Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 94 (июль 2013)» Поэзия» Сквозь оцепления и контрапункты (подборка стихов)

Сквозь оцепления и контрапункты (подборка стихов)

Горнов Григорий 

 


* * *

У горизонта, глядя в небеса,
Бежит по полю сытая лисица
И видит: солнца в глубине блесна.
И рыбаку лисица эта снится,
И шкура той лисице не тесна.

Стоят одни в вихрящейся пыли
Пирамидальных тополей огарки.
Здесь город был, но люди разошлись,
Оставив двухэтажные казармы
На жертвеннике выжженной земли.

И обросли катушки кабелей,
Всеядным сорняком, резина стонет.
И, снятый с танка армии твоей,
Возвратного устройства соленоид
Лежит средь них, как твой гиперборей.

О, сколько было у тебя имён,
И каждое мне стало как родное…
Тебе везли зерно, вино и мёд,
И утром молоко несли парное,
И не был хуже каждый новый год.

Поломано теперь веретено,
Руно купили Дольче и Габбана,
Украдено из погреба вино,
И вырублены склоны Инкермана,
Ты в нашем плаче умираешь, но

Твои глаза и губы изо льда,
Сверкают чистотою первозданной.
Рукой сотру прохладный пот со лба,
И словно твой апостол первозванный
Сниму тебя с позорного столба.



* * *

Я проснусь внутри проводницы, толкнусь в пупок
(с обратной стороны) и она прольёт чай на тебя.
У неё появится желание лечь у твоих ног.
У тебя появится желание засунуть ей в рот свой чулок,
А потом, овладев ей несколько раз, закрыть в своём CВ.

И время от времени пользовать дорогой во Владивосток,
Между посещениями ресторана, чтением пьес дрянных,
Курением трубки, выстирыванием носков,
Питиём портвейна… И поезд станет как водосток
Который вращает в своих жерновах водяных.

Только он будет вращать вас в жерновах духа.
А я буду сидеть внутри проводницы
и вместе с ней падать в пропасти твоих поцелуев,
И, приставив кулачок к нижней полой вене, буду кричать:
«Люби! Люби, чтобы потом бежать по осыпавшейся хвое октября,
Путаясь ногами в исподнем гигантских лесных богинь!»

А потом я буду долго вслушиваться как восточносибирский дождь
Барабанит по крыше поезда, остановившегося пропустить встречный.



* * *

Не высветить в метели твои черты,
Не выйти на мост над звучащим ледяным разливом.
Замёрзли в чугунных ветках ограды сливы
Со светящимися сердцами. Не сорвала их ты.

И суречицу хлипкую января
Не разлить дословно. Ни умереть, ни выжить.
Так одна жизнь по другой изначально вышита.
Так Господь отворачивается, творя.

Ты слышишь: цемент осыпается внутри стены,
Ты слышишь сердце ничейное бьётся над головою,
И пространство между прощальною и игровою
Комнатами занимают маятники, которые суждены.

И зимнее утро пахнет купальщицами и миртом
Тем сильнее, чем сильнее пришедший снег:
Его исступление, его самосуд во сне,
Его искупление в памяти, владычествующей над миром.



* * *

Ты на четверть Бог, на две четверти человек.
На одну шестнадцатую - пчеловед.
На одну тридцатую ты король.
А твоя отмершая часть - корой.

На одну шестнадцатую ты кентавр.
На две первых ты всё равно в кентах
У всех равных, поскольку седьмая часть
В руках той у которой в руках и власть.

На сотую часть ты Яго. На сотую Арлекин.
Много частей в которых ты шут и ним.
Есть части, не занятые ничем вообще.
Есть часть, что кружится надо мной в плаще.

Есть часть в бочке катящаяся к концу.
Есть часть, подносящая нож к лицу
Той, у которой седьмая часть,
Той у которой в руках и власть -

Власть над тобой, надо мной и над всем вообще.
На одну тысячную ты человек в плаще.
Если в целом: тебя в этом мире нет,
Единицу-на-ноль-разделить-поэт.



МЕТЕОРИТ

Не город был, а кладбище дорог.
Не помню кто пройти тогда помог
Сквозь отцепления и контрапункты,
Но он был человек из верховых,
И знал он всё от чипов паровых
И до устройства римской катапульты.

И всё своё всегда носил с собой -
От карточки от номера в "Савой"
И до монет с лицом императрицы.
Как будто кто-то помогал ему,
Как будто и его вели к тому
Единственному выходу провидцы.

И то что я стою перед тобой,
Без шрамов, неконтуженный, живой
И есть причина памяти об этом
Безликом человеке, чьё лицо
С твоим лицом сошлось заподлицо
Как два кружка бинокля, что неведом.

И непонятно в чьих бинокль руках.
И руки эти где-то в облаках.
Я вижу очертания их явно...
Я не могу теперь понять одно,
Как может быть так много нам дано
Из леса, из тумана, из бурьяна?

