Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 93 (май 2013)» Проза» Бросая в воду камешки (цикл рассказов)

Бросая в воду камешки (цикл рассказов)

Тенишева Кира 

БРОСАЯ В ВОДУ КАМЕШКИ

(цикл рассказов)

 

 

Солёный вкус свободы

 

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустой забавою.

Козьма Прутков

 

Большие синие тапочки, любовно касаясь друг друга носами, как обычно стояли у кровати. Бабушка села на постели и вздохнула.

– Хорошо поживёшь, – пробормотала она, – хорошо и помрёшь.

Пятнистый котёнок нахально запрыгнул на кровать и со зверским видом принялся теребить бабушкины пальцы.

– У тебя уже есть имя, мерзавец? – доброжелательно поинтересовалась бабушка. – Нет? Тогда будешь у меня Пятницей.

Не хотелось бы тебя раньше времени расстраивать, дорогой Пятница, но, похоже, нам в скором будущем предстоит долгое и опасное путешествие. Хотя вообще-то, знаешь, ты вовсе не обязан сопровождать меня в нём…

В этот момент в дверь позвонили.

– Кого там несёт в такую рань? – удивилась бабушка.

Котёнок как ни в чём не бывало продолжал увлечённо жевать бабушкины пальцы. У страдальца, похоже, резались зубы.

Снова настойчиво буркнул звонок, и бабушка, сунув ноги в холодные, скользкие тапочки, нехотя зашаркала к двери.

На покоробившейся дверной панели живописно облупилась краска. Под тёмно-коричневой открывалось кофе с молоком, ещё ниже виднелась бежевая, и наконец жизнерадостно-голубая. Бабушка осторожно провела ещё мокрым от кошачьей слюны пальцем по смутно знакомому ландшафту.

Чуть правее кофейным мысом вдающейся в море суши, она нащупала большой рельефный остров. Эдакая Шри-Ланка или даже Мадагаскар. Ещё правее и ниже располагался холодный, пахнущий металлом тёмно-серый замок. Набредя на него затуманенным взглядом, бабушка спохватилась и поспешно отперла дверь. На лестничной клетке никого не было.

Зато саму лестницу явно кто-то недавно мыл. Запах мокрой пыли тут же напомнил бабушке, что ей необходимо сегодня же съездить в город. Какие-то там снова недоразумения насчёт пенсии.

 

В пустом солнечном дворе хлопало на ветру влажное бельё, идиллически ворковали голуби и беззвучно шевелились древесные тени. У забора, между сараями и ржавой ракушкой гаража, курил, неподвижно уставясь в небо, сонный и помятый Наять. То есть так его здесь называли за глаза, Наять, потому что настоящего его имени никто не знал. А так как парень был услужливым, приветливым, но глухим от рождения, люди привыкли подзывать его жестом. Так вот именно этот жест, оптимистично задранный вверх большой палец, и породил эту, уже давно для всех звучащую именем, словесную идентификацию: «На ять».

Бабушка улыбнулась парню и жестом выразила желание немного с ним поболтать. Наять призыва демонстративно «не услышал». Тогда бабушка обиделась и теперь в раздражении показала ему вместо большого пальца средний. Наять тут же скривился, оскорблено дёрнул лохматой головой и без энтузиазма направился в её сторону.

Ну и зачем надо было его дразнить?! – удручённо подумала бабушка. – Хороший ведь парень, красивый.

– Вот, еду в город, – виновато объяснила юноше бабушка. – Опять у них какие-то там проблемы с пенсией.

Наять серьёзно кивнул и почесал ухо. За его спиной шумно взлетели голуби. Упругие волны воздуха от голубиных крыльев сначала едва заметно пошевелили нечёсаные волосы Наятя, а потом нежно коснулись бабушкиного лица. И донесли до неё странный запах. Будто морем на миг потянуло. Мазутом, что ли, он так благоухает, этот грязнуля-пэтэушник – озадаченно подумала бабушка.

У парня были хорошие глаза – внимательные, тихие, серо-голубые, тёмно-прохладные. Рыжеватые протуберанцы вокруг маленькой воронки зрачка, а дальше ровная маслянистая гладь, тайной дышащие глубины, тоскливые бездны, подводные рифы, смутно угадываемые под солёными толщами мощные океанические течения. Две влажные, головокружительно прекрасные родные планеты, впервые увиденные с воздуха навеки улетающим в ночь астронавтом.

 

В вагоне электрички было зябко, солнечно и безлюдно. Бабушка уверенно направилась к своему любимому месту – одиночному сидению лицом к стене. На стене в рамке под мутным стеклом висела какая-то пожелтевшая карта. То и дело натыкаясь взглядом на её отражение в вагонном окне, бабушка каждый раз с изумлением думала, что где-то она сегодня его уже видела, этот вот самый остров. А потом снова о нём забывала.

 

От вокзала до конторы она решила прогуляться пешком, благо недалеко. Адрес, указанный в повестке, был бабушке хорошо знаком. Новое здание с колонами, окружённое ещё не выросшими кривоватыми деревцами. Когда здание станет старым, а деревья возмужают, здесь будет очень красиво, – с нежностью подумала бабушка.

И вдруг это зорко угаданное сердцем будущее, этот тугой и прохладный бутон нераспустившейся ещё красоты, а также сиюминутная торжественная и гулкая городская тишина, запах мокрого асфальта и острые крики ласточек в высоком утреннем небе навели бабушку на странную мысль.

Утро, – как-то очень отчётливо подумала бабушка, – отличается от любого другого времени суток прежде всего способом дыхания. Потому что утром воздух тугой и густой, такой что, чтобы перекачивать его туда-сюда, человеку нужны поистине богатырские лёгкие. Или же ты просто сам должен стать воздухом. Отказаться от всякого усилия и согласиться без остатка раствориться в мире. Расслабиться и тихо отдаться влекущему тебя потоку.

Кабинет номер семь находился на первом этаже, из распахнутого окна за трепещущей занавеской был хорошо виден мокрый асфальт и служебная автостоянка.

Вежливый чиновник, немного смущаясь, сообщил бабушке, что с текущего месяца выплата пенсии ей будет приостановлена. В соответствии с новыми нормами, бабушке теперь, чтобы иметь право на социальное пособие, стало не хватать ровно года.

Бабушка виновато потупилась.

Но нет худа без добра, продолжил фарфоровоглазый чиновник, ведь таким образом у бабушки нежданно-негаданно появляется новая замечательная возможность для самореализации. Ну разве не хотелось бы ей, например, поработать годик нянечкой в детском саду – там как всегда хронически не хватает персонала.

– Вы только себе представьте: лето, речка, лес (садик для сирот выезжает летом загород), вокруг вас тридцать румяных ясноглазых карапузов, вы рассказываете им старинные мудрые сказки, эдакая седовласая Арина Родионовна, а они во все уши слушают вас, забавно пооткрывав свои мокрогубые детские рты.

– Ну, не знаю, – неуверенно отозвалась бабушка, уныло разглядывая свои разбитые кеды, – я, вообще-то не люблю детей. Мне нужно подумать.

– Вот и договорились, – обрадовался чиновник. – Я тут уже черкнул вам адресок для памяти. Прямо в понедельник и поезжайте.

 

На станции бабушку встретил всё тот же Наять. Заглянул в бабушкины глаза, громко поскрёб небритую щёку, вздохнул и понуро поплёлся рядом. Им часто случалось идти до дома вместе. Бабушку всегда волновал звук их шагов. По снегу ли, по гравию, всё равно. В особом ритме, что ли, было дело? Так вот, звук этот был такой, что от одного воспоминания о нём у бабушки начинало толчками сжиматься горло.

Давно уже во дворе ходили упорные слухи, что Наять на самом деле внебрачный бабушкин сын и именно по этой причине они такие приятели – родная кровь, дескать, неодолимо влечёт их друг к другу. И вот теперь, искоса поглядывая на могучую фигуру Наятя в замызганной рэперской куртке и грязных джинсах, на его благородно посаженную крупную вихрастую голову, бабушка в который раз сожалела, что в действительности никогда не оставляла в роддоме никакого глухого младенца.

Будто прочитав её мысли, парень вдруг повернул к бабушке своё вечно чему-то удивлённое простоватое лицо, ободряюще улыбнулся и с разудалым видом, – ничего, мол, старуха, прорвёмся, – косолапо похлопал бабушку по плечу.

 

Та же улыбка и тот же неубедительно ухарский вид так же смутили бабушку и когда ровно через неделю Наять неожиданно приехал навестить её на новом месте работы.

Бабушка, застенчиво озираясь, не видит ли их кто из персонала, за руку потащила парня к своему любимому камню у реки и, насильно угощая его сэкономленным от полдников зефиром, принялась оживлённой скороговоркой рассказывать о своём теперешнем житье-бытье. Наять оптимистично жевал, деревянно улыбался, не забывая при этом вежливо кивать головой, как китайский болванчик, пока оба они не выдохлись и не затихли, совсем обессиленные.

Некоторое время посидели молча, пока сердца не встали наконец на свои места, лица не расслабились и взоры не прояснились. Тогда Наять сгрёб огромной лапищей с земли пригоршню камушков и принялся отрешённо бросать их в воду.

Бабушка благодарно смотрела на круги, и с каждым кругом на душе её легчало, будто узлы развязывались, расходились мягкими петлями, а потом незаметно таяли.

– Хорошо здесь, правда? – тихо спросила бабушка и осторожно сняла красивую полосатую гусеницу с плеча юноши.

Наять неприязненно покосился на щетинистое жёлто-оранжево-чёрное чудовище у неё на ладони и ничего не ответил.

– Эй, ты что, случилось что-нибудь, а? – мягко коснулась его рукава бабушка.

Наять дёрнул плечом, замычал и угрюмо показал заскорузлым пальцем на свежий кровоподтёк у бабушки на икре.

– Нет, ну что ты, дурачок. Дети тут хорошие, добрые, – принялась горячо оправдываться бабушка. – И стреляют они только по ногам, ты не думай.

Но Наять продолжал злиться.

– А знаешь что, милый мой, оставайся-ка ты здесь, – поднимаясь, предложила бабушка. – Автобуса всё равно сегодня больше не будет, а я со сторожем договорюсь, прекрасно переночуешь. Зато сам на всё посмотришь.

 

Вечером по плану был костёр. Бабушка безапелляционно усадила Наятя среди своих разновозрастных подопечных и, поручив ему приглядывать за огнём, принялась деловито распределять между воспитанниками специально для романтики выпрошенную на кухне картошку.

Быстро стемнело, небо было глубоким и звёздным, от близкого пламени жарко горели щёки, пьяняще пахло смолистым дымком и печёной картошкой. В общем, всё выходило отлично, лучше не придумаешь, и бабушка неожиданно для себя разошлась. Иногда немного рисуясь, а по временам действительно ощущая себя эдакой седовласой Ариной Родионовной, она мудро руководила вечером и вдохновенно рассказывала детям всякую ерунду. Про египетские пирамиды, благородных африканских колдунов, заоблачные снежные вершины, про море, а также про какой-то якобы хорошо знакомый ей необитаемый остров:

– Там, дети мои, пляжи белы, как бумага, а вода такая прозрачная, что даже стоя по самое горлышко вы будете прекрасно видеть пальцы собственных ног. Вы сможете, например, написать на морском дне своё имя, а потом долго разглядывать разноцветных рыб, которые сплывутся, чтобы его прочитать.

Звёзды сияли всё ярче, лёгкий дым и огненные брызги летели к небу, и размягчённое сердце доверчиво устремлялось вслед за ними.

– Вы всё врёте, – грубо разрушая сгустившееся волшебство, выстрелом прянул из темноты противный девчоночий голос, – я видела море, море не такое, а такого места, как ваш дурацкий остров, просто не существует.

– А вот и существует, – проглотив обиду, с ледяным спокойствием возразила бабушка. – Вон ты, рыжий, да, ты, тащи-ка живо какой-нибудь блокнот, бабушка нарисует вам карту.

Бумага появилась моментом, бабушка неуверенно примерилась к ней огрызком карандаша, дети, затаив дыхание, повытягивали шеи. Вот тут-то оно и произошло. Из уст зрителей вырвался один-единственный коллективный вздох немого восхищения. Да бабушка и сама смотрела, точно на чудо, как под её рукой на вырванном из тетрадки клетчатом листке сами собой возникают очертания этого до последней бухточки знакомого ей острова.

