Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 29 (май-июнь 2006)» Проза» Кризис выдающегося возраста

Кризис выдающегося возраста

Вихрева Екатерина 

КРИЗИС ВЫДАЮЩЕГОСЯ ВОЗРАСТА

Кухонная философия. Как продали Россию

К нам пришел дядя Женя. Дядя Женя принес балык и две бутылки – водки и вина. У дяди Жени двое детей, работа в банке и трехдневный загул по причине экзистенциального кризиса.

- Нет, ну ты понимаешь, Галка, я бы в прежние времена был уже директором завода, все бы подо мной ходили…

 

Я

У меня патологические ударения – скорее всего потому, что я в детстве рано начала читать книжки, а не слушать сказки; абсолютно не склонна  к  приготовлению сложных блюд.

 

Они

Какие проблемы могут быть у моего поколения, которое большую часть своей жизни проживет в двадцать первом веке, которое не ограничено даже рамками собственной совести, не говоря уже о пространственных границах и цензуре! Но нет, за нами, ровесниками пресловутой перестройки, какого-то черта тянется шлейф из прошлого – энтузиазм и страх прадедов, все эти мечты наших бабушек и дедушек, разочарование родителей, пофигизм старших братьев и сестер наваливаются  снежно-кокаиновым комом. Зима. Россия. Вечная зима. Этот ком внутри пересечен ходами и наполнен странными животными – попасть туда¸ значит, остаться навечно – мы бросаемся словами вечность, верность, любовь – и не замечаем, как они бьют нас по лбу, мы бросаем их, как дискобол – диск, оттягивающий руки, мы бросаем их, как затхлую кость – собаке. А потом будто из-под земли выскакивает надпись: рекламная пауза. Этот ком выполнен в крутой графике нашей генетической памяти, а идеальная шарообразная форма при ближайшем рассмотрении оказывается израненной острыми гранями и разрываемой тупыми углами.

Он – внутри нас, где-то в районе сердца или желудка, и мы – внутри него...

Я родилась в 85-м году. В квартире, где я живу, до сих пор хранятся пластинки – Высоцкий, Queen, битлы… Реликты идеализированного прошлого, где Че Гевара борется за справедливость, а не венчает своим изображением панели мобильных телефонов. Это круто, я тоже такой хочу, правда. Почему возвращается советская символика? Как издевательство над фанатизмом старших поколений или тоска по времени, когда «было хорошо», а нас еще не было?

Тридцатишестилетний «молодой человек» знакомится со мной и звонит, звонит, звонит по телефону каждый вечер – ему не с кем больше поговорить о джазе, семиотике, своей никчемной жизни. А я наблюдаю. Он считает себя монархистом, пишет стихи, читает Маркса, Зюскинда, Буковски и говорит, что Коэльо вышел в тираж. Он рассуждает о принципе глобального детерминизма и смысле жизни. Я наблюдаю. Он говорит, что любит – любит! – меня, он смеет говорить это мне, он смеет меня хотеть, называть это любовью и звать меня на «экскурсию по хорошему джазу»... Он выглядит, как слесарь-алкоголик, он и есть слесарь-алкоголик, он неудачник, он в таком болоте, которое светится трупами мыслей и гребаных надежд. Я видела таких как он – моложе в два раза, но с тем же апломбом, с тем же инфантилизмом, гордящимся собой, с теми же претензиями на сущность белокурой бестии и мировое господство по причине полного презрения к «ботве», к людям, которые не знают и знать не хотят, кто такой этот Ницше! Боязнь среднестатистичности, вечный поиск идеала, в который никто не верит. А потом этот вечный поиск закономерно и неизбежно заканчивается: прокуренная кухня, жена, работа в заштатной газетенке, вечернее пиво и – ах, какая жалость! – ты такой, как все. Такой, как все.  А девушка, которую ты любил, звонит в обед 31 декабря и спрашивает, как дела. И ты отвечаешь «лучше всех».  А друг уже директор банка. А дочь приходит и говорит: папа, ты своим видом портишь мою репутацию. Она знает слова «экзистенциальный кризис» и цитирует Бродского, и с ней недавно познакомился почти твой ровесник и зовет на чай и «экскурсию по хорошему джазу». Но она тебе об этом не расскажет. И на экскурсию не пойдет, потому что «поколение дворников и сторожей» закуклилось и сожрало себя, прихватив на приманку из своих мифов кучу тех людей, которые могли бы быть ее друзьями. Которых она могла бы любить. А сын ничего не говорит, молчит и даже еще не курит.

