. Итого десятка за вечер за четырех котят.

Родители близнецов были в шоке, увидев у детей такую внушительную сумму. Они отказывались верить, что котят купили за такие деньжища.

— Дураков-то сколько! — всплескивала руками мама. — Эти котята и рубля не стоили. У нас в деревне их ведрами топили.

Братья, конечно же, не сказали родителям, что для того чтобы продать котят, пришлось выдать их за экзотических сибиряков. Такой породы-то не существует в помине. Но чего не выдумаешь ради торговли да родительского спокойствия?

Однако родители все-таки узнали о торговле животными. Близнецы по глупости наклеили и на свой подъезд объявление о продаже котят. Пришлось во всем сознаться. Димон и Стасик получили такой нагоняй от родителей, что запомнится на всю жизнь. А деньги, вырученные от продажи котят, были снесены в благотворительный фонд помощи бродячим животным.

 

 

ЦЫГАНСКАЯ ДОЧЬ

 

Позарез были нужны деньги. Позарез. И где их взять? Не воровать же  и не на панель. Оставалось одно проверенное средство — заработать. Маша поистязала газеты, поискала объявления, но ничего подходящего так и не смогла найти. Тогда она вспомнила о своей подруге Даше, которая устроилась в фирму к родственникам. С недавнего времени у Даши стали водиться немалые деньги. Ничем криминальным эта фирма не занималась — продавала обои на различных торговых точках. Зарплата сдельная и выдавалась сразу в тот же день. Даша давно звала подругу подзаработать денег, но Маша стеснялась. Она считала зазорным работать в уличной торговле и всячески отнекивалась. А тут позвонила сама и согласилась.

Торговать нужно было в Омске, Маша жила в небольшом городке по соседству. На первой электричке она за час доехала до областного вокзала, где ее встречал Славик, развозчик продавцов и товара по торговым точкам. Верный слуга своих хозяев, лицо, приближенное к ним, он свысока смотрел на продавцов. Маша не стала исключением. Друг другу они не понравились. Маше Славик своими гнилыми зубами и надменностью, Славику Маша своей воспитанностью и скромностью.

— Не навариваться и не воровать, — первое, что сказал он.

— Как я обои утащу? Разве вы не заметите, — удивленно пролепетала Маша.

— Продавать по той цене, по которой товар выставлен, — сухо продолжал диктовать условия «шишка на ровном месте». — У нас ценовая политика особая. Завысишь цену — пойдут к конкурентам, всё у них скупят.

— А если будут просить сбросить? Люди ведь любят торговаться.

— Хочешь сбрасывай, только со своих процентов. Кстати, тебе с каждого рулона идет десятка. Десять рулонов продала — сотка.

— А если ничего не продала?

— Тогда с тебя вычтут за место.

— И ничего не заплатят? — ужаснулась Маша.

— А ты как хотела? — усмехнулся Славик. — Торговать-то умеешь? Раньше торговала?

— Ага, — ответила Маша, делая вид, что равнодушно смотрит в окно.

Торговать она не умела, хотя ей приходилось один раз стоять за прилавком. Это было самым страшным позором в ее жизни. На бабушкиной даче в больших количествах росли кусты смородины видимо-невидимо, сплошь обсыпанные ягодами. Когда Василина Игнатьевна вдоволь наварится варенья, назакатывается компотов, излишки ягод шли на рынок. Бабушка продавала ягоды, а деньги откладывала на перегной, удобрения, то есть на дачу. Старушка гордилась тем, что дача и сама себя кормит и их с Машей. В один из дней лета Василина Игнатьевна приболела. А смородина на продажу уже была собрана.

— Придется тебе, деточка, идти торговать, — сказала бабушка двенадцатилетней внучке.

Маша в тот день тоже притворилась больной лишь бы не идти на рынок. Но на следующий день старушка захныкала, что собранная смородина скоро потечет или забродит, а значит и денежки тю-тю. Пообещала дать немного денег внучке на карманные расходы. Девочке скрепя сердце пришлось тащиться на рынок. Ноги не слушались. Едва она пришла на рабочее место, то поняла, что там ее никто не ждал.

— Ты чего сюда встала? Кто тебе разрешил? — наехала тетка с огурцами.

— А куда можно? — вежливо спросила девочка.

— А где ты вчера стояла?

— Нигде, — ответила Маша.

— Место на тебя занимали?

— Не знаю.

— Тогда чего ты сюда приперлась? Здесь все давно распределено, — сказала нахальная тетка и, отодвинув ведро Машиной смородины, принялась раскладывать кучками огурцы. Машу оттесняли все дальше и дальше, пока она оказалась чуть ли не на задворках торгового ряда.

— У меня бабушка тут торгует, — едва не плача сказала Маша, — она-то всегда себе место найдет, а я первый раз.

— Наглее надо быть, а то заклюют, — посоветовала ей соседка, — локтями приходится дорогу пробивать.

Маша посмотрела на свои локти и призадумалась.

— Почем смородина? — спросил подошедший покупатель, пробуя ягоду.

Маша робко ответила.

— Издеваешься что ли? Ей красная цена вполовину меньше.

Маша пожала плечами.

— Мне сказали за столько продавать.

Следующий покупатель пробуя, наоборот сказал, что смородина подозрительно дешевая. С каждым недовольным покупателем девочка словно становилась меньше, вжимаясь в землю.

— Кислая, — морщился один.

— Мелкая, — плевался другой.

Эх, если будь у Маши деньги, она бы купила сама это ведро у себя. Когда проходили знакомые, девочка пряталась под прилавок, было очень стыдно, что она стоит и торгует на базаре. К середине дня Маша не продала ни горсточки ягод, и соседка, сжалившись над девочкой, решила скупить у нее смородину, но по самой низкой цене.

— А что ты хотела? Опт есть опт.

Маша представила, как ей влетит от бабушки за те копейки, вырученные от продажи смородины, но ей влетит еще больше, если она с полным ведром вернется домой, и Маша, вздохнув, согласилась на сделку….

И вот снова, спустя несколько лет, ей предстояла торговая деятельность.

Славик с Машей подъехали к рынку. Водитель выгрузил коробки с обоями из машины на землю.

— Пойду поищу место.

Маша озиралась по сторонам. Скорее бы кончился день, и все осталось позади. И рынок, и Славик, и обои.

Слава ходил долго, но место нашел. Маша, взяв одну из коробок, уныло поплелась вслед за ним.

— Я здесь буду торговать? — Она была в растерянности, когда увидела, что рабочее место — небольшой кусочек земли возле забора.

— Что тебе не нравится?

— Так здесь даже прилавка нет!

— Ну что есть, то есть. Сюда засунуться — еще умудриться надо! Договариваться пришлось с самим начальником охраны. Здесь будем торговать впервые. Испробуем что за рынок. Поэтому места, разумеется, нет и не скоро появится. Здесь уже давным-давно все застолблено.

