Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 95 (сентябрь 2013)» Изба-читальня» Безденежье (повесть) Часть 1

Безденежье (повесть) Часть 1

Молодых Вадим 

 

 

 

Человек с тонкой шеей забрался в сундук, закрыл за собой крышку и начал задыхаться.

Даниил Хармс «Сундук»

 

Пролог

Закончив трудовую неделю менеджера… Не будем вдаваться в подробности, какого менеджера или, вернее, менеджера чего – теперь все называются менеджерами… Гога Последышев раздумывал, куда податься отмечать вечер пятницы. Денег особых на гулянку не было, не было и особого желания на экстремизм в гулянке, хотелось просто бухнуть, расслабиться и побеседовать о том о сём с кем-нибудь неглупым и приятным.

Читатель, наверное, обратил внимание на имя главного героя – Гога. А иной читатель даже скривился от неблагозвучной мягкости произношения в южном диалекте, когда барьерного звука «г» вообще нет, и от неласковой звучности твердого «г», принятого в прохладных районах обитания. Оправдываюсь: Гога – это, как раз, потому, что – «главный герой». Ну не Георгием Георгиевичем же его сразу называть! Длинно и сложно прочитать по буквам и выговорить в уме. Да и писать нудно. Поэтому просто Гога. А когда надо будет усложнить – он ведь уже взрослый человек – тогда, конечно, Георгий Георгиевич, уж не обессудьте. Придется терпеть…

Итак, Гога раздумывал, где спокойно провести вечер. А чего думать-то? В ближайшем «Капкане», благо это вертеп в чистом виде, без претензий, там всё по-простому. Выключая компьютер, укладывая бумаги в ящики стола, сдувая невидимую пыль, словно отдуваясь от рабочей суеты, ожидаемо и радостно почувствовал, как нутро наполняется предалкогольной волной, напитанной оптимизмом и энтузиазмом. Лихо, по-мужски поднялся на гребень этой волны, хлынувшей уже вниз по ступенькам лестницы, и выплеснулся из дверей парадного на улицу. Люди. Машины. Звуки. Суета. Хорошо!

Пьяниц в «Капкане» было уже много, как обычно в пятницу после работы. Аншлаг. Гога сразу же наметил в прицеле столик, за который он сядет. Ему обязательно нужен был собеседник. Ему понравился человек при галстуке, что было диковинной редкостью здесь. Причем галстук, костюм при здешней их нелепости были привычны обладателю до полной естественности, они «жили» на нем весьма органично – это всегда бывает видно. Стало быть, человек интеллигентный. Впрочем, лица его он не разглядел – лицо как лицо. Но Гоге нравились люди, которые умели разговаривать без «бычняка», ясно и спокойно даже по пьяни. А человек за столом был ещё и не пьян… Во всяком случае, Гоге так показалось или, может, хотелось думать. К тому же он курил – в пепельнице был раздавленный полностью выкуренный (это показательно!) «бычок».

– Вы позволите?

Человек поднял глаза – не сказать, что они были приветливы, но и недовольства вмешательством они тоже не выражали. Скорее, в них, как на болотной карей тине под ветерком, колыхалось безразличие. Но – вежливое! Кивнул человек. Гога расселся и закурил. Подошла официантка… Впрочем, здесь уместнее сказать – подавальщица. Последышев невольно глянул на то, чем пробавлялся его сосед. Тот это заметил и оценил.

– Сто пятьдесят коньячку, – взгляд в лицо соседа, тот кивнул. – Салатик овощной летний, – снова согласие. Гога опять демонстративно взглянул в соседскую тарелку. Отбивную… –  скривившийся в неприятии рот соседа. – Отставить! Бифштекс рубленый, – кивок одобрения. – Лимончик… – сосед глазами показал недоумение, а рукой на своё блюдце с нарезанным лимоном. – Не надо лимон. Сок апельсиновый…

– Грейпфрутовый, – уверенно встрял сосед и добавил, – и чистую пепельницу, пожалуйста.

Он протянул руку опять же с видом совершенно безразличным, но в то же время симпатичным своей искренностью.

– Будем знакомы? Жора. Если угодно, Георгий. Но это слишком длинно и сложно… А Георгий Георгиевич нудно даже в уме выговаривать.

– Так я тоже Георгий… И даже Георгиевич… 

Слава богу, что подавальщица отвлекла. Расцепили руки. Наполнили рюмки – каждый сам свою своим. Выпили. Теперь серые глаза Жоры – Георгия Георгиевича-два – выражали настоящий интерес…

У него вообще-то лицо было не то чтобы неприметным, а каким-то привычным, что ли?.. Знакомым даже как будто. Никаких особых, новых и заметных черт лица выделить было невозможно. Гога даже подумал, что если бы им сейчас расстаться, то через минуту он его лица и не вспомнит… А когда снова увидит, то и не узнает, словно не видел раньше никогда. Абсолютно не за что было зацепиться – никаких особенностей во внешности. Как у шпиона. Впрочем, глаза теперь загорелись – хоть это слава богу. А то, как нежить какая-то.

– Это, однако, прикольно! – с легким воодушевлением заговорил аристократично жующий Жора.

– Что прикольно? – дежурно спросил прекрасно понимавший о чем речь Гога.

– Бросьте придуриваться. Вы понимаете, о чем я.

– О совпадении имён?

– Я, признаться, не верю в совпадения. – И добавил игривым тоном. – Может мы родственники?

Гоге в голову пришла совершенно трезвая мысль-недоумение: почему-то этого Жору совпадение их имён удивляет заметно меньше, чем Гогу. Может он врет, что его так зовут? Но он же первым представился. Не мог же он для такого вранья знать, как зовут Последышева. Тогда почему он так неестественно спокоен? Актёр он, что ли?

– Простите, а вы кто?

– Когда-то я был математиком, – с готовностью ответил Жора. – Теперь – на пенсии по инвалидности.

– В аварии побывали? – Последышев спрашивал автоматически, только после озвученного вопроса понимая его правильность, ведь если человек умственным трудом занят (математик – суть ум и есть!), то он не может иметь производственных травм.

– Отнюдь. У меня инвалидность, как раз профессиональная. Грубо говоря, «крыша поехала»…

Гога закурил. Ему показалось, что спокойно.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся в ответ на это Жора. – Я не псих… В обычном понимании. Я псих только с математической точки зрения.

– Это как?

– Я сумел доказать, что экономика – это не наука. Она не имеет никакого отношения к математике. Она только имитирует математические вычисления и расчёты, причём, в отличие от заблуждения, без которого научных исследований не бывает, экономика призвана делать это с сугубо порочной целью. С тем, чтобы представляться объективной. Вы меня понимаете? Экономика хочет выглядеть лучше, чем она есть на самом деле. Вернее, она выполняет задачу казаться лучше. Больше скажу… Её на самом деле вообще нет!

– Как это?

– Да очень просто… Но я боюсь, что очень просто это для меня… А для вас, простите великодушно, может оказаться не так… Вы не математик?

– Не-ет… Но я знаю, что такое объективность.

И Гога после этих своих слов даже зауважал себя.

– Отлично! – воскликнул математик. – Не станете же вы приравнивать объективность… м-м-м, допустим, физических теорий, подтверждаемых практикой ежесекундно, к объективности, в кавычках, экономических теорий…

– Я не понимаю…

– Ну смотрите! Ясно же, что любой предмет, лишенный опоры непременно упадет вниз. Так? Это определяет Закон всемирного тяготения. Он объективен. То есть, хотим мы этого или нет, никакой предмет не упадёт вверх. Так? А в экономике такой безупречности нет. Там многое зависит от желания человека. Давайте еще выпьем… За науку!

Псих-математик расцвел. Он перестал быть серым и неприметным. У него даже щёки загорелись. И было ясно, что это от мыслей, а не от коньяка. Впрочем, сами такие мысли, по мнению Гоги, могли от коньяка возникнуть. Но с другой стороны, этот-то высказывает их не прямо сейчас. Теперь-то он их уже повторяет. Это было очевидно. Его за это ещё раньше психом и объявили.

– Н-но есть же какие-то очевидные вещи… Ну-у, например… Ясно ведь, что если товара или услуги меньше, чем есть на них спрос, то цена будет выше.