– Вот он какой, – победоносно провозгласила бабушка. – Вот он, мой остров.

И, последний раз удовлетворённо оценив свою работу, бабушка пустила листок по кругу.

Тут же единодушно было решено, что карту надо всем хорошенько запомнить, а потом сжечь.

 

Назавтра, во время уборки территории, бабушкина группа снова набрела на ту же полянку, ко вчерашнему кострищу с неаккуратно разбросанной вокруг горелой картофельной кожурой.

– Ну и как же мы поедем туда, на этот ваш остров? – ни с того ни сего вдруг тоскливо спросила Настя Латнянская, та самая, что вчера ни в какой остров не верила. – Без денег? Как мы доедем? Вы же сами знаете, в нашем мире бесплатно только котята родятся.

Бабушка так удивилась, что даже не нашлась что ответить, а потом удивилась ещё больше, потому что остальные дети, мгновенно навострив уши, тут же обступили их и наперебой загалдели:

– Можно собирать в лесу чернику, а потом продавать на базаре. Я в прошлом году как-то за один раз ведро набрала.

– Ну и много ты так наторгуешь, балда?! Нам совсем не такие деньги нужны, надо ж соизмерять.

– Короче, ничего не попишешь, остаётся грабануть банк. Или казино. Ну, то, где пластмассовые пальмы у входа, помнишь, Витёк?

Глаза мальчишек разгорелись, они принялись толкать друг друга локтями, хихикать и, точно шеи лихих коней, любовно поглаживать рукоятки рогаток и игрушечных пистолетов, вспоминать все виденные за жизнь детективные боевики и предлагать планы общеизвестных хитроумных и дерзких ограблений, а девочки только качали головами, смотрели на них как на малых детей и мудро улыбались.

Бабушка расслабилась. Так как по расписанию уже наступило время отдыха, она важно нацепила очки и, разложив на коленях разномастные бумажки, принялась аккуратно переписывать ещё актуальные телефоны с обтрёпанных клочков в свою маленькую записную книжечку.

Устроившийся неподалёку спиной к сосне Наять неопределённо улыбался, курил и смотрел на небо, свободной рукой рассеянно роясь в горке измочаленных белочкой шишек. Солнце било ему в глаза, и он блаженно щурился. Внезапно на его улыбающуюся физиономию упала плотная тень. Наять от неожиданности широко распахнул глаза и закашлялся сигаретным дымом. Перед ним, закусив губу, стоял бледный и взволнованный Ваня Петров. Вид у мальчика был такой серьёзный, что все мгновенно замолчали.

– Эй ты, ну-ка снимай штаны, понял?! – чётко произнёс Ваня, пристально глядя в глаза Наятю.

Все, разинув рты, ждали, что будет.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом Наять смущённо улыбнулся и его левая рука, выронив шишку, задумчиво потянулась к молнии на джинсах.

– А ну прекратить безобразия, шпана подзаборная! – в самый последний миг предотвращая катастрофу, замахала руками бабушка. – О деле же говорим. Тоже мне, нашли время стриптиз устраивать.

– Так он ведь к тому, что и с деньгами так может, – вступилась за поникшего Ваню Леночка Ондрейко. – Вот, полюбуйтесь, с утра ещё раскулачили кассиршу на станции. – И Леночка, счастливо смеясь, протянула бабушке мятый ворох мелких купюр.

– Сейчас же марш на станцию. Всё вернёте этой глупой вороне, ясно?! – едва удостоив неправедный капитал взглядом, сурово распорядилась бабушка. – И зарубите себе на носу, мелюзга, свободный человек никогда не унизится до воровства или мошенничества.

Дети посерьёзнели и с достоинством выпрямились. Где-то вдалеке послышалась барабанная дробь дятла.

– Да что ж вы всё так усложняете, отцы, – наконец прервал возвышенную тишину до сих пор молчавший Толик Нерукомоев. – Мы просто-напросто перейдём границу пешком. Я знаю недалеко одно подходящее место. Сначала там вот точно такой же лес, а потом, правда, надо будет ещё переплыть реку. И все дела.

– Ну да. А пограничники? Они ведь станут по нам стрелять, и мы все погибнем.

– Да кто в тебя будет стрелять, сцыкун, кому ты нужен?! А если даже и так, то что? Подумаешь. Зато тогда мы умрём свободными людьми.

И снова воцарилось одухотворённое молчание.

 

Лето прошло счастливо – один долгий-долгий день, про который знаешь, что он будет тянуться вечно, и поэтому нет смысла жалеть ни об одной утраченной минуте.

Руководство разрешило детям ухаживать за кроликами, и они с головой ушли в животноводческие заботы. Наятя приняли на работу садовником, и бабушка была рада видеть, что парень просто без ума от своей новой спецовки, садовничьего инвентаря и маленького домика со всяким хозяйственным хламом, внезапно оказавшегося в его полном распоряжении. Сама же бабушка от нечего делать повадилась ходить в мастерскую к тоже скучающему летом трудовику. Тот, после уместно презентованного как-то пол-литра, с радостью согласился учить коллегу столярничать, и к августу они напару соорудили настоящий шедевр – роскошную птичью кормушку в виде китайской пагоды со встроенной поилкой и особыми отделениями для разных видов кормов. О чём-то подобном бабушка мечтала давно, и хотя птицы к кормушке пока ни разу не прилетали, бабушка каждый день меняла в ней воду и часто устраивалась с книгой где-нибудь неподалёку, чтобы иметь возможность лишний раз взглянуть на своё затерявшееся среди ветвей чудесное творение.

Сердце упало лишь однажды, когда Наять непонятно к чему попросил бабушку рассказать о смерти.

– Знаешь, милый, у меня в детстве была занятная игрушка. Такой круглый белый диск на ниточке, на одной стороне нарисована птичка, а на другой – клетка. Если его раскрутить, птичка совмещается с клеткой, и становится видна как бы птичка в клетке. Когда диск крутится, возникает видимость единства. А когда перестаёт, птичка снова становится отдельно, а клетка отдельно. Так вот, я думаю, со смертью примерно та же история. Непонятно объясняю, да?

Но Наять, вполне удовлетворённый, хмыкнул, улыбнулся и ловко подбросил вверх свою тяжёлую садовничью рукавицу. И снова всё стало хорошо.

 

Решительный день наступил внезапно. Просто все как-то сразу поняли: пора. И тут же выяснилось, что всё у всех уже готово.

К пограничному лесу группа подошла на рассвете, когда луна уже растаяла, а между соснами курился зеленоватый туман. Для увеличения шансов на успех было решено рассредоточится.

– Встречаемся на том берегу, – глухо произнёс Толик Нерукомоев. – Там такой высокий песчаный обрыв с ласточкиными гнёздами, а дальше и вовсе чистое поле, так что не потеряемся.

 

Сначала бабушка шагала по предутреннему лесу на удивление молодо и бодро, и даже самоуверенно полагала, что прибудет к месту встречи первой, но уже у самой реки, зазевавшись, споткнулась о коварно притаившийся в опавших листьях корень, неловко упала и по острой боли в ноге сразу поняла, что подвернула лодыжку. Попыталась было подняться, но тут как назло прихватило сердце, и бабушка покорно опустилась назад, в прелые листья. Она долго лежала так в каком-то странном полузабытьи, может быть даже временами засыпала, но мгновенно снова пробуждалась из-за трескучих выстрелов, то и дело раздававшихся справа или слева. Над рекой висел густой туман, туман же укутывал и бабушку, которой и без того лежать в листьях было и сыро, и зверски холодно.

А спустя некоторое время, когда солнце стояло уже высоко, бабушка, с трудом приподнявшись в своей ямке, разглядела на противоположном высоком берегу реки два чётко очерченных силуэта. Шедший впереди явно был Наятем, в маленькой же фигурке позади бабушка, немного поколебавшись, опознала Ваню Петрова.

И тогда бабушка отчётливо вспомнила Ваничкины глаза. У этого мальчишки они были светло-карими.

Глаза, как тропический лес, – умилённо подумала бабушка, засыпая. – Как золотистое озеро где-нибудь в тропической чаще, такая тёплая, бархатная, коричневая вода, просвеченная солнцем.

 

 

ПРИЧИНА

 

Отыщи всему начало, и ты многое поймёшь

Козьма Прутков

 

Сенсационные события начались во вторник. Первой обратила на себя внимание вот какая странность. Лёгкая пыль в солнечном столбе на кухне не стояла, не кружилась, не падала, а медленно поднималась вверх. По всему зданию скрипели половицы и открывались дверцы шкафов. Шкафы от греха подальше решено было запереть, и персонал сбился с ног, всё утро со связкой ключей сопровождая воспитанников, которым поминутно требовался то свитер, то панамка, то носовой платок. Шторы колыхались, зеркала рябили, диваны неаккуратно морщили кожаные обивки. Снаружи тоже происходило странное. Качели задумчиво раскачивались, фонари подслеповато мигали в ярком солнечном свете, урны рядом со скамейками самопроизвольно выплёвывали мусор. По выброшенному на асфальт содержимому можно было с определённостью сказать, что ночь в парке прошла бурно. Напитки лились рекой, яства нетерпеливо разрывали яркие обёртки, последовавшая за пиром любовь была, судя по следам, неистовой. Валявшиеся тут же использованные шприцы сообщали о количестве случившихся до появления дворника мистических прозрений.

Но самое главное, прямо посреди лета начался листопад. И был он, надо сказать, в этом году изумительным. Клёны превзошли самые смелые ожидания знатоков и удивили даже старожилов.

Анна Максимовна всё утро романтично бродила по парку, прижимая к груди самых причудливых красок кленовый букет.

 

Директор экстренно собрал персонал ровно в полдень. Сотрудники заведения явились в полном составе, включая сторожа, повариху и судомоек.

– Я надеюсь, все понимают серьёзность сложившейся ситуации? – с места в карьер начал директор.

Нет, судя по лицам, серьёзность ситуации понимали отнюдь не все.

– В субботу родительский день. Не хочу даже представлять, что будет, если до того времени мы не отыщем причину…

– И что же вы думаете, если мы её найдём, эту вашу причину, то листья снова позапрыгивают на ветки, да? – вполголоса съязвил кто-то из низкооплачиваемых, а потому ничего не боявшихся сотрудников.

– Не говорите ерунды, – поморщился директор, – плевать мне на деревья.

Из чего Анна Максимовна сделала вывод, что беспокоят директора по большей части мусорки.

И его можно было понять. Местная молодёжь, пьянствующая в парке по ночам, действительно придавала заведению шарм, быть может и излишний.

 

Обсуждение плана решительных действий тянулось уже третий час, но пока безрезультатно. Мешало делу ещё и то, что директор явно скрытничал, отчего-то не решаясь задать присутствующим интересующий его вопрос напрямик, с полной определённостью.

Наконец, переборов себя, он, отводя глаза, негромко поинтересовался, не замечал ли кто в последнее время что-нибудь странное.

– Что странное? – дружно насторожились работники кухни.

– Ну, может, заклинание там или знак какой непонятный…

– Ну, заклинания у нас известно какие каждый день на заборе появляются… – легкомысленно прыснула в кулак повариха. – А вот знак… Да, был, был знак, был, точно! «Осторожно переезд» нам тут на днях перед воротами присобачили. С будуна, наверное. Вместо «Осторожно дети». Так вы что, Сергей Аркадьевич, правда думаете, что всё из-за этого?

Сергей Аркадьевич с безнадёжным видом промокнул платком вспотевшую лысину.

– Нет, я вас просто не понимаю, товарищи. Разве не заинтересованы все мы в том, чтобы среди родителей не началось паники? Поэтому до субботы просто-таки необходимо выяснить причину. Завтра мы все вместе пойдём к лабиринту и всё узнаем. Другого выхода я, к сожалению, не вижу.

– Кстати насчёт выхода… – понизив голос, смущённо продолжил директор. – Отверстие в заборе, ну то, где эта тропа, ну, вы знаете… Оно на месте? – и неубедительно откашлялся.

– В смысле, дыра? Так точно! – громогласно отрапортовал дворник.

– Знал бы ты, куда приведёт тебя эта тропа, ты бы, милый, на неё даже не сунулся, – философски вздохнула уже за директорской дверью повариха.

 

Общее выдвижение, запланированное на одиннадцать, всё откладывалось и откладывалось. Казалось, эти дети никогда не соберутся.