— А если мы чье-то заняли место?

— Ну, пусть раньше приходит. К тому же у меня договоренность насчет этого клочка земли.

Славик объяснил, какие обои в какой коробке, сколько стоит тот или иной рулон, немного сообщил о производителе.

— А документы?

— Какие документы? Нет никаких документов.

— А если проверка?

— Придумаешь что-нибудь. Скажи, что продавец отошел и попросил покараулить товар. В общем, выкрутишься. Ну, всё, я уехал. В шесть буду.

Маша осталась одна с кучей коробок. Для начала подсчитала количество рулонов обоев, по одному достала на образцы, после этого уселась на коробку и, волнуясь, принялась ждать покупателя.

— Чьи обои? — спросил подошедший мужчина.

— Мои, — заикаясь, сказала Маша, а у самой в голове — зря сказала, может, это проверка.

— Производство чье?

— Германия. Обои фирмы «Раш». Очень качественные. Есть для спальни, кухни, гостиной, офиса. Бумажные, виниловые, флизилиновые, текстильные, обои под покраску, — тараторила Маша, но мужчина уже показывал спину с белой надписью «Обмани прохожего на тебя похожего» на черной футболке.

«Наверное, слишком навязчиво я предлагала товар», — укорила себя Маша. На следующего покупателя девушка не обращала внимания, делая вид, что ей слишком все равно до него.

— Почем?

— Разные цены.

— А эти почем?

Маша назвала цену.

— Дешевле есть?

— Кажется, есть, — зевнула она.

— Как вареная! — возмутился покупатель. — Из тебя все клещами приходится вытаскивать.

«Это у меня подход такой», — подумала Маша, смотря на удаляющегося покупателя.

Народу было мало. Сновали продавцы, среди которых оказалось много цыган. Они выгружали товар, доставая его из клетчатых сумок. Места возле Маши, пустовавшие доселе, оказались вмиг занятыми. Цыганки суетились, громко кричали, размахивали руками. Мужчины держались степеннее, порой прикрикивая на тех, кто в юбке, и сплевывая между зубов. Они были одеты в яркие рубахи малиновых, алых, синих цветов. Молоденькие цыганочки то смеялись-веселились, то надув губы, стервозно перебирали товар.

— Это еще что такое? — подошла к Марии цыганка и разразилась бранной речью. — Ты откуда взялась? Проваливай! Это наши места. Тэ скарин ман дэвэл! (Чтоб тебя Бог покарал!)

Глаза ее гневно сверкали и с ненавистью смотрели на Машу.

— Меня сюда поставили! — вступилась Маша за себя. — Начальник! — добавила она. — Не верите, сами спросите.

Видимо, эти слова возымели действие.

Все утро мимо нее проходили цыгане и что-то презрительно говорили в ее адрес. Она заняла одно из их мест, но выгонять ее оттуда боялись, поскольку совсем недавно на этом рынке у цыган был конфликт с руководством из-за жалоб покупателей и продавцы вели себя пока тише воды ниже травы, не приставая к покупателям и не вступая с ними в склоки. Но Маша к покупателям не относилась, поэтому к ней они были вовсе не ласковы.

День разгорался. Становилось жарко. Маше хотелось пить. Ее соседка отправилась в ларек купить себе воды.

— Купите, пожалуйста, и мне, — попросила Мария.

— Еще чего, — буркнула цыганка.

— Мэ тут мангава, — сказала Маша, что означало «я прошу тебя».

Цыганка с удивлением посмотрела на девушку. Маша же вовсю старалась, чтобы ее взгляд выражал полную невозмутимость. Она знала несколько цыганских фраз, а всё потому, что в их дворе жила обрусевшая, но все же цыганская семья. И Маше захотелось выучить тогда этот язык, но все осталось на уровне желания.

— Повтори! — приказала цыганка.

— Мэ тут мангава.

— Ты знаешь цыганский? Откуда?

Маша стеснительно улыбнулась, а цыганка тем временем метнулась за водой. Вернулась она не одна, с ней еще пять женщин в цветастых одеждах, которые недоверчиво смотрели на белокурую Машу.

— Пхен, сыр тут кхарна? (Скажи, как тебя зовут?)

— Маша, — ответила Маша.

Цыганки переглянулись.

Пхэн, кон ту? Ромны или гаджё? (Скажи, кто ты? Цыганка или нет?)

Вторую часть фразы Маша поняла, ее спрашивали, цыганка она или нет. Однако ее цыганский ограничивался несколькими самыми необходимыми словами. Нужно было что-то предпринимать.

— Ромны, — подтвердила Маша, — наполовину.

Цыганки посмотрели на нее с интересом.

— Расскажи!

Девушка задумалась, взор ее затуманился, она некоторое время смотрела вдаль, после чего начала свой рассказ.

— Дело было так. Моя мама была цыганкой.

Женщины обступили Машу плотным кольцом.

— Так вот, — продолжила девушка, — она была очень красивая, как все цыганки, но…

Цыганки загудели, кивая в знак согласия, хотя красивыми их было назвать трудно.

— Тихо! — топнула на них девушка по имени Роза. — Продолжай!

— Но она была красивее всех своих соплеменниц. Как говорят испанцы, красивой считается та женщина….

— Причем тут испанцы? — пожала плечами Роза, но теперь уже зашикали на нее.

— Три вещи у нее должны быть черные — глаза, брови и волосы, три тонкие — пальцы, губы и волосы и еще много чего по три.

  Как звали ее?

— Эсмеральда, — назвала Маша первое пришедшее на ум имя.

Цыганки восхищенно зацокали языками.

— Моя мама обладала такой красотой, что повстречавшись с ней единожды, ее нельзя было забыть. Она магически действовала на мужчин и многие теряли голову от любви к Эсмеральде.

Маша задумалась.

— Дальше, — потребовали слушательницы.

— Эсмеральда была невестой цыганского барона. Барон был намного старше ее. Он очень любил эту прекрасную молодую женщину, окружил роскошью, но незадолго до свадьбы Эсмеральда встретила красивого и смелого мужчину. Он был русский, но это обстоятельство нисколько не смутило Эсмеральду, ведь они с Эдуардом, так звали этого человека, полюбили друг друга, и Эсмеральда сбежала с ним.

— Какой позор для барона!

— Да, — согласилась Маша, — барон сам лично бросился на поиски беглянки. Он нашел ее и потребовал вернуться. Но Эсмеральда была непреклонна. Она не захотела покинуть своего Эдуарда, за что чуть не поплатилась жизнью, потому что барон хотел ее убить.

Маша прервала рассказ и посмотрела на цыганок, те ждали продолжения повествования.