– Совершенно верно! – радостно воскликнул Жора. – Но давно уже никто не знает, чего в реальности меньше, а чего больше. Нефтью, например, торгуют в долг. И не по оплате долг, что всегда считалось нормальным. Нет! Нефть в долг! Платишь сейчас, а её ещё только будут выкачивать. И не только с нефтью эдак-то… Это ненормально. Это покупка даже не кота в мешке. Это покупка ничего… Или ещё… Одна и та же вещь может стоить совершенно по-разному в одном и том же месте в одно и то же время!

Гога ничего не понял и искренне недоуменно таращился. Жора это отметил.

– Да-да, дорогой мой. Цены двух абсолютно одинаковых вещей могут на порядок различаться. Просто у одной вещи есть официальный бренд, а у другой – такой же! – нет. Пиратской ее прозвали, словно она чужую функциональность силой отобрала. Своя у неё функциональность. Штаны – они и есть штаны от рождения и до смерти. Они греют и прикрывают срам, как бы ни назывались… Но люди согласны платить за бренд втридорога. Почему? Да развели их торгаши на бабки мнимым суперкачеством и химерой престижа… Торговля не есть экономика! Торговля давно уже психология…

– Скажите, а вы знакомы с психоло… психиатрией?

– Вас интересует, был ли я в дурдоме?

– Да, – смело подтвердил Последышев.

– А как же?! Не пугайтесь… Поймите, объявить меня сумасшедшим – это единственный способ уберечь существующее положение вещей. Вы только представьте себе, что бы было, если бы мне… и не только ведь мне – таких, как я, много! – дали не то что Нобелевскую премию, а даже бы просто высказаться во всеуслышание. Тоже ведь наукой считалось, что плоская Земля покоится на спинах трёх китов. И жрецы и вельможи эту идею всячески культивировали. На ней были построены не только религиозные, но и светские общественные отношения. Их пришлось перестраивать, когда идея уже явно умерла. Просто я раньше времени рождён. Вернее не так… У меня почетная и благодарная только в будущем миссия быть в пионерах науки об истинном мироустройстве.

Гога шёл сюда, конечно же, с желанием поговорить о чём угодно отвлечённом, но он не предполагал, что беседа предстоит с психом – полным его тёзкой к тому же. Этот непризнанный гений начал уже раздражать своим самомнением, которое, правда, совсем даже не выпирало в его словах, а звучало вполне естественно. И это тоже раздражало. Он же псих, но вроде как и не псих совсем.

– Но экономические модели же работают? – возразил Гога.

– Да как вам сказать… Работают, вроде как… Это похоже на астрологию. Тоже ведь совпадения случаются, и тогда о них начинают трезвонить на весь мир в тональности «Вот видите! А мы вас предупреждали!».

– Но вы же не верите в совпадения…

– Вот именно! Это и есть несовпадения.

– Как это? – снова дурацкий вопрос, который уже начинал злить самого Гогу.

Но он, вопрос, был закономерным, потому что Последышев для понимания собеседника должен был думать на его уровне и его категориями. Но как это можно, если он, собеседник, – псих?.. Или гений, что одно и то же для обычного человека. Вот Гога и тупил, чем, кстати, совершенно Жору не раздражал. Тот, похоже, привык к непониманию и терпеливо разжёвывал свои идеи.

– А вы попробуйте представить жизнь без денег.

– Это как?

– Ну представьте. Нет денег… Их, кстати, совершенно лукаво назвали  «эквивалентом». Они давно – изначально! – совсем даже не вспомогательное средство. Они  – категория основная! Чего лженаука экономика и добивалась. Это идеология. Это мощнее всех предшествующих религий. Это дьявольски гениально придумано…

На последних словах, сказанных необыкновенно горячо, Гога понял, что запомнил это лицо.  

 

1

 

В субботу утром Гога Последышев вышел из дома, сел в машину и поехал в магазин и на рынок за продуктами… Загрузившись на базаре пакетом с картошкой и уже отойдя от рыночного прилавка, он вспомнил, что не заплатил. Крестьянско-кулачного вида тётка молчала. Она улыбнулась на прощание своими крепкими и редкими зубами, словно прочёсанными не зубной щеткой , а грабельками, и – забыла про деньги. Гога сначала осторожно и не глядя отошел назад, потом ускорился и скрылся с тёткиных глаз за угол. «Мелочь, а приятно», – подумалось ему само собой. Не сказать, что он был жадный. Но всё равно – было приятно. Тетка не обеднеет, и он не разбогатеет, однако же… приятно.

В супермаркете Гога удачно подсуетился и первым подрулил со своей тележкой к включившейся в работу по случаю ажиотажа резервной кассе. Пока пикал сканер, Гога с беспокойством шарил по карманам и понимал уже, что ни наличных, ни карточек нет. «Забыл! Но где? Чёрт! Придётся ехать обратно. Просить кассиршу «запарковать» тележку, пока обернусь… Идиот!» А кассирша тем временем смотрела на него с лёгким раздражением типа: «Чего встал-то? Проходи быстрее, малахольный».

– Извините, – забормотал Георгий Георгиевич (как раз тот случай!), стараясь казаться твёрдым и уверенным в этой нелепице. – Можно я покупки пока здесь у вас оставлю. Домой съезжу… Здесь рядом! Деньги забыл…

– Не надо ничего тут оставлять, – сморщилась в растущем раздражении  кассирша. – Проходите, гражданин, не задерживайте очередь.

Очередь пока не нервничала. Ближние к месту происшествия интересовались событием нейтрально.

– Но денег нет с собой! Что, выгружать всё обратно?!

– Не надо ничего выгружать! Гражданин, проезжайте, чес-слово!..

Шеренга очередников, начиная сзади, забродила – задние-то не в курсе происходящего, а задержка по неизвестной причине раздражает куда как сильнее.

– Иностранец, что ли? – спросила активная и заинтересованная домохозяйка из середины очереди. – Кто-нибудь языки знает? Кассиру помочь…

– Так он по-русски разговаривает, – возразил стоящий через одного от Последышева пенсионер.

– Ну в чём там дело?! – раздался громкий голос пузатого, хорошо одетого мужчины из конца очереди, который своим тоном показывал, как ему это всё неинтересно, а времени жалко.

– Давай, дядя, двигай! – без злобы шевельнул Гогу спортивный парень, стоявший следом за ним. Он буквально приподнял его руками и вынес из прохода на волю. Следом прикатилась тележка с наваленными в неё обратно продуктами. 

Про Последышева сразу же забыли, будто не было его вовсе. А он ничего не понимал и тупо смотрел то на безразличную к нему кассиршу, то на корзину с едой. Жратва – вот она! Он – вот он! А деньги?! Халява второй раз подряд – многовато. Так не бывает.  Гога стоял и видел, как тот самый парень за ним  прошёл, не заплатив и панибратски ему при выходе подмигнув. Затем прошёл пенсионер. Затем ещё люди – явная домохозяйка, озабоченная языкознанием. Все проходили свободно и спокойно. Впрочем, не совсем свободно. Кассирша сканером всё-таки считывала штрих-коды. Но ни один из покупателей не подавал ей ни наличные купюры, ни карточки. Да и кассовый аппарат был какой-то непривычно маленький. Впрочем, это могла быть просто новая модель. Но кассирша ведь тоже руками не ныряла вниз аппарата за сдачей. 

Последышев проморгался. Отвернулся – повернулся. Стал смотреть на другие кассы, даже поближе подъехал. Та же история: сканер считывает информацию, и покупатель отходит от кассы. Никакого очевидного движения денег не видно. «Но сканер-то пикает! – думал Гога. – Может это новая какая-то форма оплаты уже действует, когда вообще ничего не надо предъявлять? Может они у меня по роговице глаза бабки с карточки сняли?.. Или по запаху?.. Так я образцы вроде не сдавал...»

Размышляя таким образом, Гога обнаружил себя уже возле машины загружающим пакеты и кульки в багажник. Езда не смогла отвлечь его от недоумения, и он специально для проверки-провокации заехал на «свою» заправку. К нему привычно подошёл знакомый – «свой» – заправщик, и, не глядя на Гогу, спокойно услышал число литров и марку бензина. Последышев вылез и, подойдя к знакомому зданию АТС, увидел, что чертовщина продолжается. Привычного окна кассы не было… Не было так, как будто не было никогда. Он в прострации по очереди зашёл во все открытые двери заправки, заглянул даже в туалет и посмотрел на очко – нет кассы. «Ну и что? – заставил он родиться спасательную мысль-надежду. – Может заправщику платить надо». Вернулся к машине.