 

Преоблядание определенного мировоззрения

Арестуйте эту сволочь, которая называется моим разумом. От нее я не получила ничего, кроме дрянных фоток, сделанных дрянным фотоаппаратом и называемых моя внутренняя жизнь. Запинайте насмерть эту шлюху, которая называется моим сердцем. Потому что мировой терроризм начался с того, что творится в моей голове! И в твоей.

Он был всем тем, что олицетворяло для меня любовь. После он стал всем тем, что олицетворяет для меня ненависть. Я не знаю, как буду жить, когда он перестанет быть для меня кем-то.

Это должен быть клип, где девушка в наушниках сидит и невидящим взглядом смотрит на монитор. Модные тенденции оставили на ее лице неизгладимый отпечаток…

 Боже мой, как же это может быть – мои глаза станут другими, кожа станет другой, я буду смотреть в зеркало и видеть другое лицо, с морщинами – правда, есть пластическая хирургия, но это неважно, это не суть, просто я буду другой, я уже сейчас иногда чувствую себя безмерно старой и уставшей, вот написала и кажется, что я безумно, безумно молода, что это глупость несусветная – думать о своей старости и чувствовать ее, мне только девятнадцать. Но ведь есть же люди – полно, вокруг меня – которым уже сорок, пятьдесят, а они ведь тоже когда-то так думали, что старость – это невозможно. Что чувствует человек, когда ему сорок? Сорок – это ПОЛОВИНА жизни, не четверть, не треть, это другое тело, мысли, взгляд видит не то, что вижу я сейчас. Я пытаюсь вспомнить, КАК я видела еще два года назад и чувствую, что была не такой. Я не знаю, отчего этот страх – не страх изменений, нет, страх что-то потерять и не найти ничего взамен – утрата свежести взгляда, а может, ее никогда и не было.

А ему уже сорок и у него сын, мой ровесник почти. Как у него может быть сын? Что значит – сорок? Что значит прожить жизнь, в два раза длиннее, чем моя? Неужели и я буду стоять на берегу холодной реки, и ветер будет трепать мои волосы – все серое, серое, и свитер серый, и волосы серые – седые. Крашеные, ну и что, что крашеные – ВНУТРИ серые, от жизни, от мыслей, от увиденного.  Глупость какая, но вот он смотрит на меня – кого он видит? Есть упаковка, есть тело и запах, суставы пальцев – тонкие, но почему это красиво? Почему мои глаза красивы, а не безобразны? То есть: кто определяет, что вот эта упаковка – правильная? Я свой голос не люблю, я себя слышу не такой, и вижу не такой – как это кто-то может считать красивым или некрасивым?

И ты проходишь мимо со своей беременной девочкой. А ведь это была любовь, с ума сойти какая любовь!

Раньше люди могли позволить себе проводить вечера за писанием длинных писем, грызя перо и обдумывая каждое слово. А потом проводить такие же длинные вечера, изучая ответ, вчитываясь в каждое слово.