— Он хотел ее убить, но Эдуард был гораздо проворнее, он бросился прямо на бароновский нож, выбил его из рук нападателя и…

— И?

— И воткнул в мягкое тело цыганского барона.

Цыганки ахнули.

— Выжил?

Маша замотала головой.

— Где это было? Я что-то не слышала такой истории, — сказала пожилая цыганка.

— В Румынии, — не моргнув глазом, ответила Маша.

— А Эдуард — твой отец?

— Даде, — подтвердила девушка.

— Отчаянный!

— Не знаю, как им удалось уладить дело с убийством барона, но после этого они приехали в Россию и сразу же поженились, хотя родители Эдуарда были против. Родилась я. А потом, — Маша тяжко вздохнула, — Эсмеральда влюбилась в одного циркача. Он метал ножи…. Эдуард узнал об этом от своего друга, который тоже был циркачом. Он пошел на представление и увидел там Эсмеральду, сидящую в первом ряду и смотрящую особенным взглядом на этого метальщика во время его выступления. Тот взгляд Эдуарду хорошо был известен…. Дикая необузданная страсть сверкала в том взгляде. А в конце своего выступления метальщик приподнес цветок Эсмеральде, и она украсила им волосы. Красная роза в черных, словно ночь, волосах была для Эдуарда, словно красная тряпка для быка. После этого состоялось бурное выяснение отношений. Эсмеральда сказала ему, что больше его не любит, что полюбила храброго циркача, и что она уходит от Эдуарда. Эдуард на коленях упрашивал ее остаться, но Эсмеральда этого делать не собиралась. Тогда ревнивец в ярости схватил Эсмеральду и стал душить. Она попыталась было высвободиться, но не тут-то было. Его крепкие пальцы обхватили ее горло, словно щупальца гигантского осьминога. Через мгновение все было кончено. Эдуард проплакал над телом Эсмеральды, потом похоронил ее в лесу, вырыв яму. Ножом. После этого отдался в руки правосудия. Он во всем сознался, и даже рассказал про барона. Единственное, что утаил, так это где могила Эсмеральды. Его присудили к смертной казни. А меня воспитывали бабушка и дедушка — мать и отец Эдуарда. Они скрывали от всех, что я цыганка и запрещали мне учить цыганский язык.

С этими словами Маша закончила рассказ, глаза ее были влажными от слез. Цыганки смотрели на девушку, не мигая, пребывая под сильными впечатлениями от услышанного.

За последнее время к Маше не подошло ни одного покупателя. Возможно, их отпугивало скопище цыганок.

— Ой, заболталась я с вами, а у меня еще ничего не продано! — заволновалась Мария.

— Не беспокойся, сейчас продашь! — самая старшая из цыганок, что-то нашептывая себе под нос, трижды обошла Машин товар, потом поплевала и снова обошла коробки, но уже с другой стороны. 

— Дай монету, лучше рубль, — попросила она.

Маша кое-как нашла рубль. Цыганка и на него что-то нашептала, потом положила под коробку с товаром и велела продавцу обоями после первой продажи положить этот рубль обратно в кошелек.

— Он деньги будет заманивать, — пояснила цыганка.

Маша усмехнулась. Неужели это поможет? Но к удивлению девушки торговля пошла бойко. То ли заговор цыганки помог, то ли товар был хорош.

Через какое-то время цыганки, увидев, что у Маши коробок стало наполовину меньше, вдруг всполошились.

— А ну-ка покажи свой товар!

Все хорошие расцветки были выбраны. Оставались, на Машин вкус, да и большинства покупателей, самые нелепые.

— Зачем смолчала, что у тебя такие нарядные обои, еще цыганка называется! — завозмущались женщины в голос. — Сколько стоят?

Маша назвала цену.

— Дешевле отдашь?

— Не могу.

— Много возьмем!

— Не могу я дешевле. Не велено мне цены скидывать.

«Надо было назвать цену подороже, а потом скинуть, — подумала Маша, — эх, умная мысля приходит опосля».

Цыганки тем временем не унимались, требуя скидку.

— Все коробки заберем, — обещали они, — все десять штук.

— Ладно, валяйте! — махнула рукой Маша, согласившись продать оставшиеся обои подешевле.

Когда к вечеру приехал Славик, он, увидев отсутствие коробок, сначала страшно испугался.

— Изъяли товар? Проверка была?

— Нет, — покачала головой Маша. — Продала.

— Как продала? — не поверил Славик.

Маша достала пачку денег.

— У тебя было тридцать коробок по двадцать рулонов. Итого шестьсот рулонов. И ты все продала?

Маша кивнула.

— Такое первый раз за все время! У нас был однажды рекорд с одной точки сто два рулона, а тут шестьсот! Ты почем их продавала? — насторожился Славик.

— Как было велено. Только оставшиеся десять коробок с такими ляпистыми обоями я продала чуть дешевле, да и то потому, что их оптом брали.

— Какие ляпистые? Какой их номер?

— Семьсот двадцатый.

— Умница, — завопил Славик, — эту безвкусицу никто не покупал. Мы за все время ни одной из десяти коробок так и не продали. Я тебе их специально сунул. Ты ведь не знала, что это зависалово. Ну ты, Машка, даешь! — восхищался Славик.

— А на других точках как? — равнодушно поинтересовалась Мария.

— По-разному. Где десять рулонов, где пятнадцать, а на одной точке, причем в самом центре, так вообще четыре рулона продано. Один покупатель был за весь день, остальные жмотились. А ты шикарно поработала, — улыбаясь, сказал потенциальный клиент стоматологического кабинета.

— Не густо, — посочувствовала Маша. — Как насчет завтра?

Несмотря на то, что Мария заработала за день приличную сумму, торговать на этом рынке ей больше не хотелось, все-таки она побаивалась, что ее цыганки разоблачат. Не жди тогда пощады…. Наколдуют еще чего-нибудь. Но если Славик попросит выйти поработать, отказать ему ей будет неудобно, хотя и проблема с деньгами уже решена.

— Вечером позвоню, договоримся, — уклончиво ответил Славик.

Но вечером звонка не последовало. Славик позвонил на следующий день. На вопрос, почему не позвонил вчера, он замялся и не нашелся что ответить. Зато стал расхваливать Машу, говорить, какая она звезда торговли и как хозяева ею довольны.

— Представляешь, сегодня на твоем месте стояла Олька-толкачка, пятый год у нас работает, на самом прикормленном месте, по пятьдесят рулонов шпарит. Мы решили ее сегодня поставить на тот рынок, где ты вчера бесчинствовала. Это ж надо шестьсот рулонов! — елейным голосом восхищался Славик.

— И что эта Олька? Много продала?

— Да брось ты! Ни одного рулона!

— Ни одного?