– А платить кому? Вам? – истерично ожидая, что сейчас непонятное наваждение закончится, спросил Гога.

Заправщик словно бы не слышал вопроса. Показательно закрыл бак, захлопнул крышку и улыбнулся – порядок, мол, отъезжай, не задерживай. Но Гога уже не мог сдержаться.

– А деньги?! Платить кому?! Куда?!

Сзади, как обычно после секундной задержки, начали нервно сигналить. Сначала первый в очереди, потом все.

– Да пошли вы!..

Пронзительные звуки превратили растерянность и слабость в гнев и решительность. Последышев близко подошёл к заправщику и увидел, что тот, привычно и хорошо знакомый в лицо, внешне как бы переменился. До того неуловимо, что это невозможно было бы описать словами. Всё то же самое, но… Не то! Будто это близнец того – знакомого – заправщика его подменяет. У близнеца своя, совершенно отличная от брата жизнь, свои интересы, свои мысли и эмоции, которые и отражались в его глазах и во всём внешнем облике.

– Послушай!.. – заговорил прямо в лицо заправщику Последышев. – Я должен заплатить за бензин… Куда?! Почему вы не говорите, сколько и куда?!

Ещё немного, и он взял бы заправщика за грудки комбинезона. Но тот снова улыбнулся, довольно искусственно впрочем, и сделал шаг к следующей машине, демонстративно забывая о Гоге с его неврастенией и жестом показывая новому клиенту, что предыдущий, мол, мозгами повернулся. С уже весёлым, а не гневным энтузиазмом, загудели машины. Открылись некоторые боковые стекла, и из них в Гогу полетели смешные беззлобные проклятия, чуть ли не улюлюканье. Следующая за Последышевым машина даже дёрнулась вперёд, как бы подпинывая Гогину. Пришлось отъезжать в ещё больших, обострённых уже, непонятках.

По недлинной дороге домой расстроенный Последышев едва не влип в самосвал с раствором, шлёпавший говноподобные кучи на дорогу, принял самосваленную на него брань и увидел в зеркало окурок, вылетевший в его сторону из бранного водительского рта, когда он того в спешке обогнал-таки.

Как только Гога оказался дома и свалил на кухонный стол продукты, то первым делом он решил выпить для успокоения. Он уже даже открыл бар своего серванта, как раздался призыв домофона. Последышев аж вздрогнул и пожалел свои нервы.

– Кто?!

– Мебель для господина По-сле-ды-шева, – по слогам прочитал наряд-заказ грузчик.  

– Какая, к чёрту, мебель?..

– Ваша, если вы Последышев... Вы Последышев?

– Да.

– Ну так открывайте.

Больше всего Гогу сбивала с панталыку не сказочная доставка какой-то мебели как таковая, а совершенно весёлая и спокойная безапелляционность грузчика. Гога, вошедший уже в ритм неожиданных и необъяснимых переживаний, рефлекторно нажал кнопку на домофоне. Через несколько минут в дверь позвонили. Человек в комбинезоне, по виду не принимающий никаких возражений и не понимающий, с чего бы им вдруг взяться в этой жизни, после дежурного «здрасьте» и взгляда в паспорт заказчика рукой бесцеремонно, но аккуратно отодвинул хозяина с прохода и в квартиру вплыл фундаментального вида шкаф-пенал старинной работы. Гога узнал давно случайно виденную и вслух понравившуюся ему антикварную вещь из дорогого комиссионного магазина.

– Хозяин, куда этот «гроб» ставить? – на ходу, пыхтя, спросил мастеровитый «бугор».

На слове «гроб» Последышев словно проснулся. Его даже не покоробило – его передернуло от этого слова! Он снова наполнился живым недоумением.

– Так куда ставить-то? Тяжелый же…

– Несите сюда. Ставьте здесь. Спасибо.

Сделав дело и не обратив внимания на благодарность и вопрос во взгляде хозяина (вслух он уже опасался спрашивать), грузчики свернули ремни и вышли из квартиры.

– Распишитесь, – бугор подсунул бумажку. – До свидания.

Дверь захлопнулась. Гога выдохнул в голос и пошел выпивать. Думать он собирался потом.

 

2

 

А о чём думать? Ведь он не понимал причину происходящего. Очевидно только, что это всё уже следствие чего-то. Но чего?! Чтобы понимать, надо знать! А Гога ничего не знал. Пытаясь привести к спокойствию рой пустых, разрозненных и жужжащих в башке, как в улье, мыслей, он водил глазами по комнате. Взгляд сам собой остановился на новом незнакомом объекте – шкафу. В привычной и обыкновенной, каких много, комнате-гостиной вновь прибывший шкаф был инородным телом. Он был не отсюда. Как бы временно сюда помещённым. Теперь уже, вспомнив про «гроб», Гога не передёрнулся, а только лишь отметил неприятно пощекотавшие мурашки на спине. Подошел и открыл единственную дверцу шкафа. В длинном – ростовом – зеркале увидел настолько растерянное лицо, что… не испугался, нет – острота пугливости была, наверное, уже притуплена – Гога удивился непривычному выражению своего обычно уверенного лица. Глаза, привычно бывавшие с весёлой искрой и лукавым прищуром, были теперь широко распахнуты. Они не смотрели – они недоуменно таращились: «Что происходит?!» Трёх вертикальных морщинок-раздумий между бровями не было, но со лба не сходили горизонтальные складки-беспокойства. Нос оставался прежним – широким, но словно бы заострился. Рот был приоткрыт и, казалось даже, шевелился в такт дыханию, как у рыбы. Губы влажные… Хотя… Не хотелось видеть их слюнявыми, но… слюнявые – так точнее. Покрытый привычно брутальной щетиной подбородок с ямочкой теперь смотрелся неухоженным, даже запущенным. Волосы на башке взъерошены то ли ветром в машине, то ли рукой – везде, где нервничал. Клетчатая, повседневная рубашка, хоть и была заправлена в джинсы, но настолько уже из них выбилась, что нависала не небрежно-аристократично, а совершенно по-плебейски. Да и джинсы… Старые, давно не стиранные. Чего он, вообще, в них опять влез?! Каждая мелочь – чепуха – раздражала. Всё было не так! Только рваных носков и грязи под ногтями не хватало, но и так смотреть на себя было неприятно, и Гога, заглянув в пространство шкафа – ожидающе пусто и чисто, «как в гробу… тьфу ты, чёрт, что за наваждение!», закрыл его.

Налил еще рюмку. Теперь не коньяка, а водки. С необыкновенным удовольствием проглотил, взял сигарету крепкого, красного «Честерфильда» и посмотрел на телефон.

– Кому звонить-то? – вслух спросил он сам себя. И выпуская дым кольцами, вдруг остро понял, что боится рассказывать о сегодняшней чертовщине кому бы то ни было. В смысле того, что нет у него сокровенного, как раньше говорили, закадычного, друга, которому не то что без опасений, но даже без стеснений можно было бы рассказать о том, что он – Гога – сегодня с утра ни черта не понимает в простых обыденных вещах. Да что там! Попросту сходит с ума, ибо простые вещи перестали быть для него таковыми, и люди, кто вынужденно с ним сегодня контачил, даже рукой у головы с улыбочкой вертели, намекая на его помешательство. Но если он всё понимает про свою «съехавшую крышу», значит он не сумасшедший. Ведь если дурак знает, что он дурак, то он уже не дурак.

– Фу ты, чер-рт! – прошептал Гога. – Бред… Кому звонить-то?

Его привлек забытый уже номер в телефонной базе, которую он давно так детально не прокручивал – незачем было в каждодневной однообразной суете. Его случайная… как назвать-то?.. не любовница, нет – слишком короткой была их связь. Но Гога хорошо помнил всю душевность этого романчика, потому и приключением – интрижкой – его называть не хотелось. Похоже было, что Ольга действительно любила, потому что когда она ему надоела, то не доставала, не ныла, не скандалила, не театральничала, чтобы не доставлять ему беспокойства. Берегла его как любимого, а себя как гордячку. Именно так она ему вспоминалась.  