– Неужели так трудно навести, наконец, порядок, господа, – глухо негодовал в пространство директор.

– Всё легко, чего сам не умеешь, – с тонкой народной улыбкой откликнулся дворник.

Анну Максимовну командировали в холл разобраться.

Причиной задержки оказался солидноголосый воспитанник из младших, намертво застрявший возле аквариума.

– Чёрти что! Никуда не пойду! Или давайте возьмём их с собой. Нельзя оставлять рыбок, они ведь живые!!!

С дурацкой улыбкой топтавшаяся рядом нянечка не знала, что делать. На счастье своевременно подоспела сестра бузотёра.

– Михаил, прекрати сейчас же, ты не дома, ну-ка живо пошли, ждут же все.

– А давай, – мгновенно вдохновлялся новой идеей Михаил, – давай, как будто ты вошла, а я тебя не вижу.

– И что? – не понимала сестра.

– И всё, – счастливо сиял в ответ Михаил.

Но желания играть в игры у сестры, по-видимому, сейчас не было, и она уже, железной хваткой сдавив руку продолжавшего непрестанно что-то выдумывать малыша, бесстрастно влекла его к выходу.

Наконец все были снаружи.

– Готовы? Все в сборе? Ну, пошли! – бодро скомандовал директор.

– С богом, – выдохнула торжественно запершая входные двери нянечка.

И коллектив нестройной колонной двинулся ко всем известной дыре в заборе, которую директор ежегодно постановлял заделать – с целью прекращения традиционных ночных паломничеств старших воспитанников к местному сакральному центру, отмеченному во всех путеводителях, – но которая к каждому новому выпуску неизменно оказывалась на том же месте.

На тропинке сразу же растянулись длиннющим хвостом. Но Анна Максимовна отстала специально. Надо же было кому-то исполнять роль замыкающего, чтобы следить за порядком.

 

Некоторый деревья в лесу тоже тронула желтизна. Именно тронула. Точно покрыв отдельные кроны с одной стороны золотым напылением. В то время как другие деревья напоминали цветом листьев скорее старинные гобелены. Всё это было странно.

Под ноги же лучше было и вовсе не смотреть. Золотые чешуйки, усеивающие утоптанную тропу, превращали их поход в сказочное шествие по лесу каких-то сказочных детей, которые, как водится, отправились искать кого-то в лесную чащу, а потом непременно заблудятся.

Да, дух трагедии уже явно витал над ними. И воздух был прозрачен именно той тревожной зябкой прозрачностью, что люди привычно связывают с самым худшим – с окончанием лета, со школой, с концом вольной жизни. Концом жизни.

Кто-то из шедших впереди ел виноград. Синие ягоды, иногда мелькавшие на тропе среди золотых листочков, тоже отзывались в сердце тревогой. Анна Максимовна вспомнила про те крошки, которые дети оставляли за собой, чтобы найти по ним дорогу назад. Но крошки в сказке расклевали птицы. И дети не вернулись.

Словно иллюстрируя сказку, на тропинку вынырнул шустрый дрозд и деловито схватил синюю ягоду.

Наконец дорога стала шире, и можно стало идти парами.

К Анне Максимовне тут же пристроился какой-то ребёнок. Девочка лет двенадцати. Имени её Анна Максимовна не помнила. То ли Лена, то ли Наташа. Что-то в этом роде.

 

Забавная они, должно быть, пара, – думала, незаметно поглядывая на спутницу, Анна Максимовна. Она, такая благоухающая «Шанелью» пышная пава в высокой причёске и этот тощий, высушенный на солнце оливковый кузнечик…

Девочка и вправду была вся какая-то золотисто-оливковая. В жёлтой гамме были и волосы, и футболка, и оттенок основательного загара на острых локтях и коленках, и её внимательные глаза. Вся, совершенно вся виноградно-оливковая, словно увиденная сквозь витражное стёклышко. И от этой мысли о витраже в голове Анны Максимовны в тот же миг прозвучал приглушённый органный аккорд, сразу же снабдивший девочку странным, таинственным, даже почему-то средневековым ореолом.

А вот походка у неё была совсем неподходящей – какой-то шарнирной, заученной и немного неестественной в своей правильности. Спина слишком прямая, носки слишком аккуратно врозь, каждый шаг точно предъявлялся для оценки экзаменационной комиссии хореографического училища. Просто заводной апельсин какой-то! Анна Максимовна зябко поёжилась.

 

Деревья неожиданно расступились, и Анна Максимовна с облегчением увидела, как впереди, точно горох, сыплются с крутой солнечной горки воспитатели и воспитанники.

Приободрённая этим весёлым зрелищем, Анна Максимовна всё-таки решила вступить в переговоры.

– Тут все про магию какую-то шепчутся, ты ничего не слышала? – легкомысленно спросила она.

Девочка неодушевлённо молчала.

– Так ты про магию, золотко, что-нибудь знаешь, а? – сладким голосом проворковала Анна Максимовна, попутно сама у себя ловя ужасно знакомые, но точно ей не принадлежащие интонации и уже ясно представляя себе простое и мягкое, как простокваша, лицо их старейшей нянечки.

– Только то, что и все… – нехотя отозвалась девочка.

– Что именно? – оживилась Анна Максимовна. – Ты можешь мне абсолютно доверять, солнышко. Я – правда! – никому не скажу. Честное-пречестное!

– Ну… – всё ещё мялась девочка, – ну, про заклинания там, например…

– Что про заклинания? – терпеливо дожимала Анна Максимовна.

– Ну…

Но тут настала их очередь лететь с горки и Анна Максимовна всецело сосредоточилась на процессе.

 

Когда девочка вдруг заговорила вновь, Анна Максимовна даже не сразу сообразила, к чему это она.

– Или вот ты держишь в голове какую-нибудь фразу, и не понимаешь. Сколько ни думаешь, не понимаешь. Потому что бессмыслица. А потом бац – пробой. Как молния. Проскочил смысл, нашёл себе дорогу. Какой, иногда даже осознать не успеешь. Да и не важно, какой. Потому что всё уже случилось. Пошли трещинки, а по этим трещинкам… Ну, в общем, как будто глиняный панцирь раскололся и начал вливаться свет. Настоящий.

Мурашки побежали по спине Анны Максимовны. Она незаметно передёрнула плечами. Ей отчего-то больше не хотелось смотреть в эти, окружённые янтарём, зрачки, в которых жизнь вспыхивала лишь на мгновения и очень быстро гасла. А внимание оставалось. И это острое, недетское внимание теперь было намертво приковано к ней, к ни в чём не повинной Анне Максимовне.

Нет, похоже, девочка просто ждала ответа.

– Понятно, – бесцветно протянула Анна Максимовна и для убедительности даже раздумчиво покивала головой. А потом красиво охнула, с очаровательной непосредственностью схватила руку девочки и взволнованно показала ей на сороку.

Птица и вправду летела очень странно, медленно и боком, как будто с трудом преодолевала мощнейшее воздушное течение. Зеленоватый, радугой оканчивающийся хвост её туго загибался назад.

И в то же время ветви деревьев вокруг были совершенно неподвижны. Да Анна Максимовна и сама не ощущала ни малейшего ветерка.

– Ты думаешь, это она нарочно перед нами цирк устраивает?

– Я не знаю, – девочка опять выглядела какой-то варёной и незаинтересованной.

 

Тем временем авангард их маленькой армии уже вступал на территорию ближайшего дачно-садового товарищества. Появление на улице такого количества организованно ведомых куда-то детей вызвал среди дачников настоящий переполох. Анна Максимовна с интересом вытянула шею.

Сердобольные огородники, тревожно перекликаясь с соседями по участкам, бросились одаривать колонну продовольствием, как это принято в нашем народе испокон веков. У кого-то из воспитанников в руках оказался помидор, у кого-то яблоко, кому-то насыпали в подол бобовых стручков, кому-то вручили булочку. Анне Максимовне достался колючий, прямо с грядки огурец. Она повертела презент в руках и неуверенно протянула девочке. Девочка приняла, пристально всмотрелась в огурец, неведомо чему загадочно улыбнулась и отправилась мыть трофей к умывальнику возле ближайшего дома.

Так как спутница долго не возвращалась, Анна Максимовна проявила бдительность и последовала за ней.

Девочка внимательно разглядывала струю воды. Струя действительно была красивой – ровной, блестящей и полосатой, как леденец. На переднем плане виднелись три отчётливых синих полосы – трижды отображённая труба, шедшая по беленой стене позади струи, а дальше в стороны, тоже строенные, полосы снова и снова повторялись, постепенно утончаясь и потом как бы исчезая в бесконечности. Девочка наклонила голову и заглянула на струю слева. Невольно последовавшая за её движением Анна Максимовна тоже увидела вспыхнувшую в струе ослепительно яркую зелёно-ало-оранжевую суету поглаживаемой ветерком настурции.

Струя, как оказалось, отражала окружающую действительность. Причём отражала, бессовестно приукрашая её и до бесконечности повторяя понравившиеся детали. А всё невыразительное, блёклое она просто не замечала. Казалась, в этом, точно навёрнутом на карандаш, сверкающем мире было собрано всё самое красивое, всё самое важное и интересное, замеченное водой в мире нашем, трёхмерном. И в то же время так много было в этой водной копии сияющей пустоты и хрустальной прозрачности… «Как, как можно такое сделать?» – восхищённо прошептала девочка.

– Всё, хватит, пошли, – тихонько приказала Анна Максимовна дрогнувшим голосом.

Девочка безропотно повиновалась.

 

На лугу по выходе из садового товарищества для отдыха младших воспитанников был устроен короткий привал. Увидев столпившихся в сторонке взрослых, Анна Максимовна прибавила шагу и незаметно присоединилась к совещанию.

– А вот тут Андрошевскому, – услышала она, – в последние выходные родители какой-то излучатель привезли.

– Так это ж от комаров. Отечественная разработка.

– И что, помогает? – для формы интересовался директор.

– Да не так чтобы очень.

– Ну что, теперь видите?

– Что видите?

– А что комары это только прикрытие. И ведь по времени совпадает, верно?

– Так что ж это они – на родных-то детях! Вот басурманы! – возмущённо охали работники кухни.

Но в высокообразованной среде педперсонала, естественно, подобная версия, откровенно попахивающая дешёвой фантастикой, большого доверия не вызвала.

– И всё-таки прибор нужно изъять, – непререкаемым тоном постановил директор.

И против изъятия никто возражать не осмелился. Что ни говори, мера привычная и притом отлично себя зарекомендовавшая.

– А теперь лучше посмотрите-ка, что я сегодня обнаружил, – самодовольно произнёс директор и пустил по кругу тонкую ученическую тетрадку. «Тетрадь для записи заклинаний» – было аккуратно выведено на обложке.

– Уже третья подобного содержания. Просто эпидемия какая-то. Нет, вы внутрь, внутрь загляните, товарищи. А?! Ну что, впечатляет? Уже третью, повторяю, тетрадь нахожу с такой вот белибердой.

Анна Максимовна послушно раскрыла тетрадь на середине. Вгляделась в текст. Глаза её округлились.

– Фокус-покус киндершвах, – вслух прочитала она срывающимся от волнения голосом.

– А?! Ну, каково?! – победоносно оглядывая ошеломлённых присутствующих, азартным фальцетом выкрикнул директор.

 

– Нет, нет, что вы, – через заполненную тяжёлой тишиной минуту принялся вдруг оправдываться практикант Шурик, – это не то, не то, это мы просто с ребятами метрику изучаем, стихотворные, так сказать, размеры.

Но лица присутствующих по-прежнему оставались суровыми и никакого понимания новаторству молодого педагога упорно не выражали. Люди, в которых Шурик так страстно искал поддержки, молча стояли вокруг него, непреклонные и чужие, как деревья в чужом, незнакомом лесу, и молодой человек всё больше терялся.

– Это просто хорей. А вот это, к примеру, амфибрахий. Амфибрахий, коллеги, – заискивающе частил Шурик. – А это анапест. Помните, как у Михал Юрьича, ночевала тучка золотая…

– Ну вот про тучки надо было им и втюхивать, сынок. И нечего отсебятину городить. Или, может, я уже ничего не понимаю в педагогике? – риторически вопрошал директор. – Так объясни мне, старому дураку, объясни мне, друг мой Шура, что за блажь пришла в твою светлую голову с этими чёртовыми заклинаниями?