— Мы сами в шоке! Она-то уж маститая торгашка. А тут ни одного. Да и цыгане одолели. Она с ними весь день собачилась. Ноги ее, говорит, не будет больше на том рынке. Значит, завтра, как в прошлый раз встречаемся на вокзале?

— Нет.

— Нет? Почему? Не можешь? Давай послезавтра.

— Нет, — последовал ответ тверже предыдущего.

— Почему нет?

— Пусть ваша толкашка там работает, — сказала Маша и положила трубку.

Через месяц она вновь ехала в Омск в электричке. Неожиданно нос к носу Мария столкнулась с Розой, с которой познакомилась на рынке, когда торговала обоями. Девушки разговорились.

— Думаешь, мы поверили, что ты цыганка, — под конец разговора сказала Роза, перебрасывая чернющие волосы с одного плеча на другое. — Не цыганка ты, так ведь?

Маша сжалась.

— Не цыганка, — пролепетала она.

— Но ты… ты все равно цыганка! — Роза внимательно посмотрела на Машу, а Мария же, наоборот, недоверчиво.

— Так кто я, цыганка или не цыганка? Ромны или гаджё?

— Ромны! — засмеялась Роза. — Да еще какая цыганка! Так красиво врать только мы умеем.

 

 

ЦЕПОЧКА

 

Нам — а это мне и моей подруге Леське Стычкиной, стало известно, что у ее отца появилась очередная пассия. Леська по этому поводу мало переживала, я не переживала вообще. Зато это очень беспокоило маму Леси — Инна Васильевну. Давно бы пора привыкнуть и не удивляться тому, что ее муж заядлый ходок, но тетю Инну каждый раз данное известие сильно удручало. Конечно, они были не пара — Инна Васильевна и Евгений Павлович Стычкины. Он лихой красавец гусарской наружности, точная копия Дениса Давыдова. Я когда впервые увидела портрет отважного поэта в военной галерее Зимнего Дворца, то подумала, что Джорджу Доу позировал дядя Женя Стычкин, настолько внешне похожи эти два человека — Денис Васильевич и Евгений Павлович. Но если Денис Давыдов имел невысокий рост, чему страшно огорчался, то дядя Женя был и роста хорошего, и телосложения крепкого. Его жена Инна Васильевна, мягко сказать, не числилась в красавицах. Полная почти до безобразия, тетя Инна носила очки в пол-лица и шестимесячную завивку.  Наряжаться и накладывать макияж она считала пустым времяпрепровождением. Зато Леськина мама была начитанной, образованной женщиной и очень гордилась тем, что у нее и техническое, и гуманитарное образование. Дядя Женя, работая мастером смены на заводе, при этом тоже слыл человеком разносторонне развитым.

В отличие от своих грамотных родителей Леська ни начитанностью, ни особыми дарованиями в области интеллекта не блистала, поэтому заканчивала она предновогоднюю четверть с намечающимися тройками. Мне было велено подтянуть ее по некоторым предметам. Леська, хоть и троешница, в сущности, была хорошей девчонкой, доброй и смешливой.

Последние дни декабря мы с ней заседали у нее дома над учебниками. Леська то глазела в окно, то шмыгала носом, будто у нее начинается грипп и ей срочно нужно ложиться в постель, то поминутно ходила на кухню к холодильнику, ссылаясь на страшный голод. В один из таких дней Леськина мама пришла с работы раньше обычного.

— У отца опять какая-то девица, — неожиданно сказала она, нервно расчесываясь перед зеркалом в коридоре. — Вот дрянь!

Леська хмыкнула и, как ни в чем не бывало, уткнулась в учебник по алгебре.

Я никогда не видела тетю Инну в таком встревоженном состоянии. Вдобавок она явно была навеселе. Это и настораживало, так как Инна Васильевна презрительно относилась к алкоголю. Сейчас же она крутилась перед зеркалом, разговаривая с собой.

— «Свет мой зеркальце скажи, да всю правду расскажи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?»

Уж не знаю, льстило ли ей зеркало, но ответ был очевиден. Потом тетя Инна пристала к нам с этим же вопросом. Я молчала, Леська же сказала, матери, что она лучше всех.

— Если только губы накрасить, — добавила дочь.

В следующие выходные мы тоже были у Леськи вместо того, чтобы наслаждаться зимними забавами. Семья Стычкиных пребывала в полном составе. Мы с Леськой сидели и упорно давили алгебру. Я что-то упорно Леське объясняла, она упорно не понимала. Время от времени мне приходилось ее бить по голове учебником от бессилия. Леська тоже брала книгу покрепче и отхаживала меня ей от души. Мы обе, уворачиваясь друг от друга, верещали до тех пор, пока в комнату не заглядывали родители Леськи.

— Девки, хватит визжать. Оглушили уже. Телик из-за вас не слышно, — рявкал Евгений Павлович.

— Девочки, прекратите немедленно свой балаган, — сдержанно высказывалась Инна Васильевна.

— Может, мы на улицу пойдем?

— Больше ничего не выдумали? — взметнулись вверх брови Леськиной матери. — На улице зима, мороз под тридцать, не на юге живем! К тому же Олеся шмыгает носом.

— Ничего не шмыгаю, — вступилась Леська за свой нос.

— Все уже выучили? Смотри, Олеся, принесешь тройки за четверть — лишишься новогодних праздников, так что никакой улицы, занимайтесь!

Через какое-то время нас позвали обедать. Мне есть не хотелось, но мои возражения не принимались.

— Нужно подкрепиться!

Инна Васильевна готовила не сказать, чтобы плохо, но как-то безвкусно. Словно жуешь жвачку, а сок из нее давно весь вышел.

На обед в меню значились суп-харчо, гречневая каша с сосисками и кисель. Из всего предлагавшегося я и Леся съели по сосиске и собирались встать из-за стола.

— Куда лыжи намостырили? — завозмущался дядя Женя. — Через пять минут опять есть захотите, будете ходить кусовничать. Живо чтобы все умяли.

Мы уткнулись в тарелки. Я и так-то каши не люблю, а в тот раз она показалась мне совсем отвратительной. Я возила вилкой по тарелке, нехотя перебирая крупицы гречи. Вдруг зубец вилки за что-то зацепился. Я подтянула… и  откуда-то из глубины горки гречневой каши на свет Божий выползло в первую секунду непонятно что длинное. Сначала мы все опешили. Но в следующий миг стало ясно, что эта тоненькая змейка — цепочка. Я обратила внимание, что по мере медленного выползания из каши этой цепочки лицо дяди Жени тоже удлинялось. Я держала на вилке, поднятой над тарелкой, золотую цепочку.

— Ты откуда гречку брала? — растерянно спросил Евгений Павлович жену.

— Откуда, откуда, из мешка.

Был такой период в жизни нашего государства, когда его жители нещадно скупали все продукты. Мешками.

