Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 22 (бумажный)» Для умных» Эстетический взгляд как моральный принцип (заметка)

Эстетический взгляд как моральный принцип (заметка)

Кудряшов Иван 

▼ ЭСТЕТИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД КАК МОРАЛЬНЫЙ ПРИНЦИП

 

Вопрос о том, как должно относиться к ближнему своему, чтобы общество напоминало собой не скотный двор, а нечто более приличествующее человеку, существует с давних времен. Особенно актуален он для мыслителей левого толка, т.к. им необходимо предложить какой-то принцип, который, будь положен в основу, сделал бы из общества наилучшую среду для развития индивида. Впрочем, и для любого, кто видит в демократии хоть сколько-нибудь стоящее начало, вопрос остается тем же: на каких основаниях становится возможным общество, а не человеческое стадо?

Сегодня эта проблема вновь обретает значимость. Долгое время тема откровенно дискредитировалась (что происходит и  поныне), потому как господствующие во многих сферах либеральные рэндодрочеры искренне уверены, что неравенство и есть свобода, демократия и высшее благо. На уровне теории идея единого принципа в отношении к другим признается постмодернизмами всех мастей тоталитарной (тупейшее идеологическое клише, которое давно нужно выбросить из всех словарей), что, по сути, является просто завуалированным запретом на мышление. И все же, как уже было сказано, российское общество понемногу начинает осознавать необходимость такого принципа, как в бытовом плане, так и в качестве сверх-идеи или ориентира для развития.

Так, например, повседнев горожанина характеризуется именно неопределенностью в отношении к другим, а отнюдь не столь лелеемым рэндодрочерами прагматичным эгоизмом. Если внимательно присмотреться, то никакой внятной и стабильной модели нет. Остается две формы: привычная и экстремальная. В привычной ситуации происходит ориентация на предшествующий опыт (со всеми неоправданными генерализациями): в прошлый раз таксист обманул – теперь к каждому отношение «все таксисты – козлы», а завтра попался хороший – и вновь расположение. Сам опыт остается фрагментарным, полузабытым, не прожитым целиком и потому не осмысленным – это вроде бы и опыт, но без синтеза, просто оперативная память. В экстремальной или неожиданной ситуации отсутствие хоть какой-либо модели особенно ощутимо: все действия сводятся к примитивным реакциям. Чаще всего это либо варианты ксенофобии («свой - чужой»), либо утрированные формы невротических защит, свойственных человеку. Естественно все это есть у любого человека, но это база, на которой стоит какая-то бытовая культура. В нашем же обществе чуть ли не любая коммуникация с другим превращается либо в «оголенные провода», либо в «контакт» двух аутистов посредством устаревшего интерфейса. Само собой возникают и новые формы общения и отношения (например, в рамках одной профессиональной корпорации), но они носят ограниченный и частный характер, спроецировать их на общество целиком крайне проблематично. Идею же мультикультурализма (дескать, не надо единой культуры, пусть будет множество) я воспринимаю крайне скептично. На мой взгляд, примат множества культур означает, ненужность культуры вообще, или другими словами либо одна культура (принимающая в какой-то степени другие культуры, девиации внутри своей и т.д.), либо ее отсутствие.

 

Поэтому еще раз отмечу, проблема действительно остается актуальной, и, на мой взгляд, два традиционных ее решения ситуацию уже не спасают. Такими решениями являются справедливость и равенство.

Первый вариант очень часто подается как некая житейская мудрость – мол, поступай по совести, по собственной мерке отдавай себе и другим, в общем, будь справедлив. Справедливость представляется в данном случае наподобие материального эквивалента (есть реальный труд – есть справедливый результат в форме товара или денег, больше сделал – больше получил и т.д.), однако в сфере морали не все так очевидно. Идея, конечно, хорошая, но не без изъянов.

Второй вариант – это принцип равенства (вариации тут только на тему сфер, на которые оно должно распространяться). Суть его в том, что если есть равенство в отношении к другим, то автоматически исчезает множество причин для несправедливости, унижения, ограничения в доступе (например, привилегии, классовые границы, права собственности и т.п.). Сей прекрасный идеал, увы, приходится с большим трудом сопрягать с реальностью, в которой люди не равны по способностям и качествам, ресурсы всегда ограничены, да и жесткие рамки являются важными условиями существования общества (табу, обычай, мораль, закон и т.д.). Собственно равенство – идея более сложная, т.к. предполагает не математическое тождество, а символическое. Понятно, что понять равенство двух палочек в одной руке двум палочкам в другой – задача вполне посильная даже для маленьких детей. Но как быть с отношением к другому, ведь личный опыт практически абсолютно «говорит» в пользу того, что я и другой сильно отличаемся? Психоанализ Лакана очень четко показывает, что, даже не сформировав Я и образ тела, ребенок все же не ощущает себя в полном слиянии с матерью или миром – никаких признаков утверждать подобное аналитический опыт не дает. Самоощущение является очень жестким водоразделом между мной и другим: между моей болью и его, между моим удовольствием и его, и т.д. и т.п. Некоторые исследователи говорят, что нечто похожее на «принцип равенства», данный непосредственно в ощущении и опыте, есть только у однояйцевых близнецов. Действительно теоретически не только монозиготные, но и дизиготные близнецы в своем утробном развитии могут ощущать, что рядом находится «партнер» (брат или сестра, или несколько сиблингов); и что важно по отношению к среде, к организму матери они в общем-то равны. Было бы крайне любопытно увидеть, как бы изменилось общество, если бы в нем рождались дети не менее чем двойней. Или хотя бы представить такое общество.