– Я подумал, что ребятам так изучать поэзию будет и проще, и интереснее, – с виноватой улыбкой оправдывался практикант. – В игровой, так сказать, форме.

– Да вы у нас просто, я погляжу, Макаренко, Шура, – с нескрываемой иронией пробурчал директор. Коллектив одобрительно загудел за его спиной.

– Зачем вы так, Сергей Аркадьевич? Я же хотел как лучше, – чуть не плакал бедный практикант.

 

В эту минуту к группе преподавателей приблизилась делегация воспитанников.

– Александр Сергеевич, а у нас тетрадки отнимают. Как же нам к завтрашнему занятию готовиться?!

– А завтра, дети мои, может, уже ничего и не будет. – Придержав трепыхнувшегося было Шурика за рукав, печально изрёк директор.

Лица персонала и воспитанников, мгновенно утратив будничные выражения, дружно повернулись к Сергею Аркадьевичу. Приоткрывшиеся рты принялись судорожно хватать воздух.

– Кружка вашего, говорю, может и не будет, – с досадой продолжил директор. – Хватит уже ерундой заниматься, в самом деле. Никто так литературе не учится. Будете у меня, голуби, как все люди, стишки зубрить, изучать классиков, причём не в игровой, а в абсолютно нормальной форме. Ясно?

Хитрые физиономии делегатов сразу заметно поскучнели.

– Ну что, по коням? – через минуту холодно скомандовал директор, и колонна неторопливо двинулась дальше.

Анна Максимовна снова была замыкающей, а рядом с ней снова шагала всё та же витражная девочка.

 

– Так ты о тех заклинаниях мне толковала, золотко, что ребята на литературном кружке изучают? – снова попыталась разговорить спутницу Анна Максимовна. – Ты серьёзно думаешь, что всё может быть из-за этого?

– Ерунда. Обычная профанация, – сухо отозвалась девочка. – Не стоит внимания. Хотя… Может, вы и правы. Если браться за дело так, всякое может выйти.

– Профанация? А что у них было неправильно? – осторожно продолжила допытываться Анна Максимовна.

– Всё, – мрачно откликнулась девочка и надолго замолчала.

 

– Понимаете, – неожиданно смилостивилась козявка, когда Анна Максимовна уже перестала на что-то надеяться. – Звук ведь совсем не самое главное. Звук имеет значение скорее гипнотическое. Служебное.

– А что главное? – снова ухватилась за отдалённо сверкнувшую надежду Анна Максимовна.

Но ларчик вновь оказался наглухо закрытым.

«А и пусть её. Задавака какая-то. В наше время таким бы тёмную», – поджав губы, с обидой подумала Анна Максимовна и дала себе слово больше вопросов девочке не задавать.

Некоторое время шли молча.

– Понимаете, – при очередной смене пейзажа вновь ожила и заговорила девочка, – слова имеют множество смыслов. Среди них те, о которых мы начисто забыли и те, которых просто не знаем, о которых только смутно догадываемся в моменты наивысшей проницательности. Во время случайных прозрений. И когда два слова связываются какой-нибудь совершенно невероятной, но верной связью, шелуха привычных смыслов отпадает, и мир обнажается. Тогда многое становится возможным.

Но Анна Максимовна только обиженно молчала. Впрочем, будь ситуация иной, она всё равно не знала бы, что ответить.

 

Прошёл ещё час. Теперь они шагали по каменистой дороге, идущей между двумя яблочными садами. Деревья так густо были увешаны зелёными, красными, жёлтыми и белыми плодами, что сильно смахивали на украшенные разноцветными шарами новогодние ёлки. Здесь следить за воспитанниками приходилось с удвоенным вниманием. По яркому небу стремительной сетью с криком носилась стая стрижей. Что они ловили в неё, в эту свою сеть, было не очень понятно, но, судя по возрастающему возбуждению в птичьих криках, логично было предположить, что уже вот-вот поймают.

 

Наконец колонна выползла на возвышение, с которого открывался вид на лабиринт. Только с этой точки и можно было понять, что перед ними такое. Время стёрло и сравняло с землёй камни этого некогда грандиозного сооружения, оставленного здесь каким-то давно исчезнувшим с лица земли древним народом.

Глядя на лабиринт все молчали. Даже самые младшие, от чего уже одного становилось слегка не по себе. Сосны угрожающе шумели вокруг них. И теперь все чувствовали самый настоящий ветер. Ветрище свистел в ушах и свирепо трепал лёгкую одежду.

Наконец, нарушив всеобщее оцепенение, раздался глуховатый голос директора:

– Внутрь идёт только педсостав. Остальные остаются и ждут нас здесь, – вполголоса распорядился он.

 

Сиротливая группка педагогов наверное с полчаса беспомощно блуждала по этим заросшим травой и кустарником каменным тропинкам. И это при том, что у директора имелась подробная карта сакрального комплекса.

Но карта есть карта, она не подвела. И наконец они достигли цели – пробрались, можно сказать, в самое сердце так старательно путавшего и морочившего их лабиринта.

Там, точно в центре едва различимой в траве круглой каменной площадки лежало расплющенное чудовищным ударом крохотное птичье тельце.

Директор осторожно поднял его и долго бережно держал в своих больших мягких ладонях, лицом выражая при этом сложнейшую гамму чувств от тихой скорби и светлой меланхолии до радостной опьянённости всё-таки одержанной победой.

– Ну так вот она, товарищи, причина. Случайная жертва оплодотворила лабиринт, оттого всё и зашевелилось… – Тихо произнёс он.

Анна Максимовна заморгала. Она чувствовала, что в ней сейчас что-то происходит – что-то очень-очень важное. И что эту минуту, отмеченную лавиной таких ярких и противоречивых переживаний, она запомнит на всю оставшуюся жизнь. На всю оставшуюся жизнь.

– Это не причина, – скучным голосом откликнулась, вступая на площадку, неведомо как увязавшаяся за ними девочка.

 

 

ПОЕЗД ДО ОКАСЮКИ

 

Не во всякой игре тузы выигрывают.

Козьма Прутков

 

Несмотря на то, что они представились родными сёстрами, все трое были совершенно разные.

У самой старшей первой обращала на себя внимание улыбка, как бы застывшая на лице, сделавшаяся его полноправной чертой, наравне с формой носа или, скажем, густотой бровей. А лицо при этом оставалось неподвижным. Так что рот и глаза выглядели как бы прорезями в античной маске. А сразу за границей камня начиналась река. То есть там, в живом пространстве между веками, сразу угадывалось то влажное, весёлое, синевато-зелёное, играющее, непрестанно меняющееся, что и придавало этому лицу его неповторимое, немного лукавое, нежное и любящее выражение, в то время как на самом лице не напрягался ни мускул. (Зато у неё ни одной морщинки, – смеялась назавтра в ответ на осторожное Пашино замечание о неподвижности средняя.)

Да, этот безупречный мрамор совсем не выглядел строгим! Как это порой случается и с настоящим мрамором из-за ярких солнечных пятен и весёлых бликов находящейся рядом быстрой прохладной воды.

Какая уж тут строгость! Взгляд этой женщины был полон такой теплоты, такой доброй ласковости, такого мягкого приятия, что сразу становилось легко и спокойно, как в детстве.

Когда она смотрела на Пашу, ему казалось, что мир вокруг незаметно преобразуется. Что этим взглядом его одновременно и мягко удерживают (ну-ка, малыш, не подглядывай) и успокаивают (всё, мол, будет хорошо, милый). И в то же время взгляд этот сам же является и причиной происходящих вокруг изменений. А вокруг явно начинало твориться что-то очень-очень хорошее. Что именно, Паша, пожалуй, не смог бы внятно описать. Так, будто некая субстанция ничем не омрачённого счастья разливалась в воздухе. И всё это ощущалось телом, как ощущается телом, например, тепло. А умом объяснить происходящее Паше отчего-то не удавалось. Просто было хорошо и всё. А в чём дело, было не понять. Как в той песенке про летний дождь.

Глядя в эти глаза, Паша недоумевал. «Ну как, как кто-то может смотреть на мир с такой любовью?! На вот этот, наш, говённый мир? Да человек ли она вообще – эта старшая?»

 

Что касается второй сестры – та была более чем человечна. Даже ещё больше – она была волнующе женственна. Воплощённая женственность, воплощённая горячая и страстная энергия земли. Её глаза имели почти тот же цвет, что и у старшей, но совсем другое выражение. Паша сразу назвал их для себя «бабьими», вложив в это слово столько давно забытой робкой и жадной подростковой заинтересованности, что тело сразу откликнулось.

 

А вот лицо третьей поначалу показалось ему очень сдержанным, чтобы не сказать хмурым. Её очевидная красота как будто сама себя стеснялась и всячески старалась себя приглушить.

Паша сказал бы, что эта была из трёх самой красивой. Вот только губы её показались ему слегка тонковатыми. А может, они только выглядели тонкими из-за того, что она имела привычку держать их крепко сжатыми.

И одевалась она будто нарочно так, чтобы как можно лучше спрятать свою красоту. А впрочем – дело вкуса. Кому-то всё это её чёрное, да с металлом вполне могло показаться и стильным.

Но по тому выражению, которое на миг приняло её лицо, когда она мельком увидела себя в зеркале на дверце купе, стало ясно, что своё отражение она не любит.

Её лицо становилось более открытым, когда ей казалось, что её никто не видит. Она равнодушно отворачивалась к окну, а он изумлённо наблюдал, как тут же оживают её полудетские черты.

И всё же какое-то напряжение и тогда угадывалось на её лице. Впрочем, это было только поначалу. Скоро она забыла о тяготившем её, чтобы вместе со всеми предаться безудержному веселью.

 

А радоваться им было чему. Это ведь был самый первый поезд, а значит, все они являлись теми счастливцами, которым суждено первыми промчатся над океаном по тому грандиозному мосту, который вот уже год не переставали показывать в новостях. Мосту, безупречные пропорции которого, уже успевшие поскучнеть от бесконечного тиражирования, давно накрепко запечатлелись в глазах и сердцах их гордых соотечественников.

 

У этих сестричек смешливость, кажется, была семейной чертой. Свойственный им юмор являлся родом того особенного и не сразу понятного постороннему юмора, что долго культивируется в каком-нибудь замкнутом коллективе. Ну, все эти особые словечки, известные всем истории, которые давно нет смысла пересказывать, любимые анекдоты, узнаваемые даже не по одной фразе, а по единому, произнесённому с нужной интонацией, слову…

Если посвящённые не проявляют доброжелательного внимания к чужаку, объясняя и терпеливо переводя для него рассмешившую всех бессмыслицу, положение этого последнего бывает незавидным. Ведь очень неуютно чувствовать себя единственным дураком среди смеющихся на непонятном тебе языке людей.

Но сёстры были удивительно добры к нему, и Паша совсем не чувствовал себя неуютно.

«Пашенька такой славный мальчик», – любила ласково повторять старшая. «Мальчик» – бесстрастным эхом откликалась младшая. «Но такой славный!» – непререкаемо постановляла средняя, и все три заливались звонким смехом.

 

Да, понять их было нелегко, но тем больше хотелось.

А ещё Паше хотелось, гуляя, идти куда-нибудь в пахучих летних сумерках, держа за руки двух из них, а с третьей заговорщицки переглядываться. Хотелось быть им другом, именно всем троим. В этом ему грезилось такое счастье, такая полнота, что ничего больше человеку уже и не надо. А на меньшее, предложи ему кто, Паша бы теперь ни за какие коврижки б не согласился.

Как же здорово было бы ему с этими сёстрами! Казалось, будь он с ними, жизнь тогда изменилась бы и вдруг сделалась как в детстве – простой, доброй и солнечной.

 

Они вчетвером хохотали так, что к ним не раз заглядывала недовольная проводница. Тогда они на некоторое время затихали, серьёзнели, но потом смотрели друг на друга и снова прыскали, изо всех сил стараясь сколько возможно трястись молча.

У средней, когда она смеялась, забавно вздымались ноздри. Но прежде начинали подрагивать губы и влажнели глаза. Глядя на эти верные признаки, можно было загодя узнать о приближающейся вспышке и удвоить удовольствие от неё, от души насладившись ещё и предчувствием. И вот наконец после нескольких тонких всхлипов, сопровождаемых появлением горячих слезинок в уголках вдруг засиявших глаз, женщина взрывалась переливчатым, ужасно заразительным хохотом. Да ещё и голос у неё был такой хороший, глубокий, грудной… Именно грудной. Стоило ей заговорить этим своим густым, сочным, неизменно ввергающим его в щенячье блаженство голосом, Пашин взгляд сразу невольно полз вниз. – И сёстры снова заливались весёлым смехом. А он краснел, как школьник.