— Чего ты в мешок полезла? На полке в банке полно гречки!

— Вы что святым духом питаетесь? — Инна Васильевна была в бешенстве. — Ты мне зубы не заговаривай! Откуда в гречке цепочка?

Она соскочила с табуретки, выхватила у меня вилку и этой вилкой с висевшей на ней цепочкой трясла перед носом мужа. Тот как можно дальше отклонился и смотрел на висевшую цепочку как-то уж подозрительно виновато.

— А я почем знаю?

— Говори! Или я тебя сейчас этой самой вилкой изуродую!

Мы с Леськой со страхом переглянулись. В таком состоянии я еще Инну Васильевну не видела. Когда она прокричала фразу: «Говори, падла!» — я чуть не упала от неожиданности под стол. Леська потупила взор.

— Тише, тише, ты чего? — как можно ласковее говорил Евгений Павлович. — Эта цепочка тебе.

— Мне?

— Тебе, тебе. На новый год. Подарок.

Инна Васильевна схватилась за шею и проверила, что ее цепочка с кулончиком на месте.

— Да как мне? — вскричала она. — У меня есть цепочка! И у Олеси есть!

— Тебе, тебе, — стоял на своем Евгений Павлович, — на Новый год куплена. Думаю, дай куплю тебе золотую цепочку. Знаю, знаю, что у тебя уже есть цепочка, сам ведь покупал. Я ведь как хотел, эту и купленную отнести к ювелиру, чтобы в одну перекатал, потолще.

— Да? В самом деле?

— Конечно, а ты кричишь, как потерпевшая. А тебе вон, наоборот, перепало в честь праздничка.

Инна Васильевна стояла посреди кухни и с недоумением глядела на вилку с цепочкой. В эту минуту раздался телефонный звонок из аппарата, стоявшего на кухне. Леська протянула руку к телефону.

— Стоять! — остановила ее мать. — Женя, ну-ка возьми трубку сам.

— Это еще почему?

— Возьми, говорю. Да побыстрее!

Дядя Женя поднял телефонную трубку, а Инна Васильевна в это время нажала на громкую связь.

— Алло, — мелодично пропел голос.

— Да, слушаю вас, — нарочито грубо сказал Евгений Павлович.

— Женечка, здравствуй.

Тетя Инна напряглась. Дядя Женя молчал.

— С тобой здороваются, — прошипела жена.

— Здравствуй-те, — сглатывая ком в горле, ответил Евгений Павлович на приветствие.

— Женечка, с тобой все хорошо? Ты не заболел? Голос у тебя простывший.

— Говори что-нибудь, — приказала жена бессловесно, толкнув в бок кулаком, в другой руке у нее по-прежнему была вилка.

— Женечка, сегодня мы не сможем увидеться, — продолжили в трубке, но не успели договорить, потому что Евгений Павлович резко придавил трубкой корпус телефона.

— Мне, говоришь, цепочка, — Инна Васильевна задыхалась от гнева, — говоришь, чтобы потолще была, — наступала она на мужа.

— Инна, успокойся, дети ведь.

Мы с Леськой сделали вид, что уплетаем кашу, вкуснее которой в жизни не едали.

— А ну, марш на улицу! — приказала Инна Васильевна.

— Так ведь холодно там.

— Непонятно?

— А алгебра?

— Быстро вон из дома!

— Психованная какая, — возмутилась Леська, но мать ее не слышала, так как все внимание было направлено на мужа.

Мы копошились в коридоре, делая вид, что собираемся, а на кухне тем временем слышались вопли и припечатывания тряпкой. Дядя Женя выскочил в коридор. Щеки его дымились. За ним вылетела разъяренная Инна Васильевна. Увидев нас, резким движением открыла входную дверь и вытолкала Леську и меня взашей. Следом полетела наша одежда и обувь.

— Истеричка! — сказала Леська, поднимая с пола свою шубейку.

Я молчала.

— У тебя родители ругаются? — спросила она.

Я отрицательно покачала головой.

— Она нам шапки не выкинула, — сказала Леська.

— И мой портфель у вас остался.

— Я тебе его завтра в школу притащу. А на голову ты шарф одень.

— А на ногу? Она нам три валенка выкинула!

— Пойдешь в моих. Я-то ведь могу здесь в подъезде посидеть, пока у них там заварушка не кончится. Домой-то, поди, пустят ночевать.

— А в каком виде я домой приду? Без портфеля, без шапки и в твоих валенках.

— Не голая же, — пробурчала Леська.

Я принялась стучать в дверь Стычкиных, дабы возвернуть свои вещички. Из-за двери доносились крики, звон разбитой посуды.

— Не до нас им сейчас, — печально сказала Леська, — у них дела поважнее.

— Не могу я без портфеля. У меня там учебники и тетради. Домашнее задание мы еще толком не сделали. А вдруг завтра спросят. Конец четверти ведь. На фига мне двояк? — И я принялась усиленно стучаться.

Вдруг дверь открылась, и из нее вылетел валенок.

— Э, э, подождите! Там еще портфель и шапки, — завопила я, но меня никто не услышал, так как дверь тотчас захлопнулась.

Мы с Леськой, облачившись в свои одежды, надев вместо шапок шарфы, вышли на улицу и тут же сразу замерзли. То упрашивали  выпустить погулять, а то прямо-таки возненавидели улицу.

— Холодно как! — заныла я. — А ты, Леська, опять шмыгать носом стала.

Леську, однако, больше занимал наш внешний вид. У нее во дворе был мальчик, которого она втайне любила. Сейчас он катался с горки.

— Как две дурочки в шарфиках, — возмущалась Леська, — еще бы варежки на головы напялили.

Мы подошли к Леськиным окнам. Из кухни через открытую форточку доносились обрывки фраз. Свет то включался, то выключался. Потом совсем погас. И вопли стихли.

— Конец света, — угрюмо произнесла Леська.

— Они там не поубивали друг друга? — насторожилась я, но в этот момент свет вновь загорелся.

Мы стали выкрикивать под окнами тетю Инну, но бесполезно, только голос чуть не сорвали. Она не показывалась, зато выглянули все, кому не лень. Тогда мы стали кидать в окно снежки. Иногда даже попадали.

— Надо прямо в открытую форточку целиться, — наставляла я Леську, — припечатает им комком по голове, сразу о нас вспомнят.

Прошло сколько-то времени. Мы с Леськой стали мерзнуть.

— Да отдайте вещи, — проорала я гневно, задрав голову к небу, — не ваши ведь!

И тут неожиданно из кухонной форточки сначала вылетела моя шапка, потом Леськина, а потом медленно, наслаждаясь полетом, спланировал  красный, лакированный, дорогой моему сердцу, портфель. До чего он был красив в полете, словно большая красная птица неспешно подлетала к земле. До сих пор не понимаю, почему он, нагруженный, так легко парил в воздухе, а затем с такой силой приземлился в сугроб.