И ты всё то, что я принёс храни.
И с тем, что было у тебя, сравни.
Пусть не смолкает в детской пианола.
Вот сноп полыни (окроплён огнём)
Вот план тюрьмы, в которой мы живём.
И вот лоскут от савана монгола.



ФУТБОЛ

Футбольный матч в предгориях Балкан.
Четыре осветительные вышки
Построены из списанных цистерн
И освещают больше облака
И городские сросшиеся крыши,
Лишая их фундаментов и стен,

Чем поле стадиона «Нови-Сад»
Из недр чьих не выкопаны мины,
Что сеет ужас в головах гостей,
Лишает их способности играть
И делает ахиллы уязвимей
Во Стиксе прополощенных костей

Хозяев, мотивированных тем,
Что могут их казнить за пораженье
(На том же поле завтра расстрелять)
И потому матч – лучшая из тем,
И оттого с крестами схожи тени
Совсем ещё молоденьких ребят.

Вот взгляд случайный чьей-нибудь жены.
Туман набился ватой в колокольню.
И на полнеба скрипнет чья-то дверь.
И будто все мы здесь разобщены,
Какой-то тьмой, хотя едины кровью,
Судьбой, святыней, памятью. Но где

Опять идёт Троянская война
Ни Кастор не узнает и ни Поллукс.
И именно поэтому футбол –
Главнейшая деталь веретена.
И время трансформируется в голос,
Когда славяне забивают гол.



***

Когда ты уехала,
вороны столпились вокруг меня
и, когда я делал шаг,
поднимали шум.
С карнизов привокзальной гостиницы
капал свет.
Лицо твоей героини
погружалось в глянец озера,
И в эти же секунды
по обложках всех стоящих в киосках журналов
пробежала косая волна.
Когда ты уехала, засветились сосны по берегам рек,
и звено истребителей взяло курс
на Утреннею звезду.
Мой отец нашарил в кармане рубашки пачку сигарет.
Моя мать подошла к окну и увидела
возвышающегося над гладью городского парка
огненного Голема, жонглирующего гробами.
Вороны расступились,
и я пошел туда, где стучало сердце пленной:
к старому советскому радиотелескопу
за тысячами озёр.
И я сказал: "До свиданья, вороны!
Шейте подвенечное платье и саван: ей и для меня".



***

На кладбище ходили три коня,
И выхода оттуда не искали.
Вели беседы мутные края
Надгробий с недвижимыми кустами.
И убедившись: нет вокруг людей,
Они смотрели в землю всё лютей.

А я смотрел в их спин пустой альков -
В неразбериху путанную линий.
И в ней окаменелости мальков
Я разглядел с останками эриний:
Тех насекомых, что воспел не ты,
А тот, чьи письма шлют с Алма-Аты.

Я был ничей, уже совсем ничей.
И я скорбел по тем, кого я помнил
И видел вместо рук двойной ручей
Кроящий это кладбище на комья.
И в каждом коме спал тот самый змей,
Которого к себе пускать не смей.

Здесь помнить всё чрезмерно стало мне:
Я вместо слёз из глаза угли сыпал.
Но ничего не появлялось вне
Ручья двойного колеи транссиба:
Туда сюда ходили без конца
Три чёрных изваяния творца.

Где Шухова творение в совке
Возникло лёгким коконом собратьев
Я скудно жил и умер вдалеке
От этих шумных дней в цветастых платьях.
Я мало жил, поэтому молю,
Храни и охрани любовь мою.



МОСКВИЧКЕ

Тебе нужен скульптор или зубной врач,
А не чернорабочий знающий лишь кирпичи,
Состав смеси цементной и как класть -
Не обращай внимания что губы - с привкусом алычи -
Он просто приехал с юга - он там жил
С женой и детьми - пока не началась война,
Торговал опиумом, сам иногда курил
И в глиняные чарки наливал рубинового вина.

Теперь он в железных бочках месит бетон,
Сваривает арматуру, протягивает провода,
Пьёт в общаге джин тоник, при всём при том
У него кучерявые волосы, чёрная борода.
Он в одиночестве выходит на пустыри -
Зал ожидания сам не зная - чего.
И такие как он неулыбчивые кустари
Что-то варят в жаровне у отцепленного "Шеро".

Где Ай-Петри и Тодор, где витийствуют маяки,
Где я так хочу с тобой так как он грешить
Выходят на берег полоумные моряки.
Надыбать у местных водки и анаши.
Ты сложишь руки, безвозратно уверясь в том,
Что никогда не примешь закон сутий,
Что тебе нужен директор авиаклуба или сын судьи.
Красные лилии - в вазу. Огниво - в дом.



ПИТЕРСКОЕ

Юркие кудри школьниц. Усердные проблесковые маяки.
Кружащиеся юнкера в норковых шубах маминых.
Горящие глаза горгон, уже как полвека каменных,
Радар вращающийся на ракетном катере в устье реки.