У всех кризис. У экономики кризис и она лежит в постели с больной головой и температурой. У политики кризис, и она  тоже лежит в постели… просто с больной головой. Шлюхи. Сколько можно лежать в чужой постели??? Да хоть бы и в своей. У моих коллег кризис среднего возраста. У меня кризис среднего возраста. Им около тридцати, мне девятнадцать.  У нас просто КРИЗИС ВОЗРАСТА. В десять лет задуваешь свечи на праздничном торте и загадываешь самую лучшую куклу Барби. Желание не исполняется, но к 11 годам ты про него забываешь и загадываешь снова. Потом забываешь окончательно. В пятнадцать твои пятнадцать свечек  гаснут во имя великой и вечной любви. И в двадцать. И в двадцать пять. И неважно, что ребенок от другого. В тридцать ты уже не так индифферентна к статистике смертности в стране. Ребенок идет в школу, муж идет к другой, ты идешь в спортзал. Зачем? Потому что тридцать – это почти одна вторая. Потом другая вторая у мужа, а у тебя снова спортзал.

В девятнадцать тридцатилетние друзья кажутся самым лучшим поколением на свете: они молоды, успешны, они уже прошли через ВСЕ ЭТО. Они разбираются в напитках, деловой прессе и художественной литературе, и смотрят на тебя снисходительно. В день своего тридцатилетия женщины демонстративно прощаются с юностью, набиваясь на комплименты, а мужчины делают вид, что им все равно. Потом они напиваются и поют про маленькую девочку с глазами волчицы.

Есть возраст средний. А есть выдающийся?

Прости меня.

 

Я снова сова

Пишу. Ночь. Отпустила ее. Ту, которая стала с маленькой буквы.

Я сейчас о другом. Цикличность.

Любое сильное чувство не исчезает бесследно. Оно все равно существует: она с маленькой буквы обращается в ненависть, а Она – на того, кто другой. В конечном итоге – на саму себя.

Ты змея. А он мангуст. Сегодня я увижу еще один спектакль, разыгранный не для меня.

Отметим этот траур вместе. Мой посредственный возраст ничто по сравнению с твоим средним. У тебя кризис – будет, есть или уже был – ты выдающаяся личность. А я хочу целоваться с мужчиной.

 

Мужчина

Какое сегодня число? не помню. Мне абсолютно не хочется работать, не хочется думать о рекламе и политике, а хочется просто сесть и почитать книжку – даже очень хочется, даже очень тягомотного навскидку Бальзака. Бросить работу, поставить голос и уйти петь в рок-группу. Иметь деньги – свои деньги – это удобно, но они не стоят моей юности. Потом я смогу купить все, но только не ее.

 Тоска. Я падаю в осеннюю депрессию. Как в подушки. Я в ней засыпаю. И просыпаюсь тоже в ней. Это не плохо. И главное, я даже не понимаю, почему она появилась. Мне нравится то, что на улице какой-то очень прозрачный – это в нашем-то городе! – воздух и одновременно такая дымка красок, которой я не видела уже давно. Просто не смотрела. Очень красиво. Мне нравится то, как я совпадаю с этой осенью и выпадаю из нее. По цвету, по настроению. Эта осень, если уж брать рекламную основу – в стиле нынешнего MEXX – «один поцелуй сводит меня с ума…» Это осень A-HA, сущее издевательство, если вдуматься – hopeless, theres no hopeless… Старый альбомчик, недавно отрытый и открытый. Это чуть приправленное угрызениями совести безделье, апатия к делам, которые привыкла делать раньше.  Это любимые ботинки и вечно сношенные каблуки. Это – ну, простите за банальность! – ожидание, когда зазвонит телефон. Это гениальность Пастернака, который написал про войну и про жизнь так, как они есть – со всеми совпадениями и нелепостями, которые потом, когда-то потом оживают и становятся неизбежными закономерностями, неизбежным появлением людей и вещей, уже явленных раньше – не во сне, наяву.

Я еще напишу книгу. В ней найдется место и Сальвадору Дали, и смешным диалогам, и непрочитанной литературе. И падающему снегу, и приглушенному свету, и одинокому вечеру, и зовущим ночам. И ветру, и слову, и руке. И все это будешь ты, только ты.

2004 г, сентябрь-октябрь.

Коментарии

Chaweb-model.info | 02.07.18 03:44
работа в спб для девушек с ежедневной оплатой http://web-model.info/page/rabota-v-spb-dlya-devushek-s-ejednevnoj-oplatoj/
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.