Кроме того, не стоит раньше времени списывать фактор воспитания. По мнению большинства этологов, склонность детей сочувствовать и делиться с другими сильно зависит от окружения, от принятых в нем моделей поведения. Так, например, Джаред Даймонд (в работе  «Мир вчерашнего дня: Чему мы можем научиться у традиционного общества?») утверждает, что дети в традиционных обществах гораздо более склонны к такому поведению, нежели воспитанные в западном обществе. Однако явных признаков равенства я не наблюдаю ни в тех, ни в этих обществах.

 

Почему я считаю, что все-таки эти варианты мало работают?

Начнем со справедливости. Считается что справедливость у каждого своя. Я вот не уверен в этом, потому что понимание, если уж случилось, то позволяет видеть, что является справедливым именно в этой ситуации. Тут, правда, нужно бы различить справедливость того, что должно или не должно совершить в ситуации, и справедливость последствий, моральных санкций за нарушение. В первом случае единая справедливость не только бывает, но и подразумевается, во втором же субъективные и культурные факторы ведут к несовместимым сценариям восстановления справедливости.

Но поскольку большинство людей уверены, что справедливость и правда у каждого своя, то тут «каши не сваришь». Иногда чтобы увидеть, нужно сперва поверить. Весь этот релятивизм приводит лишь к тому, что справедливость становится рабочей формой для рационализации, т.е. оправдания своих неосознанных мотивов.

 

Что касается идеи равенства, то в полном смысле демократичной ее не назовешь. В естественных условиях равенство может быть только в одном аспекте (например, перед смертью, болью, глобальной угрозой), что только подчеркивает неравенство в остальном – в силах, умениях, удаче. Но даже если воспринимать равенство лишь в социальном аспекте (равные права и доступ к ним), то и здесь оно остается искусственным принципом до тех пор, пока не появятся реальные условия для равенства.

Особенно хорошо это видно на одной из главных целей равенства – возможности саморазвития. Очевидно, что развитый богач не равен нищему пролетарию, просто потому, что в основе этих типов разные модели Человека. Для первого: человек – то, что сделано, сотворено, развито. Для второго человек – лишь родовое имя животного. В любой системе есть свой ранжир, выделяющий лучших и худших представителей. И система общественного устройства ничуть не страдает от того, что кто-то с ее ранжирами не согласен.

Благодаря современной системе многие из нас воры, лжецы и фальшивомонетчики.

Я ворую время у Системы (не очень люблю это понятие, но здесь оно используется для усредненной понятности, как интегральная характеристика устройства общества). Время, которое я должен потреблять, развлекаться, обучаться и затем повторять ритуалы «как все». Но я заныкав, урвав, сэкономив – трачусь на себя. Это даже не развитие, а просто возможность подумать, растолкать место для собственного отношения.

Я – вор, но краду не только потому, что алчу быть похож на богача (а кто не хочет обладать привлекательным флером из воспитания, образования и творческих достоинств?). Но и потому что нуждаюсь в этом, как в куске хлеба, и потому что ненавижу систему за это свое лишение (это не абстрактная ненависть к режиму вообще, а четкий вектор на изменение или противостояние).

Плюс к этому я лжец. Не только потому, что вынужден лгать, дабы выкружить еще кусок личного времени, или даже заработать хлеб свой. Лгать приходится еще и потому, что современный конформизм – он так сказать, «глубоко эшелонированный». Самый обычный комфорт и удовольствие от жизни очень тесно завязаны на способность к социальной конформности. Сегодня, чтобы не превратиться в беспомощное чувствилище, содрогающееся от агонии раздражения и дисфории, я просто вынужден быть конформистом, лгать себе и другим, что те или иные вещи мне нравятся.

И, конечно же, я фальшивомонетчик. В мире, где все стало товаром и обменом, не всегда можно украсть или перебиться. Порой приходится вооружаться чужой наспех скроенной личиной, чтобы приобрести желаемое за ничем не обеспеченные «монеты» - слова, амбиции, таланты.

Многие разговоры о личности и гуманизме сегодня и есть способ легитимации положения неравенства. Один – старался, другой – нет. В одном талантов уйма, а другой и болты молотком забивает. Один берет на себя бремя выбора себя и своей жизни, а другой – по накатанной колее, избегая экзистенциальной ответственности. И т.д. и т.п. В этом королевстве кривых зеркал вам все, что угодно изобразят в виде добродетели. Например, как отмечает Жижек, сегодня отсутствие долгосрочных рабочих контрактов, стабильности профессии и образа жизни, социальных гарантий и пр. подают именно как большую степень свободы выбирать свой уникальный жизненный сценарий, как гибкость и кураж жизни. Если же вы против – вы просто не доросли до права называться личностью, вы консерватор и ретроград, гуманизм не про вас. А отсюда совсем небольшой шаг до признания, что решать подобные вопросы должны те самые продвинутые экзистенциальные гиганты, а не серое и трусливое большинство.