 

Эти женщины очень много смеялись и дружески над ним подтрунивали. Так мягко, что это превращалось в довольно приятную игру. И Паша начал даже специально чуть-чуть дурачиться, чтобы дать им лишний повод для шуток. А они радостно поводом пользовались, прекрасно понимая, что Паша им подыгрывает. Казалось, обмануть их вообще невозможно.

В окно Паша поначалу смотрел лишь с одной целью – чтобы получше рассмотреть отражение какой-либо из спутниц, не пялясь на неё в открытую, что казалось ему не очень удобным. Но дамы, по-видимому, очень скоро раскусили его маленькую хитрость. Он страшно смутился, когда столь жадно рассматриваемое им отражение вдруг скосило на него смешливый глаз и незаметно ему подмигнуло. Он закашлялся и едва не захлебнулся своим давно остывшим чаем.

 

А уже на второй день они начали играть. В шарады, чепуху и испорченный телефон. Во все те глупые детские игры, после которых раскрасневшиеся детишки обычно ещё долго заливаются непрерывным беспричинным хохотом, так что родителям никак не удаётся их угомонить. А перед сном они по очереди рассказывали разные истории. Или, например, загадывали замысловатые загадки:

– Вот человек что-то чертит пальцем на запотевшем стекле. А потом стекло проясняется, и написанное исчезает. Как восстановить то, что исчезло?

– Да просто угадать по остаточному теплу его прикосновений.

– А если прикосновения его не были теплы?

– Я думаю, дамы, нужно всего лишь подышать на стекло, и надпись снова проявится. Из-за микроскопического слоя жира, всегда оставляемого на гладкой поверхности человеческими пальцами.

– Вот кто у нас умничка! Браво! Вы, Пашенька, наверное были отличником, да?

– Есть такой грех, – скромно признавался Паша, приятно краснея в темноте.

 

Но и просто смотреть в окно тоже было приятно.

Мимо них то и дело проносились пытавшиеся казаться незаинтересованными строенья и поля. Не выдержавшие роли берёзы с кромки полей долго махали им вслед зелёными тряпками своих растроганных крон. А ночью один и тот же любопытный фонарь долго сопровождал поезд, всё время забегая вперёд, чтобы снова и снова сунуть жёлтую морду своего слезящегося от возбуждения света в их такое интересное купе.

Всё, совершенно всё было теперь прекрасным. Бархатные солнечные лоскуты, аккуратно разложенные на новых синих обивках. Солнечный же столбик пыли в проёме между сиденьями. Обусловленные формой купе свойства звука. Красные лужицы света, зябко дрожащие позади каждого стакана с чаем на откидном столике. И даже перезвон этих ужасных подстаканников, которые появились на свет задолго до нашего рождения и ещё, увидите, всех нас переживут.

А ещё эти свежесть, яркость и прозрачность – та особая предосенняя острота мира, с готовностью разделяющего ощущения героя!

И всё это под весёлый стук колёс – вдохновенное соло неугомонного маньяка-барабанщика. Как в цирке, где барабанная дробь всегда предвещает, что зрителям вот-вот будет показано что-то совершенно фантастическое.

 

О том, что им предстоит, говорили много и жарко.

А как иначе? Ведь они будут первыми, кто проедет по этому невероятному мосту над морем. И произойдёт это как раз на восходе. Представляете?!

И они будут по очереди высовывать головы в окно, чтобы вдохнуть запах волн и увидеть встающее солнце.

И, уж конечно, в ту, последнюю, ночь никто из них не будет спать. И океан они поприветствуют бокалом благородного старого вина. (Вот этого. Смотрите, Паша, настоящее бургундское, друзья привезли. Ему лет больше, чем вам.) Конечно, ещё будет совершенно темно, но они всё равно поймут. По этому тихому шёпоту, который пробьётся сквозь привычный стук колёс. Ведь присутствие моря нельзя не почувствовать, правда? Но они не сразу поверят своим ушам. Ведь разве можно в такое поверить! С сомнением будут смотреть на звёзды – и вот они-то, звёзды, и подтвердят всё с полной очевидностью. Потому что это будут звёзды над морем – в таких вещах ошибиться невозможно. Да и расписание…

И как только они поймут, над чем едут, глаза тоже перестанут саботировать и сразу начнут угадывать в темноте детали.

Сначала проступят просто какие-то несущиеся мимо чёрные перекрестья, в которых разум без труда опознает знакомый рисунок грандиозного моста.

А затем глаза нащупают другое. И все они, замолчав, надолго приникнут благоговейными взглядами к колышащимся далеко внизу холодным водам.

Потом состав минует последний плавный изгиб – и вот оно! Поезд, зажмурившись, нацелится своей простодушной лобастой мордой в самое средоточие медленной вспышки восходящего солнца.

 

За нестройным рядом одиночных деревьев стелился густой туман. Небо на третий день стало глубоким и задумчивым. Какие-то уклончивость и несуетность появились в нём.

Тень поезда, тихо скользившая по другую сторону вагона, как бы мягко вела рукой по колким макушкам несмело приблизившихся к железнодорожному полотну диких, но кротких кустов.

 

Какими же многогранными и полновесными были эти дни! Из тех, что многие-многие годы потом будут регулярно извлекаться из памяти для того чтобы додумать, дочувствовать, досмаковать их странный и не сразу полностью распознаваемый вкус. Долго-долго обсасывать, смакуя. Пока наконец воспоминание не лишится вкуса начисто. Хотя, может, такое ощущение окажется обманчивым и будет означать только, что тот трудноуловимый вкус навсегда приобрела сама ваша жизнь.

 

На ближайшей большой станции Паша побежал за мороженым. Очень хотелось, чтобы они ахнули, всплеснули руками и тут же рассмеялись, заметив его закапанные мороженым джинсы. А потом он так и видел их с этим эскимо. Оно страшно бы им шло, всем троим. Но когда он, разгорячённый и сияющий, ввалился в купе, купе было пусто.

 

– Что-нибудь пропало? – всполошилась после его сбивчивого рассказа проводница.

– Я не знаю, я не проверял.

– Ну так беги проверяй скорей, балда, чего стоишь.

«Удостоверение!» – молнией пронеслось в его голове. Паша метнулся к рюкзаку.

Проводница, пряча волнение, застыла в дверях купе. Но тактично отводила глаза, пока он непослушными руками шарил в тряпках и всё никак не мог нащупать своих новых корочек. Наконец нащупал. Ух!

– Нет, что вы. Ну разумеется, ничего не пропало. Да и что у меня было брать, – мягко улыбнулся он.

А взгляда от проводницы отводить не стал. Ясно давая понять, что в ней больше не нуждаются, что она может себе преспокойно проваливать. И именно этого от неё, собственно, и ждут.

Поскорее избавиться от проводницы Паше хотелось потому, что он только теперь заметил на краешке стола оставленный беглянками вдвое сложенный листок плотной мелованной бумаги. Видимо, страничка блокнота. Записка!

Стоило проводнице удалиться, он нетерпеливо схватил бумажку и в волнении развернул.

Листок был чистым.

Паша посидел, поникший, задумчиво потеребил мочку уха, потом подскочил, пересел на место напротив и начал что есть мочи дышать на стекло.

На запотевшей поверхности действительно что-то стало проявляться. Обнадёженный, Паша радостно крякнул, снова набрал полные лёгкие воздуха и дыхнул ещё раз.

А потом долго тупо смотрел, как побежавшая сверху капелька медленно обтекает неумело нарисованного на краю уже стягивающегося облачка маленького пингвина.

 

Чёрт… – думал Паша под уже не казавшийся ему весёлым стук колёс.

Как же его угораздило провалить своё первое дело?! А ведь всё так хорошо начиналось…

Паша уже мысленно видел багровое лицо полковника и слышал его знаменитый художественный ор:

– Отличник, твою мать! Поручи умнику яйца почесать, так он и там напортачит. Нормально надо работать, Паша, понимаешь, нормально. Как отцы и деды наши работали. Нам эти психологические заходы, понимаешь, ни к чему.

 

Так где же он прокололся? Ведь он прокололся? Иначе пришлось бы допустить, что кто-то из этой троицы действительно видит скрытое.

Да, а ведь пингвином его дразнили в детстве… Или это тоже совпадение?

 

 

Меломаны

 

Принимаясь за дело, соберись с духом.

Козьма Прутков

 

Нет, сказать, что Кубик впервые оказался в подобном месте, было бы неверно. Когда-то в детстве мама водила его на «Лоэнгрина». И он хорошо запомнил поющего звонким тенором рыцаря света с мечём таким широким и таким блестящим, что тот сильно смахивал у него на длиннющую плитку шоколада.

Но по собственной воле на концерт Кубик действительно отправился впервые, поэтому немного здесь тушевался.

 

По царящему тут духу гулкой торжественности место сразу напомнило Кубику бассейн, куда он ходил плавать в четвёртом классе. Зрительный зал оказался не очень большим и довольно красивым. Огромная люстра под лепным потолком сияла так, что её долг перед обществом можно было считать полностью выполненным. А вот вытертые красные кресла Кубика разочаровали, показавшись ему какими-то откровенно хлипкими и маломерными. Как будто заранее предполагалось, что посещать концерты будут непременно люди тщедушные.

Кубик как можно осторожнее втиснул свою нестандартную фигуру в это прокрустово ложе и затаился.

Когда потушили свет, сразу похолодало. Как будто именно свет и обогревал этот ставший в темноте огромным зал.

Следующую пару минут заняла какая-то подготовительная неразбериха. Музыканты усаживались, переговаривались, шумно двигали стулья, роняли пюпитры и на все лады шумели инструментами. Осветитель, точно слепец, удивлённо водил по сцене световым лучом, пока не нащупал, в итоге, нужное место.

Потом на сцену вышли певицы. Всё неожиданно смолкло. И тогда наконец появился дирижёр. Широко расставил ноги, потоптался, устойчивее устраиваясь на своём освещённом облучке, помедлил секунду, точно читая про себя молитву, сам себе ободряюще кивнул и лишь тогда решительно воздел руки.

Сейчас поедем, – подумал Кубик.

И оказался прав. С этого мгновения жизнь его понеслась вперёд таким стремительным галопом, что у человека менее уравновешенного могло бы от перегрузок запросто снести крышу. Но осознает это Кубик только гораздо позже. Сейчас же он думал только, что про езду это он просто удачно пошутил.

 

Но дирижёр и правда дико напоминал возницу. Причём возницу ухаря и в своём роде виртуоза, который из какого-то профессионального куража решил отказаться от вожжей и научился править практически голыми руками.

При первых звуках музыки в зале закричала какая-то женщина. Что она выкрикнула, Кубик не разобрал, но по тому спокойствию, с которым на происшествие отреагировали и зрители, и артисты, он понял, что такое здесь в порядке вещей.

Кубик незаметно огляделся. Справа от него, вся в чёрном, поразительно прямо сидела неприступной красоты южная женщина, похожая на грузинскую какую-нибудь царицу. Пальцы на аристократически-тонких руках были густо унизаны кольцами.

Хотя она явно почувствовала, что Кубик её с интересом разглядывает, ни один мускул на строгом царственном лице не дрогнул. И всё же от Кубика не укрылся быстрый, едва заметный взгляд, которым окинула его соседка. Кубик приосанился. Кресло под ним оглушительно затрещало. И тут же молниеносный острый взгляд метнул в него сосед слева.

Этого навскидку можно было бы определить словом «ботаник». Короче, интеллигент, меломан и явно тут завсегдатай.

Кроме вышеуказанного Кубик успел отметить только, что сосед был примерно его ровесником. И ещё обратил внимание на большой беспокойный кадык, от одного вида которого Кубику и самому захотелось часто-часто сглатывать. Судя по движениям этого выразительного кадыка, музыка производила на молодого человека глубокое впечатление.

В общем, особой симпатии к себе ни справа, ни слева Кубик к себе пока что не почувствовал.