— Ну что отец-то сильно побит? — спросила я Леську на следующий день.

— Мы с этим кобелем не разговариваем, — вдруг с ненавистью произнесла Леська.

Для Евгения Павловича наступили тяжелые деньки. Если раньше на заводе, работающем как часы, у Евгения Павловича случался «личный аврал» причем постоянно и в ночь, то теперь, если Стычкин задерживался с работы хотя бы на пять минут, стабильно получал хорошего тумака.

— Да с мужиками я стоял возле подъезда, курил, — оправдывался он.

— Ты скоро и курить забудешь, что это такое, — грозилась жена.

 

Прошло несколько лет. Мы окончили школу и разлетелись кто куда. С Леськой я поддерживала отношения, а вот с ее родителями виделась изредка. Впрочем, они жили без изменений. Как коротко говорила Леська, отвечая на вопрос об отце — не натаскался. Инна Васильевна ходила по-прежнему с мелкой шестимесячной завивкой, словно она ее сделала давным-давно раз и навсегда. Леська стала очень походить на свою маму, такая же пухлая и деловая. Олеся Стычкина рано вышла замуж и также, как в свое время Инна Васильевна за Евгения Петровича, — по залету. Мужем Леськи стал человек по фамилии Невмиржидский. У них родилась дочь Виолетта.

— Какое мы изысканное имя дали ребенку, — гордились родители, но имя ребенку совершенно не шло. У Виолетты было такое лицо, словно она не Виолетта, а рязанская Нюшка.

А через пару лет Леська разошлась со своим Невмиржидским. Допекла, видать. Хотя он и сам был хорош. Развод проходил бурно, страстно, а дележка имущества и того паче. Сначала поделены были крупные вещи, а потом Невмиржидский стал делить мелочи. Даже крупы и те подлежали дележке.

— Так, тебе рис или пшено?

— Все равно, — отвечала Леська.

— Э нет, рис-то подороже будет. Если ты берешь себе рис, значит, мне отдаешь (и называлась какая-то копеечная сумма).

— Забери себе и рис, и пшено, — устало отвечала Леська, — перебьюсь. А как насчет Виолетты. Как делить будем?

— На ребенка не претендую, я что изверг? Ребенок должен быть с матерью.

Так получилось, что с этим Невмиржидским мне довелось вместе работать в одной конторе. У меня намечался день рождения, его круглая дата. Собирались все, кто не чужд веселию. Даже родственники, живущие за городской чертой. Компания большая, человек двадцать пять, а то и больше. Все суетились, девушки присматривали себе наряды, внушая своим мужчинам необходимость раскошелиться. Носились с подарками, заговорщицки приходили ко мне домой и внимательно высматривали, чего у меня нет, и что стоило бы подарить. Дернуло меня когда-то давно кому-то сказать, что утюг на ладан дышит, так подарили целых пять штук.

В общем, приготовления шли полным ходом.

Невмиржидский накануне вечера сообщил, что намерен прийти и не один, а с двумя коллегами. Я сообщила ему, что его бывшая жена тоже собирается прийти, но это его никак не тронуло. Леську же это известие взбесило, и она пообещала устроить ему танец ножей. Я, конечно же, строго-настрого ей запретила. 

И вот долгожданный день настал. С утра, как обычно, звонки, поздравления, после обеда ещё больше, а это время, когда каждая минута на учете. В последние полчаса вдруг обнаруживаешь, что это не доделано, то не доделано, платье не поглажено, салфетки не в тон скатерти, посадочных мест не хватает. Носишься, как угорелая, думая о том, зря их всех к пяти пригласила, надо было бы к шести. Хорошо, что у многих есть привычка опаздывать. Обычно вовремя приходят одна-две пары, это самое настоящее спасение, потому как мужики ходят курить, болтают ни о чем, да облизываются глядя на полуготовый стол и красиво одетых дам, а эти дамы вовсю дорезают колбасу, хлеб и остальное, что было упущено из виду.

С самого начала и веселье, и вино лились рекой. Ну, думаю, шибко подозрительно мне такое хорошее начало. Хоть бы в конце все живы-здоровы остались. Недолго я пребывала в веселом и расслабленном состоянии, до тех пор, пока на пороге не появился Невмиржидский. И не один. Еще трое пересекли границу моего жилища. О приходе двоих — Насти и Олега, работающих вместе со мной, я знала, а вот возникшая перед моим взором дама оказалась мне не знакома.

— Это моя любимая женщина! — с вызовом сказал Невмиржидский. — Валентина.

— Аркаша, ты что обалдел? — прошептала я в ужасе ему на ухо. — Здесь Леся.

— Что мне теперь на другую планету уехать, чтобы не встречаться с ней? — возмутился Аркашка.

Я схватилась за голову, ну, гад, думаю, только попробуйте мне испортить вечер, я вам всем троим сама такой танец ножей покажу.

Пока Валентина раздевалась, я успела разглядеть ее, но передо мной предстало такое, что я даже поначалу не поверила своим глазам. Девушка была явно изменена по алкогольному типу. Проще говоря, она пила и пила изрядно. Вот и сейчас она пребывала в изрядном подпитии. Какого рожна притащился этот Аркашка Невмиржидский, да еще с полупьяной бабой, в чем подвох? Аркадий вел себя с ней чрезвычайно галантно. Валюхе же все действия ухажера были до лампочки.

Когда Невмиржидский с Валюхой под руку вплыл на порог комнаты, в помещении возникла пауза. Леся с глазами дикой тигрицы, наверное, щипала себя под столом, чтобы не дать себе распоясаться, ведь когти давно уже были наточены и ждали своего часа. Будто бы нарочно оказалось, что свободные два места имеются только возле Леси. Аркаша под молчаливые взгляды довел свою паву, усадил ее, затем сел сам и, накинув салфетки на грудь себе и Валюхе, надменно оглядел собравшихся.

Собравшиеся хорошо знали Аркашку, ведь когда они с Лесей были женаты, мы собирались на праздники, приятельствовали, а вот Валюху все видели впервые, поэтому с нескрываемым любопытством глазели на нее. Валюха являла собой полную противоположность Олесе. Маленькая, щупленькая, на фоне Леськи-скалы, она смотрелась жалким, недоразвитым пингвиненком. Мне даже стало жаль ее за несуразность. Зато, думаю, наверное, человек хороший, хоть и пьющий.

— Где ты ее нашел? — бросились расспрашивать Аркадия, едва Валюха вышла из комнаты.

— Понравилась, понравилась? — оживился Аркашка. — Скажите, какая у меня женщина!

Невмиржидский упорно величал ее не иначе как моя женщина.

— Чего молчите?

Все и впрямь словно воды в рот набрали.