– Что я ей скажу? «Привет, Оля, это я. Поздравь, у меня съехала крыша»? Она спросит: «Ты так шутишь, потому что мне звонишь?». А я что скажу? Что соскучился? Что всегда о ней думал? Не поверит – она не дура! Ну и хорошо! Мне сейчас как раз «не дура» и нужна. Или «не дурак» – все равно. Пусть будет она. Так и скажу: на хрен, мол, ни наличные, ни кредитки не понадобились нигде… Так! – Гога даже подскочил. – Бабки… Карточки…

Он еще раз «пробил» свой «лопатник». Документы – на месте. Денег, карточек нет. Обшарил все карманы одежды, в которой вчера был. Нет! Но не терял ведь. Ничего не происходило. Мало того, возвращаясь, в магазинчике рядом с домом сигареты покупал и сунул их в карман вместе с портмоне, в которое уложил сдачу с крупной купюры. Он это точно вспомнил. Портмоне – вот оно! Где деньги?! Карточки?!

Ещё раз в это утро вздрогнуть – даже вскрикнуть от испуга: так и до инфаркта недалеко! – Гогу заставил телефон в руке. Шёл вызов. Трясучий и, как казалось, требовательно громкий, словно военная строевая команда или, скорее, властное требование сотрудника при исполнении: «Стой, стрелять буду!» или даже уже «Руки вверх!». Гога глянул и обомлел: звонила та самая Ольга. В голове даже мелькнуло: «Ясновидец».

– Здравствуй…

Голос дрожал. Подумать от чего – от любви ли? – Гога был не в состоянии. Его уже трясло.

– Пг-ри-вет...

У него получилось еще хуже, чем у неё. Затем, как обычно: «Как дела?», «Давно не виделись», здоровье, погода. Сумели разговориться до внятности звуков. Он успокоился, умно и терпеливо ждал главного. Соблюли приличия, преодолели условности, и время главного настало…

– Ты не поверишь… Со мной сегодня такие странности происходят…

Гога ждал другого, но как только она заговорила о странностях, он интуитивно понял, что сейчас речь пойдет о том, от чего его уже трясти стало – от сегодняшней чертовщины. Он даже обрадовался – не до любви сейчас, девушка!

– … С меня в магазине сегодня денег не взяли. Представляешь? – мягко продолжила Ольга, и Гога представил ее легкую улыбку так отчетливо, словно увидел её перед собой. А может, это он её вспомнил. Но в его голове снова сработала сигнализация: «О лирике – потом!», и он захотел подробностей.

– Как это – не взяли?

Ольга словно обрадовалась вопросу, как будто она, как и он, боялась своего сумасшествия. Чужая заинтересованность, пусть даже бы фальшивая (а у Гоги она была самая что ни на есть искренняя, и Ольга это по-женски почувствовала), давала ей надежду, что с наваждением можно будет покончить. За точно такой же надеждой Гога и сам собирался уже ей позвонить, но она была первой.

– Так. Не взяли и всё. Я набрала кучу всяких разных тряпок к осени, а у кассы вдруг обнаружила, что деньги дома забыла, – Ольга уже начала чисто по-женски суетливо кудахтать. – Ну, думаю, сейчас такой неудобняк будет. Начала уже «заднюю включать», а шмотки такие хорошие – я их давно себе присмотрела, получки ждала – бутик классный, хоть и дорогой немного. А они, смотрю, уже упаковали все так красиво в пакетики, коробочки… – Гога уже начинал злиться от этого порожняка. – …ну, думаю, придётся признаваться, что денег с собой нет. Представляешь?! А в бутике люди – сегодня же выходной – все такие солидные и на меня смотрят. А бабы – стервы – смотрят, естественно, чего это я набрала. И на сколько, разумеется! Всем же интересно, ты же знаешь…

Она ему уже надоела. «Ох, бабы! Давай ты по делу, дура», – мысленно гаркнул Гога, но вслух сдержался:

– Оль, ты извини… Я занят немного.

Она осеклась и заглохла. Вспомнила, что он – чужой для нее. Продолжила снова рефлекторно хитрым, разведывательно-извиняющимся тоном:

– Я начала им про деньги лопотать, а они меня не понимают… Даже не то, чтобы не понимают. Они вообще этого – про деньги – как будто не слышат. Словно звуки выборочно не улавливают.

Гоге очень понравилась ее последняя фраза. Нет, Ольга всё-таки не дура. Она словами определила то, что он тоже видел и слышал, но никак не мог зафиксировать в мозгу точной формулировкой.

– Так может они забыли? – глупейший вопрос, но что ещё он мог сказать, выигрывая паузу для раздумий.

– Как это забыли?! Ты не понял! Я одна стояла возле кассы – кассы, понимаешь?! Они только со мной разговаривали. Они мне в глаза смотрели! А денег не взяли! Мало того, там и ценников не было. Вещь есть, а ценника на ней нет! Бирка есть, а цена на ней не проставлена!!! Чё тут непонятного?!

Ольга разнервничалась так, что аж засопела. Очевидно, она думала: «Какие же мужики тупые!» Гога молчал. Ему стало ещё хуже – непонятнее, чем было до её звонка. Правда, было и небольшое облегчение – осознание того, что он не один в своем недоумении.

Ольга успокоилась очень быстро и легко, когда Гога, сработав как опытный соблазнитель, отвлёк её от денежных переживаний предложением встретиться. Ольга словно бы сразу же и забыла (скорее всего так оно и было!) о своих необъяснимых приключениях, весьма прибыльных с материальной точки зрения, надо сказать, но потому и мистически опасных, ибо Ольга была уже взрослой девочкой и по опыту знала, что безнаказанной халявы не бывает. «О-ох, бабы…» – снова подумал Гога, когда услышал мгновенно сменившийся с истеричного на игривый тон своей бывшей. Она сразу же ввела в реализацию заложенную природой в женщин игру в недоступность типа «А ну-ка, отними!» или «… догони». На самом деле, конечно же, Гоге она как была «до фонаря» с момента их расставания, так и оставалась, но она стала его невольной союзницей – товарищем по несчастью непонимания происходящего. А он в этом происходящем не хотел – боялся! – быть один. Вот и прицепил ее к себе любовной якобы романтикой. Цинично? Конечно! Негодяй Гога, скажете? Можно возразить: не хотела бы она сама прицепиться – не прицепил бы. А так… Даже о деньгах, и в категории «минус», и в категории «плюс» забыла. Старая любовь не ржавеет. Договорили очень тепло и договорились «не теряться» до встречи.  

 

3

 

Гога ещё выпил – теперь опять коньяку, потому что беспокойство не проходило. Последышев, конечно, стал понемногу к нему привыкать, так как его было много, оно было всеобъемлющим и никуда было от него не деться. Но… Голова понемногу остывала. Нервы понемногу успокаивались. Хотя и не без коньяка и водки. Он снова закурил. Опять крепкую сигарету, но теперь «Парламент». Включил телевизор, настроенный обычно на спортивный канал – единственный, который был минимально забит официозным – раздражительным – агитпропом. Шёл какой-то теннисный турнир. Мужской финал. Первый номер мирового рейтинга играл со вторым. Трибуны забиты до отказа. «Большой шлем». Принципиальный матч: один спортсмен хочет престиж сохранить и укрепить, другой хочет его отнять и присвоить. «Интересно, какие «бабки» на кону? – подумал Гога. – Оп-па… Ну-ка… Ну-ка». Он сделал звук погромче и стал вслушиваться. Но комментатор – хороший, по мнению Последышева, что уже было само по себе редкостью – не говорил о деньгах выигрышного фонда. Пресловутый «большой шлем» звучал постоянно. Но его финансового выражения как будто не было. Словно бы победитель этого турнира в качестве главной награды некую каску и получит. Или, вернее, его – большой шлем – водрузят на чью-то голову, и он – шлем – сразу повиснет на ушах, потому что – «большой». Пьянеющий Гога даже рассмеялся своей идее награждения, но осознавая, что природа этого веселья отдает истерическим душком запоздалой реакции. Про деньги-то комментатор молчал.

«Стоп, мужчина! – Гога сам охладил свой нарастающий психоз. – Интернет!»