 

Чтобы отвлечься от мыслей о неприветливых соседях, Кубик принялся разглядывать певиц. Слева от дирижёра вдохновенно колыхалась пышная сопрано, справа как вкопанная стояла контральто. Руки у сопрано заметно дрожали. Каждая страница её нот была разорвана пополам, а потом аккуратно склеена скотчем.

Ни фига себе, какие они тут все нервные, – сочувственно подумал Кубик и вздохнул.

А потом у кого-то из зрителей со звоном упали ключи. И сразу в другом конце зала весело зазвонил мобильник. А в задних рядах кто-то громко зашуршал полиэтиленовым пакетом.

Эти казалось бы незначительные подробности потом очень пригодились ему. Только перебирая их в памяти и вновь и вновь убеждаясь в их несомненной обыденности, Кубик сумел поверить и в остальное. Но это позже.

 

Несмотря на видимую увлечённость исполняемым произведением, сосед слева то и дело бросал на Кубика оценивающие взгляды. Ну что, что опять не так? – негодовал про себя Кубик, изо всех сил делая одухотворённое лицо.

– Послушайте, – наконец довольно резко обратился к Кубику сосед. Но тут они встретились глазами и взгляд юноши неожиданно помягчел.

– Так вот я и слушаю! А вы мне мешаете, – с достоинством огрызнулся Кубик, ободрённый заискивающим видом этого несомненного хозяина подобных мест.

Молодой человек сник, неопределённо кивнул, поёрзал с минуту молча, а потом снова повернулся к Кубику.

– Понимаете, я… чувствительный… – с извиняющейся улыбкой выдавил он.

Мог бы и не говорить, – подумал Кубик, глядя в печальные, лихорадочным блеском горящие чёрные глаза.

– Послушайте, я прошу вас просто взять меня за руку. Я… один не справлюсь. Пожалуйста!

Тоже псих законченный, – догадался Кубик, но так как на них уже начали оглядываться, поскорее схватил в темноте руку нервного соседа и, отвернувшись к сцене, принял подобающий вид.

Однако через минуту притворяться уже не было необходимости. Музыка полностью захватила его. Хуже – странные видения неожиданно накатили на Кубика. Причём не в том смысле, что раз накатили и схлынули, а в том, что накатили, а потом продолжали гвоздить и гвоздить его всё более мощными и пугающими волнами.

Рука, которую Кубик всё ещё честно сжимал в своей, повлажнела и затрепыхалась. Кубик скосил на соседа обеспокоенный взгляд. Парень дрожал и судорожно хватал ртом воздух.

Интересно, видит ли он то же, что и я? – подумал Кубик.

Это было его последней мыслью. Дальше его захватило полностью.

 

Когда зал взорвался аплодисментами, Кубик наконец с трудом вынырнул на поверхность. Он чувствовал себя совершенно измотанным. Все до единой мышцы болели, голова раскалывалась. И в то же время Кубик был абсолютно счастлив.

Потому что точно знал – они победили.

Дирижёр самозабвенно раскланивался. А потом сделал широкий плавный замах, точно собирался дружески шлёпнуть по крупу сопрано. Кубик изумлённо разинул рот, но оказалось, что это маэстро всего лишь решил грациозно пожать за спиной у певицы руку не сразу вскочившей со стула первой скрипки.

 

Из зала они с соседом выходили вместе.

Нервный юноша, казалось, уже совершенно оправился, более того – пребывал в отличном расположении духа. Теперь Кубик рассмотрел, что парень был вроде бы даже чуток моложе его. Совсем пацан. Стройный, подвижный, насмешливый, с правильными чертами лица, из тех, кого в народе называют смазливыми.

– Меня Даней зовут, – обаятельно улыбнулся Кубику его новый знакомый.

– И что, с вами всегда так… от музыки? – осторожно поинтересовался в ответ Кубик.

– Это ещё цветочки! – весело хохотнул парнишка. – Вот послушали бы вы Моцарта. Моцарт, он, знаете ли…

Юноша осёкся. Заколебался. Хмыкнул. Окинул Кубика ироническим взглядом. Снова хмыкнул. И всё же продолжил:

– Завтра как раз будет «Реквием». Пойдёмте?

Что, опять весь концерт держаться с этим припадочным за руки?! Нет уж, спасибо огромное! Дудки!

 

А Моцарт действительно оказался потрясающим. Кубик даже не ожидал.

Причём потрясающим во всех смыслах этого слова. Потому что при первых же видениях Кубика заколотило так, что казалось, он вот-вот рассыплется на части.

– Не сопротивляйтесь, не надо, будет только хуже, – обеспокоено шепнул ему на ухо сосед. И Кубик расслабился.

 

Дым разделялся на два хвоста, из которых один лохматыми клубами поднимался в небо, а другой, преобразившись в кроткие облачка, стелился над землёй. Эти дымные метаморфозы – единственное, что запомнилось ему ясно. Остальное очень смутно. Приглушенный блеск какой-то тусклой чешуи, тихое, безжизненно-зловещее, как у танковых гусениц, пощёлкивание чешуек друг о друга. И ещё какие-то тучи, какие-то гнущиеся до земли берёзы, быстрое жалящее пламя и яркие вспышки молний. А дождь только в самом конце. И тогда, промытый дождём, дым побелел, и на его пушистом крыле вдруг очертилась спроецированная откуда-то с другой стороны радуга. И Кубик помнил, что очень обрадовался этой тихой радуге. Потому что откуда-то знал, что она означает.

То есть, выходит, они опять одержали свою нелёгкую победу. В подтверждение рядом чёрным от гари лицом сиял слегка пошатывающийся от усталости Даня. Чумазый, белозубый и счастливый, как какой-нибудь шахтёр-рекордсмен.

 

Но самым странным было то, что эту победу ощутили не только они вдвоём.

Он понимает, как это звучит, но всё же факт остаётся фактом. Когда в зале зааплодировали, и они с Даней тоже поднялись с кресел, всё ещё держась за руки, зрители начали разворачиваться вполоборота к ним, как будто все, все в этом зале знали, что тут на самом деле произошло.

Впервые в жизни Кубику устраивали овацию, и это было незабываемо!

– Они что, всё знают, да? – чуть слышно спросил он, от смущения не смея поднять глаза, а потому скромно уткнувшись взглядом в галстук-бабочку своего более искушённого соседа.

– Ничегошеньки они не знают! Ничего! Потому что не хотят знать! Ну, может быть, что-то смутно чувствуют, не больше.

 

На свет божий они выходили щурясь и пошатываясь. И всё так же крепко держась за руки.

 

– Ну, как вы? Что, очень тяжело? – уже на ступеньках заботливо поинтересовался сосед.

– Слушай, парень, добром прошу, отстань! – неожиданно рявкнул Кубик. – И давай лучше на ты, договорились?

 

Так Даня сделался его единственным другом.

Ведь от прежних друзей Кубик незаметно отдалился. Потому что с друзьями принято говорить, а такое кому расскажешь?

А впрочем, это друзья сами отдалились от него. Ведь он буквально в несколько дней совершенно переменился, перестав быть тем славным, добродушным и простоватым «шкафом», которого они всегда знали, любили, к которому попросту привыкли. А стал каким-то странным, серьёзным, тихим и задумчивым. Как человек, у которого что-то на душе.

И всё из-за этой музыки.

Ведь на концерты они с Даней теперь, и правда, ходили каждый вечер. И вскоре Кубик уже знал наизусть практически весь местный репертуар.

 

Но об этом даже с Даней Кубик поначалу говорить не решался.

А когда решился, начал как-то по-глупому, ни с того ни с сего почти враждебно спросив:

– Так ты что, серьёзно думаешь, что всё это правда?!

– А что? – от неожиданности опешил Даня. – Ты же сам всё видел… Сам!

– Ну, видел… – угрюмо соглашался Кубик. – Мало ли что я когда видел. Может, просто показалось.

– Это, типа, когда грибы собираешь. – Вдруг оживился он. – Кажется, что гриб. Точно видишь – гриб. В деталях. А подойдёшь – там просто листик.

– А что, ни разу не случалось, что кажется – гриб, а подойдёшь – и правда гриб? Ни разу? – очень наивно и искренне удивлялся Даня.

– Издеваешься, да? – мрачно бычился Кубик.

– Да нет, я просто говорю – проверить надо.

– А как такое проверишь? – заинтересованно поднимал лицо Кубик.

– Ну, например, можно попытаться найти это место…

 

На этой фразе разговор в тот день и закончился. К продолжению же они сумели подойти только примерно через неделю.

– Ну, предположим, найдём, и что дальше? – с прежнего места так же грубо и так же ни с того ни с сего начал Кубик.

На этот раз ему показалось, что к такому дельному вопросу Даня и сам оказался не очень подготовлен.

– Знаешь, – вслух размышляя, трогал кадык тот. – Помнишь, там была ещё радуга, а?

– Ну? – с интересом подхватывал Кубик.

– Так вот, думаю, копать нужно там…

– Копать?

– Ты что, сказок в детстве не читал, а? Во всех сказках сказано, что нужно копать там, где заканчивается радуга.

– Так то ж сказки, сынок! – расплывался в покровительственной улыбке Кубик.

– Ну ты и дурак! – с уважением выдыхал Даня. – Колосс! Монолит! Глыба!

 

Третьего разговора пришлось ждать всего пару дней.

– Ну и где его, по-твоему, искать? Место? Где?! – Прямо посреди улицы схватил за грудки Даню Кубик. – С ума сошёл?! Все поля не обойдёшь. – И вдруг застыл. – Подожди, подожди, а я ведь что-то похожее где-то раньше уже видел.

 

Когда назавтра в рассветных сумерках они, ёжась от холода, сидели в машине и безмолвно смотрели в пупырчатое от дождя лобовое стекло, Кубику вдруг расхотелось куда-то ехать. Расхотелось просто до какого-то бессилия, буквальной неспособности пошевелиться.

Да и правда, зачем ему вся эта музыка? Зачем?! Жил же он как-то без неё раньше. Да что там «как-то» – жил нормально, спокойно, вполне прилично.

От того, что Кубик хорошо понимал: после этой поездки возврата в прошлое уже не будет, к горлу подкатила тошнота.

– Ну что? – словно понимая его состояние, мягко спросил Даня.

– Ничего, поехали. Ехать долго, – сквозь зубы буркнул Кубик и включил дворники.

 

Когда приехали к месту, дождя уже не было, наоборот, несмотря на носящиеся по небу тучи, ярко светило солнце, и настроение у Кубика заметно улучшилось.

– Ух! – с удовольствием потянулся он, выбравшись из машины. – С детства тут не был. Мы тут с бабушкой знаешь какие боровики по кромке леса резали!

И оглянулся. И ничего вокруг не узнал.

Вокруг изменилось всё.

Но стало даже ещё больше похоже. Значит, всё правильно! Здесь!

– Смотри, – радостно хватал он за руку Даню, – вон, вон те берёзы! А там ельник мысом вдаётся. Похоже?

– Вроде похоже, – неопределённо пожимал плечами Даня. – Возможно. Ещё не знаю.

– «Вроде», «возможно»… – Скрежетал от обиды зубами Кубик. – Не вроде, а точно. У меня знаешь какая зрительная память!

Но, может быть, он и вправду ошибается? Мало ли у нас похожих полей?!

Кубик незаметно снова огляделся и удовлетворённо крякнул. Нет, прав он, прав. Точно здесь. То место! Оно!

А когда солнце вдруг как-то по-особенному глянуло между туч, тут он и вовсе обомлел. В этот миг уже всё, всё выглядело точно таким же! Даже погода. Небо было пронзительным, солнце ослепительным, ветер неистовым, тучи стремительными.

– Да разуй же глаза, слышишь?! Здесь это! Здесь! Посмотри получше!

– Ну ладно, ладно, убедил – оглядываясь, соглашался Даня. – Теперь, значит, осталось вспомнить, куда у нас упиралась радуга.

– Она шла так и вот так… – Уверенно чертил в воздухе Кубик. – И упиралась вон туда. Нет, туда!

Но, если честно, куда упиралась радуга, Кубик помнил не очень отчётливо. Неужели сегодня не получится?

– Стой… Смотри! – неожиданно дёрнул его за рукав Даня.