— Ну что тебе сказать, — не выдержал Толик Рукавишников, — насколько я разбираюсь в женской красоте, по-моему, — тут Толька сделал паузу, — по-моему, она кастрюля.

Все так и прыснули от смеха.

— Смейтесь, смейтесь, — обиделся Аркадий, — вы ведь не знаете, кто она. — Невмиржидский многозначительно поднял вверх указательный палец. — Она капитан милиции.

— Да иди ты!

— А вот тебе и иди ты. Моя женщина с преступностью борется, не то, что вы, — презрительно посмотрел он на нас.

— Свежо предание, но верится с трудом, — тихо произнесла я, — какая-то она уж больно… (так и хотелось сказать — потрепанная слишком для капитана-то милиции, но я сдержалась) не похожая на представителя правоохранительных органов.

— У нее сейчас задание, — чуть позже и не при всех сказал мне Аркашка по секрету. — Она должна внедриться в банду, поэтому ей сейчас приходится много выпивать, чтобы быть там за свою.

Я чуть соком не поперхнулась.

— Это она тебе сказала?

— Да! Только тихо. Никому ни слова.

— А в какую банду?

— Подробности тебе рассказать не могу, я и сам плохо владею информацией. А вообще нам лучше этого не знать.               

Напрасно я опасалась эксцессов. Леська весь вечер заигрывала с Мишкой Званцевым, хохотала и презрительно посматривала на парочку рядом, а Валюха быстро-быстро наклюкалась, и Аркашка утащил ее восвояси.

День рождения удался на славу. Никому расходиться не хотелось, а больше всех Рукавишникову Толику. Рукавишниковы пришли с ребенком, который, несмотря на бурное празднование, тихо-мирно посапывал в коляске. Когда жена Толика Аська стала настаивать на уходе, Толик отослал ее одеваться, сказав, что сам пока пропустит еще стопочку. Аська битый час ходила и сосредоточенно искала свои гамаши, которые Рукавишников засунул в коляску ребенку.

— Нет, Ася, пока гамаши не найдешь, никуда не пойдем, — говорил он, опрокидывая очередную рюмку. — За окном мороз, а мы в Сибири живем.

Аркашка и Валюха еще какое-то время жили вместе. Невмиржидский искренне верил, что его женщина работает в милиции и внедряется в банды для поимки преступников, пока в один из дней не вернулся с работы раньше обычного. Проходя по двору, он увидел следующую картину — дворовые алкоголики сидели под грибком в детской песочнице и выпивали, а среди них и его любимая женщина. Причем с Литым — с Пашкой Литягиным. А у Аркадия с детства были  с ним натянутые отношения. Литой прямо-таки скользил не только взглядом, но и десницей по бюсту Валентины, а та сидела, млела, алея ланитами. Аркашка чуть сигарету не проглотил, увидев такую идиллию.

Домой Валюха пришла поздно и, как обычно, не трезвая.

— Где была?

— На задании.

— А у тебя задание по месту жительства?

— Чеегоо?

— А того, что видел я тебя днем с Пашкой Литягиным в обнимку, — Аркашка даже сплюнул в этом месте разговора.

— Быть не может, — отпиралась Валентина.

— Идиота-то из меня не делай!

— Это не я была. — Валюха наконец нашлась, что ответить. — Это мой двойник. А враги наши пытаются нам навредить.

Аркадий, конечно же, испытывал неимоверное желание вышвырнуть завравшуюся особу, но пожалел — дело к ночи. На следующий день он, не сказав ни слова, ушел на работу, оставив записку: «Чтобы ноги здесь твоей не было».

Вечером, когда Невмиржидский вернулся домой, Валюхиной ноги не было, но также в квартире не было ничего. Ничегошеньки. Не только мебель, но и даже его, Аркадия вещи — трусы, носки, бритвенные станки, рубашки, да все, все! — исчезло из дома. Часть вещей Невмиржидский обнаружил у Литого, но забирая свое, получил несколько зуботычин, хотя и Аркашка в накладе не остался, тоже потрепал немного и без того уже помятое литягинское личико. Говорят, Валюха какое-то время жила с Литягиным, а потом куда-то исчезла. Очевидно, на новое задание…

А Аркадий стал время от времени похаживать к Олесе. Как уж она привечала его — неизвестно, но думается, хлебом-солью. Только все равно ничего у них так и не вышло, вправду говорят: разбитую чашу не склеишь.

Я покинула родные места, а когда через много лет приехала навестить родственников, встретилась и с друзьями. С Олесей Стычкиной-Невмиржидской я не виделась больше десяти лет. Ее дочь Виолетта стала совсем невестой и очень походила на свою маму и на бабушку Инну Васильевну. На вопрос о старших Стычкиных Виолетта и Леська одновременно хмыкнули.

— Так они не живут вместе.

Я удивилась.

— Он ведь у нас к молоденькой ушел, — презрительно сказала Виолетта. — Любовь, говорит. В его-то годы!

— А какие годы? Ему и шестидесяти нет.

— По-вашему, в шестьдесят молоденький мальчик? — засмеялась Виолетта. — Трухлявый пень!

— Понятное дело, в твои тринадцать он уже древним кажется.

— Седина в бороду — бес в ребро.

— Кто она, эта женщина?

— Потаскуха она! — в голос заявили мать с дочерью. — Вот посуди сама, — продолжила Леська, — разве может нормальная женщина так поступить? Встретила в магазине мужика и в постель к нему прыгнула. А он тоже хорош! Стоял, говорит, в очереди, обернулся  — стоит эта, улыбнулась ему, его бедного — в дрожь. Забыл, говорит, зачем и пришел в магазин. Мозга за мозга зашла. Козел.

— Влюбился.

— Ага, прямо сразу и влюбился! — с издевкой сказала Леська.

— А может, судьба.

— Зачесалось у него в энном месте, а ты — судьба. Зуд у него хронический был, а эта сюда судьбу приплетает.

— И все же так бывает, — встала я на защиту Евгения Павловича. — А как же любовь с первого взгляда?

— «Любовь, любовь, кака така любовь»? Думать головой надо! У него же семья, дочь.

— Так у дочери уже у самой дочь была! Внучка его, — возразила я.

— Вот, вот! Внучка! Под старость лет слюни распустить и уйти из семьи?

— Ты не веришь, что можно в любом возрасте полюбить? В тридцать можно, в пятнадцать можно, а в пятьдесят нельзя?

— Засунул бы подальше свою любовь! — заорала Леська.

— Ты же знаешь, он не любил твою мать.

— Любил, не любил, а жили вместе столько лет.

— И как жили-то? Кому от этого хорошо было? Леська, вспомни цепочку!

— Да причем тут цепочка? — завопила Леська.

— А притом, что любовь человеку нужна. Без нее страшно.