Не стал мудрствовать и набрал в поисковике название теннисного турнира. Английским владел не свободно, но символы доллара и фунта знал хорошо. Стал внимательно вчитываться – без толку: участники, достижения, история, победители… Всякая ерунда! Про деньги где?! В лихорадочном кружении сознания сама собой сфокусировалась идея позвонить знакомому любителю тенниса – и игроку, и болельщику. «Он, конечно, удивится, чего это я, мол, такими подробностями заинтересовался… Что сказать? Что заключил по пьяни пари на победителя. А цена пари – процентная доля от их суммы. Точно! Так стоп… У них там призовые миллионные… Ну и хорошо! Один процент – серьёзные бабки для пьяного спора. Потому и интересуюсь! Отличный повод для звонка».

Знакомый теннисист проходил по телефонной базе как «Коробкин», что неудивительно, так как его настоящая фамилия была Коробов. Леонид Коробов, имевший в своих кругах еще одно прозвище – Le Corob – с аристократично, по-французски грассирующим звуком «г-р».

– Ал-ле, – ответил Коробкин, произнося не «ё», а именно «е» в конце… Впрочем, нет – так мог ответить только Le Corob.

– Привет, Леонид. Это Георгий… Помнишь? Мы встречались… Да-да… Ха-ха-ха… Это я. Как дела? Да ты что?! Везёт тебе… Ты знаешь… Мы ведь на «ты»? А-ха-ха, помню, помню… Ты знаешь, я как-то так к теннису приобщаюсь… Нет-нет, только как болельщик. Пока, во всяком случае. Но я теперь тоже не прочь побывать на Уимблдоне. Замолви там словечко за меня по поводу билетов на следующий год... Не проблема? А почём?..

Гога разозлился сам на себя за своё последнее «почём». Ему даже представилось, как от этого простецкого словечка сморщилась гладкая физиономия Коробкина, пребывавшего аккурат на зрительской трибуне теннисного турнира. «Однако… Аристократ! Шампусик… Клубника со сливками… Или это не там? Какая, к чёрту, разница?!»

– Значит это я тебя  в Англии застал? Ну извини, дружище! Хрен с ней, с Англией… Тут дело в другом… – раздёрганный Гога теперь уже злился из-за дороговизны роуминга и ещё более простецкий «хрен» даже не заметил. – Ты меня слышишь? Лёня, скажи… Алё… Слышно меня? Я тут поспорил с одним х-х… мужиком, кто победит. Алё! Сумма пари – процент от призового фонда… Алё! Лёня! Лёня! Ты слышишь меня? Алё! А-а, чёрт!!!

В трубке раздавался гул – помехи, как будто сам теннисный стадион гудел и шипел и был слышен прямо из Англии. В Гогину голову сами собой пришли мысли о мистике. Он сбросил вызов. Ввинтил окурок в пепельницу и собирался было уже усугубиться в алкогольном опьянении, но пришла СМС. «Абонент №… снова в сети». Последышев выругался, принялся удалять СМС, но пока жал кнопки, завибрировал вызов – Коробкин. «Аристократ!.. Вежливый, сука!»

– Да! Лёня! Ты куда-то пропал!...

– Это не я пропал. Сам-то понимаешь, что говоришь? Я – в Англии. Поэтому если кто и пропал, так это ты. Ладно, сейчас не об этом… Ты вроде как про призовой фонд спрашивал…

– Да! – Гога уже боялся верить своим ушам.

– А тебя общий размер интересует или только победный?

Гога после этого вопроса чуть было уже радостно не крикнул «Спасибо!», потому что узнал всё, что хотел, но сдержался и продолжил уже спокойно плести про пари и процентные ставки. Он услышал сумму и в долларах, и в фунтах, и общую, и для победителя. И он благополучно забыл эти цифры, как только закончился разговор.

 

 

 

 

4

 

На радостях Гога щедро залпом врезал коньяку. Смачно закусил-пообедал. Покурил. Куда? С кем? Или к кому? Так Ольга же! Сама звонила – скучает… Прямо сейчас и надо… Чего тянуть-то? Оделся поприветливей для дамы и взбодрённый хорошо заеденным алкоголем вышел на улицу.

И вдруг сработал резкий тормоз: «Деньги!» Последышев так резко остановился, что в него сзади врезалась своей коляской молодая мамаша. «Господ-з-я, чес-слово!» – присвистывала она, выруливая вокруг него.

– Скажите, у вас деньги есть? – огорошил её вопросом слегка нетрезвый, но приличный с виду человек-препятствие.

Приличный вид сразу перестал быть безопасным.

– Господ-з-я! – мамаша натурально испугалась, но, получше увидев не дегенеративное лицо «препятствия», сразу же успокоилась и даже заинтересовалась. – Простите?..

– Деньги у вас есть? Рубли… или доллары – всё равно.

Гога сам почувствовал растущую неестественность улыбки, но молодая мама смотрела на него дружелюбно и одновременно то ли не слыша его вопроса, то ли не понимая его. Последышев выключил улыбальник. Перестал быть обаятельным. В глазах притормозившей коляску мамаши мгновенно вспыхнуло беспокойство. Алкоголь продолжал бесконтрольно разогревать Гогу, и он, уже даже не пытаясь показывать дружелюбие, снова спросил про деньги. Градус всосанного спирта в пропорциональности определил градус злобы на лице, и мамаша рванула с места коляску, как гоночный болид на дистанцию.

– Псих! – бросила она напоследок.

Гога так успел разгорячиться тупостью «молодой наседки», что чуть было не засвистел ей вслед, но сдержался и только ругательство прошипел. Дальше двинул спокойнее. Выбрал размеренный, соответствующий настрою и состоянию шаг, достал телефон. «Абонент временно недоступен». Ну и ладно – Гога никуда не торопился, а Ольга жила неблизко, был выходной день, и можно было под настроение прогуляться, не торопясь. Он и пошел хоть и в заданном направлении, но отнюдь не короткой дорогой, а через центр.

Ранняя осень не спеша охлаждала разгорячённый летней жарой город. Гога с удовольствием замечал женские ножки в чулках и колготках, скрывавших – слава богу! – все изъяны на коже и стройнивших – ура! – ножки больше их природы. Надоела за лето голая естественность, да ещё, прости господи, и в шлёпках этих дурацких. Да здравствует полуприкрытая загадка! Нет, бывают, конечно, безупречные образцы женского тела – модели, можно сказать, но не для всякого подражания, ибо многие потуги оказываются просто нелепыми. Вкус нужен, а это товар дефицитный и не зависимый от денег. Тьфу ты! Опять деньги… Размышляя таким образом, Гога проходил мимо автосалона, в котором происходило какое-то беспокойство. Любопытство сначала остановило Последышева у призывно затонированного (как колготки!) витража, через который просматривался очевидный скандал внутри с тревожной мимикой, жестикуляцией и даже толкатней на фоне блестящих дорогих автомобилей. Затем любопытство и праздность завели его внутрь.

Возле ярко-жёлтого Порше 911 группа людей выясняла отношения уже на уровне «Кто ты такой?!». В центре стоял растерянного вида менеджер (опять менеджер – как положено!), а может продавец автомобилей здесь назывался мерчендайзером (это бывает реже, потому что уже слишком даже по звучанию) – не важно… Он стоял и хлопал глазами то в одну сторону – на хорошо одетых людей с раскрасневшимися от недоумения лицами, то в другую – на бомжеватого вида нахальных забулдыг с весьма циничным, одинаковым выражением рож. Через минуту Последышев понял, что две компании не поделили машину. Поршей на всех желающих не хватило…

Но вдруг спокойно стоявшего и «зевавшего» на бесплатное представление зеваку Гогу не то что осенила, а пронзила, словно копье, мысль, что Поршей именно и только теперь перестало хватать всем желающим, потому что маргиналы… вернее даже, люмпены оказались в числе желающих. Их никто не ждал, а они припёрлись. «Вот они мы. Здрасьте!» И рожи понаглее… Вот такие, как у них сейчас здесь. Хочу, типа, и всё! Подать сюда, чего хочу! Развиваясь сама собой в Гогиной голове, тема пришла к логическому выводу, что и тут, в автосалоне, без свежего и острого вопроса денег не обходится.

– Да с какой стати я должен уступать кому-то… непонятно кому!.. свою машину?! – возмущался основной мужчина из первой группы.

– Я раньше сюда пришел! – кривил злобно щербатый рот основной мужик из второй.