Но если развести социальное и биологическое, то мы обнаружим, что вся эта элита – небольшая девиация, легко сходящая на нет без социальной надстройки. Никакой особой витальности, «жизненной закваски» или пассионарности в элите нет. Без исправно функционирующей идеологии (и опирающегося на нее права) все эти покорители вершин саморазвития подобны карасям на песке. Или можно увидеть это по-другому. Для развитых пролетарий – это не человек еще. А для пролетария развитый – это извращение человеческого образа. Это как антагонизм у племени Виннебаго, описанный Леви-Строссом, при котором различались не оценка своего положения в общества, но само описание общества (у одних «концентрические центр - периферия» у других «левая - правая часть деревни»).

 

Я, видимо, не силен в утопическом мышлении, мне сложно представить реально рабочий принцип для всего общества. Поэтому пытаюсь придумать более-менее подходящую альтернативу на индивидуальном, бытовом уровне. Таковой мне представляется отношение к каждому человеку с эстетических позиций. Это не отрицание социального, этического или животного, а попытка их ситуативного синтеза.

Человека нельзя приравнять к произведению искусства, он – скорее некий реализующийся замысел, постановка, репетиция пьесы. Эстетика хороша тем, что дает сложную палитру для оценки. Ведь эстетика – не просто учение о прекрасном, она изучает и другие феномены: возвышенное, безобразное, уникальное, типическое, сложное, простое, завершенное, становящееся, гармоничное, дисгармоничное и т.д. Что-то подобное выражено и во фразе Честертона о самой демократичной максиме: «Первая из самых демократических доктрин заключается в том, что все люди интересны».

Эстетический подход – это и есть способ увидеть в человеке его историю, его борьбу и слабости, его обстоятельства (иногда не менее суровые, чем в античной трагедии). Все люди, так или иначе, ощущают себя героями пьесы своей жизни. Попытка взглянуть именно таким взглядом на жизнь каждого – не ключ ко всему, не панацея. Но это попытка понимания, в которой нет готового ранжира, предуготовленной системы баллов, которая с очевидностью делит людей на единицы первостатейников и всех прочих разной степени паршивости.

Конечно, в повседневной жизни мы видим в основном обратное: большинство людей скучны, безынтересны, до унылого обычны и повторимы. Это противоречие хорошо известно эстетике и философии. Проблема тут в том, что человек, будучи оригинальным сочетанием действий и событий «в себе» не всегда способен перевести это в «для себя», а тем более «для других». В эстетике это проблема соотношения события и его описания.

Действительно, чтобы жизнь человека стала видна другим иногда (отнюдь не всегда) необходимо умение рассказать, передать событие. И на этом уровне и происходит разрыв, превращающий большинство окружающих в малоинтересные предметы среды. Людей с детства приучают к тому, что умение такое никому не нужно, что в их жизни нет ничего занимательного, что интересно им сделают другие, в общем, все условия для атрофии созданы. Эстетическое отношение, впрочем, строится на предположении, что сам этот разрыв является одним из источников возможности видеть в человеке интересное (в широком спектре – от модуса реализации до модуса забвения, загубленности, потери).

 

Конечно, у такого подхода есть ограничения и слабые стороны. Например, это отношение строится на усложнении, а потому мало помогает в принятии решений. Люди, конечно, занимательны – каждый по своему, но очень часто приходится выбирать между ними, или между тем, как поступить по отношению к конкретному человеку. В данном случае придется отбросить «самую демократическую доктрину» и полагаться на желание, симпатии, моральные привычки, нормы и правила, а они все суть насильственное ограничение. И самым радикальным насилием является, конечно же, любовь, страсть.

На самом деле комплексное и глубокое эстетическое ощущение важно для этического поступка, т.к. является одной из форм понимания. Проблема тут в общем-то одна, но вполне годная для пессимизма: среда, в которой мы уже живем, слишком мало располагает к появлению желания и возможностей для такой формы отношения к другим. Это замкнутый круг, и чем беднее вы, тем плотнее и непроницаемее его границы. Даже если порой нам кажется, что это не так.

 

В общем и целом идея эстетического отношения к другому является неплохой альтернативой (особенно, если других-то и нет) для выстраивания общения с людьми в тех ситуациях, когда есть возможность подумать, оценить. А такая возможность современной Системой дана не часто и не всем. В других случаях приходится полагаться на привычку и опыт, которые позволяют приспосабливаться к ситуации, вне зависимости от ее приятности или интересности. И все же я думаю (или, пожалуй, верю), что наличие другого опыта – опыта эстетического отношения к людям – расширяет опыт, усложняет базы данных. Что в свою очередь способно облагородить, и даже оживить привычку, а, следовательно, хоть немного, но изменить и сам быт.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.