Кубик посмотрел. Но увидел только как ветер яростно треплет листву какой-то худосочной берёзки на кромке леса. Почему-то одной-единственной во всём ряду. Деревце гнулось, отчаянно рябило и ярко вспыхивало изнанками вскидываемых как бы для защиты листьев. А потом вместо него вдруг затрепыхалось соседнее. И дальше. И дальше. Деревца будто по очереди махали платками, стараясь привлечь в себе внимание ребят. И Кубик с Даней, замерев, дружно вели взглядами, следуя указаниям зелёных сигнальщиков.

И вдруг ветер стих, всё сделалось неподвижным. А они так и смотрели, не в силах оторваться, на последнее дерево, на котором волна движения погасла.

– Да, точно! Ведь точно же!!! Точно туда! – выйдя из оцепенения, хлопнул себя по лбу Кубик. – Туда, правильно! Бежим! Спорим, я первый?!

И они, запинаясь в высокой траве, с гиканьем поскакали в указанном направлении.

Примерно после трети пути передвигаться стало гораздо легче – трава под их ногами оказалась выжженной.

Они продолжали бежать. Тени туч носились по чёрной земле, из просветов по бегущим метко стреляло холодное, совсем уже осеннее солнце.

На какой-то миг Кубику показалось, что лопасти ослепительного света вдруг образовали коридор, и путь их превратился в прямую, мощёную следами множества ног белую улицу. И сразу скачкообразный бег пыхтящего рядом Дани преобразовался в скользяще-плавный замедленный беззвучный полёт. А ещё через мгновение Даня странно фыркнул, широко раскинул в воздухе конечности и огромной плоской звездой тяжело плюхнулся на землю. И захохотал.

Кубик, как подкошенный, упал рядом.

– Прав, прав. Точно, здесь, – задыхаясь, прохрипел он, сметая тело отбивающегося друга с закрываемой им найденной точки.

Они еще с минуту подурачились, в шутку борясь за лишённую травы утоптанную площадку, и наконец дружно заработали сапёрными лопатками.

 

Копать пришлось глубоко. Понадобилось примерно полчаса, чтобы они докопались до цели и вдвоём извлекли из земли длинный, почти в человеческий рост, деревянный ящик.

– Если это то, что я думаю… – осторожно начал Даня.

– Слушай, не каркай, а? – в отчаянии буркнул Кубик. – И так тошно… А потом, ящик слишком узкий, кого сюда затолкаешь?!

Успокоив самого себя этой здравой, железной мыслью, Кубик принялся ожесточённо отдирать лопаткой ржавые гвозди.

 

Когда крышка наконец поддалась, Кубик с Даней прямо остолбенели от изумления. Там, внутри ящика, в удобном, выстланном каким-то явно старинным бархатом, ложе покоился огромный, совершенно настоящий рыцарский меч.

 

– Во, как раз твой формат! – Первым опомнился Даня.

– А? – Всё ещё откуда-то из наполненной светом и смутными звуками прострации глухо откликнулся Кубик.

– Подходящий, говорю, аксессуарчик. Как будто специально для тебя выкован, не находишь?

– Угу, – самодовольно согласился постепенно приходящий в себя Кубик, осторожно примериваясь к мечу. – Мой размер.

И, взмахнув, легко закрутил в воздухе этой тяжеленной штуковиной, мгновенно слившись в одно целое с тоже сразу признавшим хозяина оружием.

 

– Так это что, всё, значит, правда, да? – неожиданно понял Кубик. И застыл, озарённый, беспомощно опустив меч и уставясь на уже начавшего деловито засыпать выкопанную ими яму друга. Даня вздрогнул, уронил лопату, как-то весь сжался и медленно поднял к Кубику своё посерьёзневшее, юношески прекрасное, умное и печальное лицо.

Но не вынес дурацки изумлённого кубикова вида и заливисто расхохотался.

 

– Ну, раз созрел, орёл, тебе нужно придумать новое имя. А то Кубик это как-то… несерьёзно.

– Вообще-то по паспорту я Георгий, – в шутку обиделся Кубик.

– Ну да?! А что, покатит! – одобрительно хмыкнул Даня. – А я вообще-то Даниил. Счастлив знакомству, сир!

 

 

А НА САМОМ ДЕЛЕ

 

Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустой забавою.

Козьма Прутков

 

I

 

Когда я подошла к окну, было уже практически утро. Звёзды ещё сияли вовсю, но небо уже светлело. А ещё, помню, я как раз почувствовала в груди ту особую зябкую дрожь, которая всегда безошибочно сообщает мне о наступлении утра.

По ощущениям было что-то около четырёх, но взглянуть на часы мне так и не пришлось. В дверь настойчиво позвонили.

В четыре утра кто-то трезвонит в мою дверь? В мою? В четыре утра? Этот мир явно рехнулся!

Было б сейчас какое-нибудь другое время, скажу прямо, я бы и не подумала открывать. Но в четыре утра…

Я, не спрашивая, решительно распахнула входную дверь. За ней нетерпеливо переминалась незнакомая мне пожилая леди. В смысле бабушка. Щупленькая такая бабулька.

– Вам кого? – величественно спросила я.

– Никого, – задумчиво отозвалась гостья. – Я просто поговорить.

Однако к разговору мы с ней подошли отнюдь не сразу. Примерно с полчаса моя гостья собиралась с мыслями (точнее, просто сидела, совершенно не тяготясь моим здесь присутствием). Я же, хотя меня пару раз и сильно подмывало возмутиться, всё же нашла в себе силы её отрешённого покоя не нарушать.

– Понимаете, – вдруг очнулась и повернулась ко мне моя странная гостья. И снова замолчала.

– Послушайте! – минут через десять не выдержала я. Но устыдилась своего незрелого нетерпения и тоже затихла.

– Курить можно? – дружелюбно поинтересовалась бабушка.

– Не стесняйтесь, – почему-то разрешила я.

Так прошло ещё минут пятнадцать.

А потом в дверь снова позвонили.

– Не открывайте, – тихо попросила бабушка. Впрочем, очень уж взволнованной она не выглядела.

– А там кто? – спросила я.

– Никто… Просто не открывайте.

Я почувствовала, что постепенно начинаю закипать. Словно уловив это, бабушка обречённо вздохнула и наконец заговорила.

Заговорила грозно и торжественно. Языком нарочито тёмным и в то же время излишне красочным. На тему туманную и возвышенную. Причём с какими-то архаичными, косматыми от времени метафорами.

Но кое-что из этого громоздко зашифрованного потока вычленить мне всё-таки удалось.

Буквально с первых же слов я уяснила для себя, что моя новая знакомая не человек, а дух. Что явилась она ко мне совсем не случайно, но, к сожалению, цели своего визита раскрыть мне пока не может.

– Ещё не время, извините, – как-то слишком жёстко для извинения объявила она.

На моё почти беззвучное «Но…» бабушка обворожительно улыбнулась и с лёгким поклоном протянула мне руку:

– Герман. А то ведь так бы и забыл представиться… Мы теперь часто будем видеться. Ждите!

И, ещё раз приветливо кивнув, бодро направилась к выходу.

 

Это звонкое финальное «Ждите» не только пригвоздило меня к месту, но и вдруг кое-что напомнило. Нечто, произошедшее совсем недавно, но что я, по понятным причинам, тут же предпочла накрепко забыть. Причём вполне до нынешней секунды успешно.

Я имею в виду случай со скворечником.

 

Скворечник появился в парке неожиданно. Вечером ещё не было, а утром, нате вам, полюбуйтесь, уже висит. Ну и кому это, интересно, могло бы понадобиться развешивать птичьи домики тайно, под покровом ночи?!

Что мог значить этот скворечник для человека его повесившего? Да для птичек ли он, вообще, предназначен?

В поисках ответа я как-то поздно вечером открутила проволоку, крепившую к дереву скворечник (дело ведь всё равно было осенью) и принесла его домой для детального исследования.

С внешней стороны изделие было, пожалуй, слишком уж основательным для детской поделки. Но, не считая этого, ничего сколь-нибудь необычного снаружи мне обнаружить не удалось.

Тогда я решила отвинтить дно. Пошла за отвёрткой. Помучившись, покряхтев, почертыхавшись, отвинтила. И, пошарив рукой в шершавых внутренностях толстого деревянного ящика, вдруг нащупала прикреплённую скотчем к задней стенке записку…

Пока вслепую отклеивала и вытаскивала её, в голове успела пронестись тысяча картинок. Особенно яркой оказалась линия шпионского заговора. Кошмар! Я так живо представляла себе, что сейчас, вот в тот самый миг, когда моя рука с запиской вынырнет из темноты скворечника, входная дверь вдруг громыхнёт, сотрясётся, потом разлетится в щепки и в мою крошечную квартирку ворвётся толпа одетых в маски автоматчиков. Я застыну с поднятыми руками, держа в одной из них полностью изобличающий меня документ, только что извлечённый из профессионально раскуроченного скворечника. (Следователи впоследствии станут именовать его контейнером.)

Наверное, записку лучше сразу же проглотить, – подумала я. – Чтобы раз навсегда лишить следствие решающих доказательств.

В это самое мгновение моя несущая записку рука как раз начала показываться из тёмных деревянных недр.

Записку я увидела только мельком, но и этого мне вполне хватило. Потом я некоторое время ошеломлённо потрясла головой и наконец накрепко зажмурила глаза.

Крупными печатными буквами на плотном блокнотном листе лаконично сообщалось: «Скоро буду. Ждите».

 

Вспоминая всё это, я сейчас снова зажмурилась. И возникшая из-за зажмуривания чернота тут же вновь наполнилась живыми картинками.

И тогда мне со стороны было показано, как я снимала этот дурацкий скворечник.

Как в темноте волокла к дереву какой-то липкий от грязи шаткий ящик, как потом карабкалась на него, боясь поломать каблуки и в ужасе обнимая всем телом мокрый и холодный древесный ствол, как с трудом разматывала крепившую скворечник стальную проволоку… Как потом, уже дома, при свете вдруг увидела свои грязные, в кровь ободранные и красные от холода руки…

И, посмотрев на всё это, я вдруг ошарашено подумала: «А зачем я за ним вообще полезла, за этим скворечником? И почему это я не спала, а будто и вправду кого-то ждала сегодня в четыре? Почему?»

 

II

 

Два дня я провалялась больная. Вернее просто не хотелось вставать, что-нибудь делать и о чём-нибудь размышлять. Просто не хотелось.

Но голод, как известно, не тётка, и на третий день я всё-таки силой заставила себя встать, одеться, и отправиться в ближайший магазин за провизией.

А у магазина, естественно, на глаза мне сразу же попалась уже слишком хорошо знакомая бабулька.

Нет уж, врёте, дудки! Так просто нас не запугаешь! – задорно подумала я и, скрипнув зубами, прямо направилась к своей мучительнице.

– Ну, здравствуйте, Герман, – приветливо кивнула бабушке я. – Что не заходите?

Бабушка дико выпучила на меня глаза и отшатнулась.

 

Вернувшись домой, я снова упала в постель.

Но, как я не сопротивлялась, мысль о недавнем предутреннем визите наконец всё-таки настигла меня.

И что это вообще у них за манеры? – гневно подумала я. – Разве воспитанные люди вот так ломятся к кому-нибудь в дом среди ночи, а не договариваются о своём визите по телефону?

И я возмущённо посмотрела на телефон.

Телефон послушно затрезвонил.

– Здравствуйте. Меня зовут Елизавета Ивановна, – немолодым женским голосом представились в трубке. – Мы с вами недавно виделись.

– У магазина? – подозрительно поинтересовалась я.

– У магазина, – как бы нехотя подтвердила бабушка и тяжело вздохнула. А потом собралась с силами и продолжила:

– Мне необходимо с вами поговорить. Я живу тут, в соседнем с вами доме. Могу я сейчас подняться?

– Что, опять помолчим? – не утерпев, съязвила я.

– Тогда это была не я, – сухо вымолвила бабушка.

Онемев от возмущения, я гневно забарабанила пальцами по столу.

Бабушка, видимо, услышала этот опасный, наэлектризованный звук моего тихого бешенства, всхлипнула и принялась чуть не плача виновато оправдываться:

– Так я же как раз об этом и хотела поговорить. А по телефону, по телефону, знаете… Как по телефону такое расскажешь?!

Её голос звучал таким растерянным, таким униженным, таким несчастным, что я мгновенно оттаяла, тут же о строгости своей пожалела и принялась её радушно приглашать и всячески успокаивать. Но напоследок всё-таки небрежно поинтересовалась:

– Елизавета Ивановна, просто из любопытства, но как вы узнали мой телефон, а?