– Ну и что?! – повышал голос первый. – Я машину именно такого цвета ещё три месяца назад заказал. Она для меня и приехала! А вы берите серую или чёрную… Все равно ведь, в какой вы своё… говно повезете до первого столба.

– Ах ты, сука! – скорее для демонстрации, чем для действия рванулся в его сторону оскорбленный. Его показательно сдержали товарищи. Он продолжил качать права:

– Если бы я хотел чёрную, я бы взял чёрную. Но я хочу жёлтую, – и демонстративно обращаясь к салонному служке, – тебе понятно, продавец. Давай, шевели поршнями, автодилер, заворачивай машину в кулёк, как подарок.

Совершенно очевидно было, что первый прав, и именно жёлтая машина второму понадобилась только из вредности. Но чем каприз второго отличался от каприза первого? Только временем рождения. А так… Те же понты, только без галстука. Впрочем, как раз галстук, костюм и дорогие штиблеты привычно и служили первому доказательством его приоритета. Однако в ходе жизненных процессов произошел сбой. Ясно было также, что первый соискатель никак не мог понять природу этого сбоя. И это обстоятельство больше всего и заинтересовало Последышева.

Менеджер-мерчендайзер… продавец, короче… ну пусть ещё будет «консультант» для солидности… заявил, что сейчас позовёт старшего менеджера. По его лицу было видно, что он хочет просто свалить из скандала, спрятаться, исчезнуть, пересидеть где-нибудь в сортире, пока тут всё само собой не рассосется – типа, может второй жёлтый Порш с неба упадет… вернее, в ворота закатится.

Пришёл не один мужчина постарше продавца, а ещё двое с ним в охранной униформе как группа поддержки… или, скорее, быстрого реагирования.

– В чём дело? – основательно, грудным глубоким голосом спросил мужчина и неожиданно для всех добавил обращение. – Товарищи.

Орать начали не только двое основных – заорали обе группы «товарищей» целиком и одновременно. Постепенно, но скоро они начали махать руками. Почти сразу жестикуляция превратилась в удары. Стали раздаваться приглушенные сухие звуки – по одежде, и мокрошлёпающие – по мордам, значит. Начиналась свалка, в которой – к своему удивлению! – Гога стал невольным и пассивным пока участником. Он оказался между двух противоборствующих сторон. Причем члены как элегант-группы, так и люмпен-группы (назовем их так для ясности) одновременно воспринимали его как врага. До тех он не дотягивал и от него, к тому же, воняло спиртным – моветон, а этих – превосходил и пахнул отнюдь не портвейном. Попал, одним словом. И сразу это почувствовал, когда с элегант-стороны получил пощёчину, а с люмпен – поджопник. Надо было как-то определяться…

Примечательно повели себя сотрудники автосалона – они не успокаивали дерущихся, не разнимали сцепившихся уже в смертельной классовой схватке, охранники не били как положено – профессионально – распоясавшихся хулиганов. Никто не орал благим матом, не звал истерично на помощь. Они все – и продавцы, и группа поддержки – тихо и умеючи, бочком и пригнувшись, свалили из гущи разгорячённых людей, словно имели опыт такого свала в многочисленных разборках их как будто не автомобильного магазина, а базарного вертепа, где все страждущие перепились уже с утра, их выяснение «Кто ты такой?!» вошло в логическую кульминацию, и работникам вертепа нечего уже с ними делать, а надо бы обратить внимание на новых страждущих.

И тут в голове Последышева родилась мысль-доказательство давешней теории его тёзки Жоры, что экономика не имеет отношения к математике...

Ведь получалось, что двое автосалонных охранников совершеннейшие паразиты… Они ведь даже не предприняли никакой попытки наведения порядка на своей территории. А стали звонить в полицию. Но это может делать кто угодно и без отдельной единицы в штатном расписании с окладом и премиальными! Ну, в крайнем случае выходило, что они охраняют главного менеджера… Вернее, типа охраняют – присутствуют при нём. Служат для психологического воздействия на зрителя. Как атрибуты и подтверждения социального статуса босса… Но! Утверждать высокий статус принято только породистыми тварями. А эти?! У них же рожи глупые и некрасивые! Какая уж тут порода?..

И в этот момент отвлекшемуся на раздумья Гоге прилетела смачная плюха. Вопрос рентабельности торговли вмиг забылся. Снова встал вопрос классовой принадлежности. Думать над тем, что и этот вопрос – тоже из экономических категорий, которые так безжалостно – чохом – отвергал его тёзка Жора, было некогда. Приходилось строго по наитию, без политэкономического анализа, определяться в пристрастиях. Получив по морде от породистого представителя элегант-группы, Гога, само собой, проникся симпатией к дворнягам. Он даже спиной к ним встал в боевой стойке, согнув руки в локтях. Напрасно, как оказалось…

Последышев, получив мощный удар в спину, опережая собственные ноги, полетел в объятия ворвавшихся в салон полисменов. Гога врезался лицом в твердь бронежилета, сразу же получил дубинкой по тому месту спины, куда его за секунду до этого ударил или даже пнул злой и сильный люмпен. Гога упал. Сразу для профилактики сопротивления получил армейским ботинком под ребра, услышал внутри себя хруст и провалился… Вернее, вплыл в темноту.

 

5

 

Когда он открыл глаза, то обнаружил себя лежащим… валяющимся на деревянном помосте зарешёченной комнаты. «Обезьянник!» – понял Гога. Об этих вещах в жизни Последышев знал только по слухам, рассказам, новостям. Ему никогда еще не приходилось бывать в таких местах, так как жизнь его проходила до сих пор без особых приключений, и Последышев вынужден был отметить, что происходящее с ним ему не нравится всё больше и больше. И не столько экстремизмом переживаний – испугов! – сколько непредсказуемостью. Может каким-то сорви-головам и интересно так жить, но Гога… то есть, Георгий Георгиевич совершенно не кайфовал от такой новизны ощущений.

За решёткой шныряли менты. Никому до него не было дела. Закрытый уже человек не вызывает беспокойства по службе.

Гога приподнялся на локте и охнул от боли в груди. На него обратили внимание другие невольники:

– О-пач-ки! – скривил стандартную, как в кино про уголовников, гримасу на щербатой морде самый активный, очевидно претендовавший на роль «пахана в хате». – Оклемался, болезный…

Последышев пришёл в себя и тоже присмотрелся к сокамерникам – это была давешняя люмпен-команда из автосалона.  Верховодил ею, разумеется, тот самый – основной у них, который в магазине на Порш губу раскатывал.

– Не состоялась, значит… – мучительно громко прошептал Гога.

– Чё не состоялось, фраер? Чё ты несёшь? Мозги тебе мусора отшибли, что ли? Они ж тебе – ха-ха – только рёбра покорёжили…

– Покупка не состоялась! – уверенно перебил Гога. – Машина-то в магазине осталась?!

Он помнил, кто виноват в его падении к полицейским ногам. Это был предательский удар... или даже пинок!.. в спину… ну-у, в нижнюю часть спины, если точнее. Причем уже после того, как он, Последышев, встал на их – уродов! – сторону и согнул руки в локтях, демонстрируя боеготовность. И что теперь они тут?! Дешёвыми понтами его заваливать будут? «Да пошёл ты, босота!..» Напоминание о несостоявшейся машине «босоту» тоже разозлило:

– Ах ты, козё-ол!..

– Да пошёл ты, босота! – нахально глядя в глаза «босоте», уже в голос спровоцировал того Гога и приготовился к обороне… Морально приготовился. Физически не успел.

Полицейские не дали бойцам раздухариться.

– Последышев! С вещами на выход!

Люмпен скривил показательную гримасу для своей «братвы» – не везёт, мол. Зловещим шипом, глядя и сплевывая в пол у Гогиных ног, нарочито негромко обозначился:

– Не прощаемся, фраерок, еще встретимся!

 – Не дай тебе бог одному меня встретить! – не уступил концовки Гога и порадовался за себя, выходя в распахнутую полицейским дверь-решётку.

Стремительность смены планов и пейзажей, лиц и событий не позволяла Последышеву хоть на секунду приостановить верчение калейдоскопа впечатлений, чтобы даже не одуматься – куда там?! – а хотя бы возопить мысленно: «Что происходит?! И – главное! – почему?»