— Что ты заладила, не любовь, не любил! Променял двадцать лет супружеской жизни на эту потаскуху. Мать говорит, все равно они жить не будут. Побалуется она с ним и бросит.

— Как двадцать? Не двадцать, а тридцать. Тебе уж самой тридцать. Тридцать лет супружеской жизни, получается, — поправила я Олесю.

— Он не вчера ведь ушел. Десять лет тому назад.

Я присвистнула.

— Так он половину того срока, сколько с твоей матерью прожил, уже с ней живет.

— Ты не сравнивай! Моя мать порядочная. А эту даже во дворе Лидкой кличут. Ну, разве ты слышала, чтобы хоть раз мою мать Инкой назвали? Всегда только Инна Васильевна.

Леська замолчала.

— Так они и по сей день живут?

— Живут, а что им сделается.

— А тетя Инна как?

— Как, как. Кое-как. Никакими тогда уговорами, никакими угрозами не могла его вернуть. Чего уж она только не делала. Спалить их грозилась. Знаешь, как мать тогда боролась с изменником. А ему море по колено. Талдычил свое — люблю, говорит, Лидию, и все. За всю жизнь, говорит, первый раз полюбил. Конечно, ей тогда тридцать пять было, она же на пятнадцать лет его моложе.

— Чего-то не влюбился в семидесятилетнюю, — съязвила Виолетта.

— Думаете, в возрасте дело?

— Ну, конечно, поразвлечься захотелось.

— Так за десять-то лет уже надоело бы развлекаться.

— А ты все-таки думаешь, что это любовь?

— Думаю, да. Это не единичный случай. Маршал Жуков, писатели — Тютчев, Пришвин, Сегень, да сколько еще подобных историй…

Помолчали.

— Вы с ним общаетесь?

— С предателем? Нет, конечно. Еще чего. Мы на материной стороне. А мама видеть и слышать о нем не хочет. Говорит, помрет, она придет и в могилу ему плюнет.

— Может, она раньше его помрет.

— Конечно, раньше, а все из-за кого? Из-за отца. Все десять лет переживает. Чуть ли не до инфаркта себя довела.

— Все они мужики — сволочи, — убежденно сказала тринадцатилетняя Виолетта.

 

Мой дядька работал в смене у Евгения Павловича. От него я узнала  адрес Стычкина и решила сходить к нему в гости. Честно говоря, разобрало любопытство. Я же его с детства знала. Перед тем как идти, позвонила. Дядя Женя обрадовался, узнав, кто звонит, и пригласил в гости тем же вечером.

Мы оба были тронуты нашей встречей. Евгений Павлович, конечно же, изменился. Но теперь он выглядел гораздо лучше, чем когда я видела его в последний раз. Он познакомил меня со своей женой Лидией. Красивая, статная женщина с милой улыбкой и заботливыми глазами. В квартире было очень современно и так уютно, что я ощущала себя, словно нахожусь у близких мне людей. Чувствовалось, что здесь живет любовь. Мы ели самолепные пельмени, пили водку и беседовали. Конечно, мне не терпелось узнать историю знакомства дяди Жени и Лидии.

А дело было вот как.

Инна Васильевна перед приходом гостей попросила мужа сходить за колбасой, ее не хватило для салата. В магазине Евгений Павлович встал в очередь.

— Вы крайний? — услышал он за спиной.

— Я, — ответил Евгений Павлович, оборачиваясь. Повернулся и… обмер.

За ним стояла женщина, которую он много раз видел во снах. Он даже летал с ней. Эта женщина тоже очень внимательно посмотрела на Евгения Павловича, словно говоря: «Мы где-то с вами встречались». Подошла их очередь. А дальше Евгений Павлович предложил проводить ее до дома. Она не сказала ни да, ни нет, только улыбалась. Жаль, что разговориться им не удалось, так как незнакомка жила в соседнем с магазином доме. Стычкин проводил ее только до подъезда — видел: она не хотела, чтобы он дальше провожал. Да Стычкин и не посмел бы. Волновался. Сердце болталось, как на цепочке.

 Домой пришел — ни о чем думать не мог, только о ней. Она все время стояла у него перед глазами в бордовом пальто с белым меховым воротником и улыбалась.

Инна Васильевна сразу почуяла неладное.

— С тобой что? Ведешь себя тихо, смирно, как заболел будто.

А он молчит. Гости в доме, а Стычкин сам в себе.

Так прошло два дня. А на третий собрался и ушел.

Евгений Павлович шел по городу, укрытому ноябрьским вечером. Небо, залитое звездами, было спокойным и торжественным. Месяц полубуковкой означал, что луна убывающая. Не спеша падал снег. Прошла пара с коляской. В коляске плакал ребенок. Женщина ласково пела малышу незатейливую колыбельную. Стычкин подумал о своей дочке, о том, что она когда-то тоже была маленькой, и он ходил с ней гулять. Теперь она сама ходит гулять со своей дочкой. Он уже дед. Ему почти пятьдесят. Многое было в жизни, многое. Но не было самого главного, самого-самого, без чего жизнь нельзя назвать жизнью. А сейчас, вернее три дня тому назад, появилось.

Стычкин зашел в цветочный магазин и купил букет нежно-розовых тюльпанов. А затем уверенно зашагал к тому дому, где жила эта улыбающаяся женщина. В каком подъезде она живет, он знал, а в какой квартире — нет. На лавочке сидели старушки. Стычкин хотел было у них спросить, а имени-то ее он и не знает! Стал прикидывать, какие ее окна. Дом четырехэтажный, вычислять долго не пришлось. Определил, сам не зная по каким признакам, что живет она на втором этаже. Вновь накатило волнение. Стоял, переминался с ноги на ногу, пока его старушки не спросили, к кому женихаться пришел.

— К любимой женщине, — ответил он.

— А кто, — спрашивают, — твоя любимая?

Стычкин указал на окна второго этажа.

— А, — говорят, — знаем, там Лидка живет.

Евгений Павлович медленно поднялся на второй этаж. Постоял перед квартирой, затем громко выдохнул и нажал на звонок. Раздалась веселая трель. Дверь не открыли. Стычкин растерялся. Неужели нет дома? Свет-то горел. Чуть толкнул дверь — она оказалась незапертой. В прихожей стояла та самая женщина, которую он встретил в магазине.

— Здравствуйте, Лида, — протянул цветы Евгений Павлович. А у самого дрожь.

Она взяла букет как-то очень серьезно.

— Вот… я пришел.

Лидия улыбнулась.

— Я думала, вы раньше придете.

Они стояли в прихожей и смотрели друг на друга. Сомнений не оставалось, это была та женщина, с которой он летал во снах.

— Вы надолго? — Лидия первая прервала молчание.

— Навсегда, — ответил Евгений Павлович.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.