Бабушка не ответила, а только снова протяжно и тягостно вздохнула.

 

III

 

Почему, когда человек хочет хотя бы на минуту отдохнуть от мыслей, мысли тут же начинают обрушиваться на него тысячами? Мысль об этом, кстати, как раз и явилась первой.

Я мышкой сидела, забившись в угол дивана, погребённая под лавиной абсолютно пустых, но невыносимо тревожных мыслей.

А бабушка, между тем, уже, должно быть, поднималась по лестнице. И сердце моё – единственное оставшееся на страже – в полном одиночестве тоскливо отсчитывало обычно затрачиваемое на подъём количество ударов.

Впрочем, одна здравая мысль в этом безумном цветном потоке кажется всё же была. Мысль эта: «Мне срочно нужно с кем-нибудь поговорить!»

И теперь я напряжённо размышляла, кому из моих друзей я могу довериться. Кому можно смело поведать, что ко мне в гости начал захаживать некий дух? В образе живущей неподалёку пенсионерки Елизаветы Ивановны? И что предупредил он о своём появлении заранее, оставив для меня записку в таинственно появившемся в парке скворечнике?

Я по очереди представляла лица моих друзей, выслушивающих подобное сообщение, и отметала варианты один за другим. Но самое смешное, что лица эти неизменно оставались совершенно невозмутимыми. Оно и понятно, ведь чтобы быть моим другом, нужно иметь железные нервы.

В общем, обхохочешься.

А сердце тем временем досчитывало последние удары.

И вот в дверь позвонили.

 

IV

 

Но паниковала я, как выяснилось, совершенно напрасно – бабушка оказалась человеком простым, дружелюбным и вполне приятным.

И сразу всё мне доступно объяснила.

Начала свой рассказ она с того, что наш дух посещает её ещё с лета. Но сначала он проявлялся только в виде голоса. И тогда она просто молчала себе в тряпочку, покорно подозревая шизофрению. А вот когда он стал действовать и говорить через неё, вот тогда-то и началось самое интересное…

Но, к моему удивлению, появлению в своей жизни Германа бабушка была очень даже рада.

– Уж как повезло, доченька! Как повезло! Такой хороший попался дух, – с чувством нахваливала бабушка. – Такой хороший! Опора, защитник, помощник! Да что говорить, ведь единственный мужик в семье! Не на внуков же, балбесов, рассчитывать. Одна беда – курит.

И, попав на больную тему, застенчиво пожаловалась:

– Мне знаешь как перед людьми стыдно из-за этих сигарет?! Пусть бы просто говорили: рехнулась бабка, тогда б ладно, бывает, а то ведь нет, на старости ещё и закурила.

– А как он вам, Елизавета Ивановна, помогает? Дух? – с неподдельным интересом вернула её на прежнюю тему я.

– Так вот на прошлой неделе, например, – оживилась бабушка, – гоняла я своих чтоб бутылки сдали. Да где там, разве кого допросишься!

Так он, представляешь, сам вызвался.

Не шуми, говорит, бабушка, достала. Завтра же сдам я твои бутылки.

И действительно, звонится назавтра положительный такой сморчок с тележкой и всё аккуратненько вывозит. А денег заплатил даже больше, чем в магазине бы дали. И так всегда.

А от грабителя, от грабителя меня кто, по-твоему, защитил, а?! Или ты думаешь, я сама этого двухметрового гамадрила на бочёк положила?

 

Случай с грабителем действительно показался мне впечатляющим.

 

– В подъезде напал, змей, я как раз пенсию получила. А ему, вижу, на бутылку не хватает. Глаз горит, руки трясутся, на всё готов: бабку раздавит, не поморщится. Я аж испугалась.

Ну тут мой-то и выскакивает, он ведь у меня горячий, – скромно улыбнулась бабушка. – А когда он выходит, – скороговоркой пояснила она, – я потом ничего не помню. Или он, или я, понимаешь? – И с удовольствием продолжила: – Так вот, прихожу я через минуту в себя, смотрю: лежит мой насильник, не шевелится. Я к нему: не дай бог, убили! Нет, вижу, ничего, дышит. Ну я по стеночке, по стеночке и домой.

 

В общем, поговорили мы с бабушкой в тот вечер очень интересно.

 

А уже уходя, она вдруг остановилась и с мольбой обернулась ко мне.

– И как, по-твоему, дочка, он правда настоящий? Или это у бабки с головой, маразм, свихнулась? Или, думаешь, я, действительно, того – пакость, баба-яга, ведьма…

– Ну какая вы баба-яга? Вы посмотрите на себя, Елизавета Ивановна, какая вы баба-яга?! – возмутилась я. – Вы ведь… красивая.

Бабушка моргнула, потом просияла, застенчиво опустила глаза и смущённо от меня отмахнулась.

А я, между прочим, не врала. Ну, «красивая», конечно, было не совсем тем словом, но всё же душой я ни чуточки не покривила.

 

V

 

Различать их я научилась быстро. Оказалось, ничего сложного. Другой голос, другая речь, другая повадка. Всё другое. Две абсолютно непохожие личности. Если вообще различаешь людей, так и тут в два счёта разберёшься. Я ведь не слепая.

Как и предупреждал дух, встречаться с ним мы действительно стали часто. И с Елизаветой Ивановной тоже.

Герман обычно сам поднимался ко мне, у бабушки же чаще бывала я.

На маленькой кухне своей густонаселённой трёхкомнатной хрущёвки бабушка как соратницу умилённо поила меня чаем с вареньем и угощала какой-нибудь выпечкой. И без конца показывала альбомы с семейными фотографиями. А я, мало интересуясь бесчисленными бабушкиными родственниками, заворожено смотрела, как с каждым годом меняется, светлеет и проясняется её совершенно обычное вначале лицо.

 

Зачем я понадобилась Герману, я пока, хоть убей, не понимала. Не знала этого, похоже, и бабушка.

– Чего ходит? Да понравилась, наверно, вот чего! – и в голосе её мне вдруг послышалась ревнивая нотка.

А может, и не послышалась. Ведь своего духа Елизавета Ивановна явно любила. Так почему бы и не поревновать?

 

Итак, зачем ко мне приходит дух, я пока не понимала.

Зато очень отчётливо чувствовала, что время это исключительно для меня важное. Исключительно! Самое главное в жизни время.

С появлением Германа для меня как бы раздвинулись границы. Мир вдруг ожил, доверившись мне, пробудился, задышал, больше меня не смущаясь, наполнился цветом, чувствами, звуками. Наперебой заговорил со мной на тысяче понятных языков. Он неожиданно сделался моим другом, которому интересно и необходимо общаться со мной. И за пеленой видимого всё отчётливее вырисовывались для меня живые, величественные и нежные очертания настоящего.

Бабушка, между прочим, тоже испытывала нечто подобное. И пыталась выговорить это, наивно сравнивая знакомую всем нам реальность с занавеской. А за ней, мол, за этой глупой тряпочкой теперь и слышится и просвечивает, а иногда и вовсе прощупывается то самое. То, что на самом деле.

Точнее не скажешь.

 

Чисто же по делу мне удалось выяснить следующее:

Что вообще-то духи в нашем мире совсем не редкость. Только люди о них обычно предпочитают помалкивать. И бывает, конечно, шляется всякий сброд, шантрапа, хулиганы. А бывает, что, как в нашем случае, приходит помощник, проводник, учитель. Что наш Герман по специальности знахарь. И пришёл он готовить из Елизаветы Ивановны бабушку. Не такую, конечно, бабушку, у которой внуки, а из тех бабушек бабушку, которые лечат, знают судьбу и многое видят.

 

– Ну и как, – с дуру поинтересовалась как-то я, – вы теперь, Елизавета Ивановна, правда что-то такое видите?

– Вижу, – с мукой выдохнула та и горестно опустила глаза.

Что же она там такого видит, спрашивать мне почему-то сразу же расхотелось. Но Елизавета Ивановна продолжила сама.

– Вижу, дочка, что решающий бой уже близок. Что по всей земле уже поднимаются призванные – одинокие, чуткие, светлые. И уже идут занимать свои места на всемирной шахматной доске. Что они сильны, как сказочные богатыри, тверды, как алмаз, и легко проходят сквозь все препоны. А если и гибнут, то на смену им сразу встают другие.

 

Так как сидеть без дела бабушка не умела, то во время наших вечерних встреч на кухне непрерывно что-то штопала. Или мы с ней в четыре руки чистили на завтра какую-нибудь картошку-морковку. Нередко случалось так, что, привлечённый разговором, бабушку неожиданно сменял Герман. И тогда недочищенная морковка дротиком летела обратно в ведро, а освободившаяся рука тут же взволнованно тянулась за сигаретой.

Вот так идиллически выглядела поначалу эта наша тихая дружба втроём. Мы часто звонили друг-другу по телефону, ежедневно встречались, вместе делали кое-какие хозяйственные дела… И говорили, говорили, говорили… Говорили о добре и зле, об устройстве нашего и других миров, о судьбах человечества, о свободе выбора, о призвании, о долге, об ответственности…

И слова неожиданно дали всходы.

 

VI

 

– Ну что, доболтались мы с тобой, кумушка, разбередили парню душу, перевербовали таки голубка, – набросилась на меня как-то при встрече Елизавета Ивановна.

И по нежности, звеневшей в её голосе, я поняла, что речь о нём, о её ненаглядном, о духе, о Германе. Она же гневно продолжала:

– Вот, рвётся теперь с нами. А если случится что?! Ты подумала?! Это ведь мы с тобой люди и свободные, а он-то на службе, он существо подневольное. И если что, с него знаешь как взыщут?! Знаешь?!

Ага. Будет теперь носиться с ним как с младенцем, – с лёгкой обидой подумала я. – Человека, небось, не жалко, а вот его, духа, смотрите-ка, пожалела!

Но тут до меня неожиданно дошёл смысл её слов.

– Куда он рвётся? – едва ворочая языкам, переспросила я.

– С нами, – сурово подтвердила мои опасения бабушка. – Забыла что ли? Ну, решающий бой… Шахматная доска… Через все препоны… Да ты же сама говорила про призвание, долг, про ответственность!

– Так это ж я так, вообще…

– А серьёзные вещи, доченька, «так, вообще» не говорятся, – мягко оборвала мой недостойный лепет Елизавета Ивановна.

Но тут я и сама совершенно отчётливо почувствовала, что слово «долг» для нас с ней действительно уже прозвучало. Да, мы должны. Мы призваны. А значит, мы пойдём.

 

VII

 

Когда среди ночи в мою дверь позвонили, я открыла без колебаний.

– Одних не отпущу! Мужик я, по-вашему, или нет?! – с порога заорал на меня Герман. И, не встретив возражений, распорядился уже спокойно. – Значит так, идём прямо сейчас, ночью я в силе. Давай, собирайся. Вот, бабушка тут набросала нам маршрут.

И протянул мне тонкую ученическую тетрадь.

Я раскрыла тетрадку, ожидая увидеть какой-нибудь план или карту, но увидела только несколько написанных крупным округлым почерком довольно странных строк:

«Шанса нет. Ни единой возможности. Но отсутствие возможности – может, и есть та пустота, та лазейка, куда мы с вами тихонечко и скользнём, дорогие мои».

Ага, отличная мысль! И какой вообще миленький у нас намечается походик! Нет, психушка по нам всё-таки явно плачет, ревмя ревёт. Причём по всем троим! – в отчаяньи думала я, натягивая сапоги.

– А что, без каблука ничего не нашлось? – скептически глядя на мою обувку, бесстрастно поинтересовался Герман. – Не на прогулку всё-таки собираемся, барышня.

– Не-а. Без каблука я не ношу.

Я решительно помотала головой, достала помаду и с железным спокойствием отвернулась к зеркалу, делая вид, что не замечаю, как он, не находя слов, возмущённо потрясает в воздухе рукой и беззвучно шевелит губами – матерится.

 

Если бы кто-нибудь стоял в этот позднее время у окна, он увидел бы, как в третьем часу ночи из нашего подъезда под руку вышли две маленькие женщины, старая и молодая, и, крепко держась друг за дружку, осторожно посеменили под дождём куда-то в темноту.

Но на самом деле это были мы с Германом. И направились мы вовсе не куда-то, а туда, куда позвал нас наш высокий долг – на подвиг, на бой, сквозь невозможность.

 

 

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.