Мало того, забывшись с устатку от эмоций, сидя у стола оформлявшего какие-то бумаги полисмена, Гога сначала намёками, потом всё больше и больше в открытую, наконец, совсем  прямым текстом стал предлагать тому договориться без протокола и несколько раз спросил «Сколько?». Но полицейский смотрел, словно сквозь него, и явно не то что не понимал – вообще не слышал Последышева. Гога говорил в матрас – в вату. Он – мент-матрас – и не загорался глазами на взятку, и не возмущался нахальству взяткодателя… вернее, «предлагателя» – ноль полицейских эмоций. На Гогу эта реакция, в смысле, её отсутствие начало уже так действовать психологически, что он уже сам себя не слышал и реально начал сомневаться, что он вообще что-то такое говорит.

Через несколько минут Гога предстал перед судьёй. Трон, мантия – всё, что положено для торжественности обряда правосудия. Только в глазах вместо радости и энтузиазма от отправления вселенской справедливости – бесконечная усталость и скука от рутины бытия. И от тупости «клиентуры», вероятно! Потому что во взгляде отчетливо читалось: «Как же вы меня достали своим убожеством!..»

Подсудимый Последышев даже как подсудимого себя не мог ощутить поначалу. Слово бы всё не с ним происходило – как в кино. Но постепенно речь обвинителя (если этот коротенький спич можно назвать речью?) всё-таки дошла своим смыслом до его понимания, и Гога искренне в голос возопил:

– Так я-то тут при чём?! Не я ведь бил – меня били!..

И дальше с полнотой свежести пережитых событий и со всей горячностью усугубляемых здесь (разумеется, по ошибке!) отрицательных эмоций.  На что судья с совершеннейшим привычным спокойствием ответил:

– Подсудимый, то ли вы били, то ли вас – это уже неважно. Раз вы здесь, то приготовьтесь отвечать по заслугам… И по закону…

– По какому?! – снова вскричал Гога, чем заставил сморщиться судейское лицо.

– По административному! Пока… А если будете вести себя неуважительно к суду, то и до уголовного ваше дело дойти может. Вам ясно, подсудимый?

Подсудимый Последышев, будучи от возмущения не в силах вымолвить слово, замотал головой в таком яростном отрицании, что даже напугал дремавшего стоя с открытыми глазами охранника-пристава. Тот дёрнулся в пробуждении и схватил голову подсудимого, как арбуз, который пробуют на спелость. Гога стал не только обезмолвлен, но теперь ещё и обездвижен – самое подходящее состояние для ожидаемого судьёй ответа:

– Да…

Сухой деревянный удар отпечатал виновность и наказание – полторы декады принудительных работ «По санитарной очистке души и разума осуждённого, а также, попутно, среды обитания его самого и других его сограждан».

Процесс, в котором Гога принял самое непосредственное участие в качестве обвиняемого, оставил в его душе и сознании двойственное ощущение. При всей впечатляющей внешней торжественной атрибутике и обстановке суть процесса была банальна и рутинна… Да собственно, это и не процесс был вовсе. Не обряд и не ритуал – так, некое подобие общественного конвейерного производства заключенных… вернее, в нашем случае, невольников-рабов, буквально привязанных-пристёгнутых к мусоросортировочному конвейеру мусороперерабатывающего завода…

Неплохо было бы добавить в строку официальность вердикта и вписать одноимённую отрасль экономики, к которой принадлежал сей завод, но… Авторского хулиганства ради и добиваясь сатиричности изложения (некоторые назовут ее дешёвой – ну и пускай!), промышленность назову «Второсортной»… лучше даже – «Вмусороперерабатывающей», имея в виду потребительский абсурд, когда производство существует ради производства, то есть не результат становится целью, а процесс. Произведённый продукт должен продаваться – идёт стимуляция спроса, который стимулирует новое производство товара, который должен продаваться. И так по кругу. Когда конвейеры гонят и гонят товар, то он по логике должен становится всё менее и менее долговечным, чтобы быть всё время востребованным. Тогда в чём смысл? Нет его! Закономерный итог такого развития производства – это товар-мусор, выходящий из цеха прямиком на свалку… То есть, на мусороперерабатывающий завод, свалка – это было раньше. Теперь прогресс и из мусора сделал товар. И опять всё заново – по кругу. И не важно, что за продукт на выходе – ширпотреб, не претендующий на глубокий смысл, оружие, которое никогда не будет использовано, или товар, в принципе не имеющий спроса. Один чёрт – мусор!

На «процессе» Последышева не только не выслушали – на него даже не посмотрели ни разу. Влепили за пять минут, потраченных на чтение убогой по стилю канцелярщины из протокола, 15 суток за хулиганство, вывели  из зала, посадили в автозак и привезли на завод. Причём степень приближения к заводу в отсутствие окон Гога мог сначала определять по ментам, надевшим на лица респираторы, а вскоре – и по запаху… Впрочем, запах – это другое! Нельзя то, что приятно, и то, что противно, называть одним словом. Запах – это когда приятно. На заводе и много вокруг него стояла вонь. А как же?! Мусор ведь! Отход жизнедеятельности. Вернее, много отходов. Разных. Вот их-то Гога и должен теперь руками сортировать: стекло – туда, бумагу – сюда, объедки – направо, законченное уже дерьмо – налево.

 

6

 

Последышева встретил некий младший, судя по униформе, заводской руководитель. Гоге подумалось в этот момент, что не его ущербный статус явился причиной отсутствия главных официальных лиц и ковровой дорожки при встрече пассажира автозака. У завода несомненно есть хозяин, как бы он ни назывался. Но даже если этот завод и живёт как присоска к бюджету (а скорее всего так и есть, ибо это только «там» из дерьма умеют прибыль извлекать, у нас же дерьмо по определению убыточное, словно бы по качеству ниже, чем «там»), наёмный директор тоже не стал бы всё время торчать на своем предприятии. Буквально – атмосфера тому причиной! Да еще антураж… Да и персонал… В смысле, коллектив.

В сопровождении  младшего «мусорного» сотрудника и полицейского Гога проследовал (слово правоохранителей – они всегда спрашивают «Куда следуете?», а не «Куда идёте/едете?») к рабочему месту у конвейера, возле которого ему мастер «вдоха в мусор второй жизни» выдал рабочие рукавицы. Оказалось, что это вся спецодежда. Но Гога сильно не переживал – его слегка праздничный (для свидания с вошедшей… вернее, уже даже вышедшей из привычки дамой) после магазинно-полицейских приключений был, что называется, в самую мусорную тему. Георгий Георгиевич Последышев даже расписался в получении рукавиц, чему немало был удивлен, так как отсутствие денег не предполагает, как ему казалось, материальной ответственности. Чего ж тогда за рукавицы расписываться-то?! «Да ладно, нате!» – и он завернул на бумажке такую загогулину, какой у него никогда ещё не получалось – ни к чему раньше было.

Гогу пристегнули мало-мальски длинной цепью к какому-то «уху» на каркасе конвейера. Он подумал ещё по привычке, что это «ухо» было там неспроста и совсем не для кандалов, но у нас самую благую и передовую технологию умудряются приспособить только для убийства людей и для их неволи, так что удивляться нечему.

Невольник Последышев включился в работу… Проезжавший мимо него продукт человеческой жизнедеятельности был ужасен в любых его формах и состояниях. Невольно рождались мысли о бессмысленности всего и вся. Примечательным для самого Гоги стало то, что с этими мыслями брать в руки всю эту мерзость было легче… В смысле, менее брезгливей… не так противно, что ли!