Женщина, передающая другой женщине кефирный гриб.
Группа туристов из Белоомута, замолчавшая почему-то.
Ареопаг дождя со стенами из перламутра.
Стая чаек, над местом пленарного заседания рыб.

Твой волос, подвешенный на облаке, который я задел рукой.
Звезда нависшая пуговицей, которая оторвётся завтра.
И в толще воды как светящееся отражение космонавта
Проплывающий аквалангист с жемчужиной за оттопырившейся щекой.

Сезонная роза ветров, как и прошедшая мимо женщина, пахнущая недурно.
Трамвай, пальцами перебирающий струны гранитных плит.
Фасады домов такие как будто повсюду костёр горит -
Это ко дню рожденья Венеры Юпитер снимает кольцо Сатурна.



* * *

Красная роза шепчет о страсти,
Белая – чуть дыша, говорит о любви

(с) J B O'Reilly

Ты каждым взмахом тела
дарила мне ребёнка и дарила
руки волосам моим.
Дарила грудь — когда груди, когда губам,
когда, своё ты платье приспустив, дарила грудь спине,
даря при этом лоно нижним позвонкам.
Дарила бёдрам бёдра, а крыло
дарила ты крылу — нам их сшивали
бесчисленные летние дожди.
А влагу недр своих
дарила ты лицу — меж двух высоких берегов родник твой бился
и быстро высыхал, на скулах оставляя
песок златой.
И локоны твои потом дарили сны и в них
шептала роза мне о том,
как ты одним благословенным днём
себя очам моим навечно подарила.



* * *

Я катал камню по нёбу. Мне снились сны.
Мне снилась всегда та, с которой я спал. Это были пунктиры.
В том городе мы просыпались во время зенита луны.
Нас будил шум вязания, доносящийся из соседней квартиры.

И дрезина проскрипывала в одиннадцать вечера и в семь утра
И на рельсах узкоколейки были рассыпаны созвездия разновеликих ягод:
Так когда-то душу поэта брала и носила Кура,
Так когда-то над озером памяти этим все травы полягут.

Я не боюсь смерти и не боюсь адских мук:
Память не может исчезнуть. Память не разрушима.
Так цветы вырастали из её обессиливших рук,
И качалась над городом заснеженная вершина.



ОТПЕЧАТКИ

Твои отпечатки пальцев на прутьях забора у трассы, идущей во сны.
На гранитных фронтонах, колоннах и парапетах.
На вызревших виноградинах и на счастливых билетах,
На обмякшем лице, измождённой от счастья весны.

Твои отпечатки пальцев на кнопках кодового замка,
На кнопке вызова лифта, на его стенках - все десять.
Как на оконном стекле отпечаталось полнолуние в этот месяц -
Отпечаток указательного - на объективе дверного глазка.

(Та луна разливалась в пространстве двойного стекла
Амбивалентности лестничной клетки, пока что в миноре)
Так по нашей крови без конца разливается горе
Зарождённое где-то в груди под вершиной соска.

Так, когда была ты зародышем отпечатался палец отца
На твоём животе, на твоём позвоночнике - пальцы.
Между чувствами всеми были музой положены кальки,
И они создают и течение жизни и форму лица.

Вся ладонь отпечаталась разом на ручке дверной.
И вся жизнь пролетела твоя пред моими глазами.
Отпечатки твои - как любви неизвестной глоссарий -
На кирпичной стене, на земле пред кирпичной стеной.

Отпечатались пальцы на кране холодной воды,
На ручке сливной унитаза, на зеркале ванной.
И на созданной кем-то большой хризантеме стеклянной
Твоих пятиногих чудовищ остались следы.

И тяжесть метафоры я ощутил под ребром -
Два айсберга жизни столкнутые лобково и лобно.
На дне ушной раковины, отпечатался палец подобно,
Кружевной акварели задёрнутой вещим добром.

Электрический шар безразборной эклектики тел
С отпечатками пальцев, распавшимися на электроны,
Как подводный пузырь с тем мальком, восседавшим на троне,
Что потом так легко уклонялся от греческих стрел.

Отпечатались пальцы твои на пепельнице, на мундштуке,
На фотографии мамы, на лакированных подлокотниках кресла.
Так потоком дождя, расплетаясь, становятся чресла,
Так ночами горит твоих отпечатков созвездье в руке

В долгие дни одиночества, когда ты с другим,
Режешь лук и морковь, помидоры, капусту и перец
И печёшь пироги и идёшь в магазин как индеец.
Когда делает паузу мир и перо полыхает над ним,

Тогда одиночество, выходящее в авангард,
Своим безъязыким лицом заполняет пустоты расщелин.
Появляются в мире Иванов, Тарковский, Есенин -
Отпечатками пальцев твоих под молчанье цикад.

Так в квадрат мирозданья попало когда-то копьё,
И проклятие это лежит до седьмого колена.
Также было в Элладе: Одиссей, полюбивший Елену,
По законам поэмы не мог быть мужчиной её.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.