Затем пришли мысли об Ольге… «Интересно, куда она пропала со связи – «абонент временно недоступен»? Может в туалете засиделась?.. Стоп! А телефон-то зачем выключать? Так затем и выключать, что засидеться собралась! И засиделась – он же не смог её услышать!.. Чё, грандиозная срачка на неё напала?! Дерьмо поднакопилось? Тьфу ты, чёрт!!! Воистину, бытие определяет сознание…»

Гога, думая так об Ольге, действительно в этот момент разгребал руками какую-то зловонную гущу, непонятно из чего состоявшую. «И слава богу, что непонятно! – успел подумать он. – Хуже, если знать. Тогда точно сблевал бы…»

Но тут сразу за откровенной гадостью, или, может быть точнее, в одном с нею ряду по конвейеру поехали деньги. Из головы Ольга исчезла так мгновенно, как будто взорвалась вместе с извилинами Гогиного мозга, где она жила всё это время. У Гоги  от увиденного и от связанных с ним переживаний последних часов действительно резко заболела… точнее сказать, взболела голова. Гога даже промычал в голос. Деньги ехали всякие – бумажные рубли, доллары, евро, фунты, кроны, иены  и еще черт знает что диковинное. Деньги ехали и в пачках, и в банковских целлофановых блоках, и врассыпную. Ехали бумажные банковские чеки, сертификаты, векселя и гарантийные обязательства на гербовых бланках. Ехали пластиковые карточки всех видов, включая платиновые. Ехало всё, что называлось деньгами. Если бы виртуальные – электронные – деньги имели своё материальное воплощение, то ехали бы по мусорному конвейеру и они.  Но деньги ехали не одни – их вереница по-прежнему перемежалась привычным мусором и обычной грязью, то есть тем, к чему Гога уже начал привыкать. Но за деньги, пусть даже грязные, он не мог браться, как за дерьмо, – без почтения…

Георгий Георгиевич Последышев совершенно невольно так бережно и не торопясь вынимал из зловонных куч пачки и купюры, так бережно очищал их от налипшей посторонней дряни, так любовно разглаживал в ладонях целые ещё бумажки, что эта его медлительность стала отражаться на качестве работы – лента главного конвейера мусорного завода стала приходить к финишу нечистой. Через некоторое время под сводами длинного цеха взвыла сирена наподобие воздушной тревоги, до боли оглушившая всех работников конвейера. Они все аж присели, одномоментно, словно по команде, зажав уши ладонями. Конвейер остановился. Вдоль него уверенным шагом, в ногу шла группа людей в шинельного покроя блестящих чёрных кожаных  пальто, блестящих чёрных скрипучих сапогах, чёрных респираторах на лицах и шумозащитных наушниках на головах, естественно – чёрных. Проходя мимо сидящего на корточках Гоги, чья согбенная фигура ритмично вспыхивала в свете красного тревожного маячка, какие были возле каждого рабочего места, группа остановилась. Повернулась. Главный в ней небрежным жестом отдал команду, и двое из свиты рассуетились на выключение маячка и сирены. Мгновенно стало так тихо, что согнувшимся работникам стало больно теперь от звона в их головах.   

 Они все продолжали прятаться под лентой конвейера. Только Последышева те же двое из свиты подняли и поставили на ноги, которые, впрочем, снова подкосились. Его ещё раз подняли и поставили – опять ноги не удержали тело. В третий раз его не только поставили, но и отняли руки от ушей, разогнули их с усилием по швам, подняли за подбородок голову и повернули её глазами на главного. Тот после короткой паузы, сняв наушники, но прямо через респиратор спросил:

– Почему допускаете брак в работе?

И повернувшись к своим спутникам:

– Это кто у нас – арестант или наёмник?

Зашуршали бумаги в папках. Стал слышен судорожный шепот. Через пару секунд чёткий громкий ответ:

– Арестант. Вновь прибывший. По-сле-ды-шев… Георгий Георгиевич.

– Ну-с… Милейший Георгий Георгиевич, почему брак в работе? – главный заговорил зло и весело. – Вам что, порядки не нравятся? Это что, протест против решения суда? Или вы чистоплюй и вам противно здесь работать? – Широкий жест рукой. – А другие как же? А-а?

Гога тем временем мучительно приходил в себя и начинал узнавать этот голос. Наконец, он открыл глаза и всмотрелся в лицо издевавшегося над ним властного человека. Интуитивно стал представлять его без респиратора. Узнал.

– Это вы… – радостно проговорил очухивающийся Гога и даже засмеялся. – Это вы!

Главный растерялся и даже суетливо замешкался под взглядами своих подчинённых, которые пока не знали, как реагировать на восклицание нарушителя. Они ждали реакции Самого, которого узнал невольник. Значит ли это, что они знакомы? А при каких обстоятельствах они познакомились? При благоприятных, надо думать, ведь невольник улыбается. Но если так, то почему Сам не узнаёт невольника? Может не хочет? Или не может?

– Да… Это я… – утратив и злобу, и веселье, неуверенно проговорил начальник. – А вы кто?

– Так… Гога я! Мы с Вами давеча в кабаке сидели… Выпивали… Разговоры разговаривали…

Главный смутился поначалу, но видя расплывающиеся в дружелюбных улыбках лица своих спутников, которые, знать, тоже были не дураки посидеть-побухать-поговорить, тоже невольно улыбнулся весьма приветливо, но мгновенно взял себя в руки и доиграл мизансцену в соответствии со статусом:

– Ну-с... Изволите нарушать! – и безлично обращаясь ко всей своей свите. – Поставьте замену на это место. А этого ко мне в кабинет… После душа, разумеется, и дезинфекции.

 

7

 

Ольга, конечно же, не могла встретиться со своим бывшим парнем как и в чём попало! Боясь себе признаться, но, тем не менее, прекрасно это понимая, она взволновалась предстоящей встречей. Инстинктивно по-женски она хотела ему опять понравиться, даже если ничего не получится снова – пусть посмотрит и пожалеет, что они расстались. По его, кстати, вине! Или желанию?.. Неважно! Вернее, тем более! Пусть сам себя костерит… А вдруг он женился? А если жена – красавица? Но зачем тогда встретиться предложил? Не-ет! Нету жены… Не может… Не должно быть!

И Ольга позвонила своей парикмахерше, работавшей на дому:

– Валя, привет. Мне нужна твоя помощь… Нет! Ты не поняла. Мне срочно, прямо сейчас надо: укладку, маникюр, кожу почистить… По полной программе, в общем… Да как, Валя?! Ты что, не понимаешь?! Дело всей жизни… Какая, к чёрту, очередь?! Я вдвойне заплачу… Втройне!.. Ну выгони её, пусть в другое время придёт! Да ты что?! С ума сошла?! Мне сейчас надо… Да пошла ты! Сука!!!

Ольга в сердцах с размаху запустила телефон в стенку. От стенки отлетели уже неаккуратные запчасти. Она снова выругалась и, забыв поднять сим-карту, засобиралась в ближайшую свободную парикмахерскую.

 

*     *     *

Давно сложившееся в этот день у Гоги ощущение, что он сам себе не принадлежит, укрепилось теперь с другой стороны, подобной приятному сюрпризу. Его не просто отстегнули от мусорной линии – с него вообще сняли кандалы. Буквально под ручки, как особо важную персону, его препроводили  в заводской СОК – санитарно-освежительный комплекс, после которого в раздевалке его встретила идеально выстиранная, прожаренная, отстерилизованная, высушенная и аккуратно уложенная его одежда. Георгий Георгиевич когда одевался, подумал, что ни разу после обычной стирки у него не было еще такой чистой одежды. Он даже проникся всей важностью момента. Последышев стал не мягок и расслаблен от привычной чистоты – он стал строг и внимателен от наступившего понимания жизненных контрастов. Ему по ощущениям очень не хватало дисциплинирующей удавки галстука. Он даже попросил, «если есть такая возможность, то дать ему, пожалуйста». На что получил ответ, что «это лишнее в его положении, к тому же здесь не благотворительная организация, чтобы галстуки каждому каторжнику на шею наматывать». Причём прозвучало это в пренебрежительной тональности из категории «Пошёл вон!», но Гога не обиделся, вернее (он же строг теперь стал!), не возмутился, потому что этаким образом его просьбу о галстуке отвергла  второстепенная фигура – то ли банщица, то ли кладовщица, ну в крайнем случае, завскладом. Пехота, в общем, на которую и внимания-то тратить жалко.

И вот Гогу в автомобиле – не лимузине, правда, а в обычном автозаке, но уже только одного – вывезли за территорию и доставили в офис мусорного завода, в приёмную, где профессионально, хотя и чересчур, накрашенная секретарша предложила ему не только сесть, но и чай-кофе на выбор. Георгий Георгиевич (теперь конечно же!) подумал даже, что кофе он попьёт в кабинете начальника секретарши, да еще пожалуй, и с коньячком! Да, наверное, судя по ней, и с неплохим! Захотелось даже руки потереть в предвкушении, но сдержался.

Бесшумно и медленно – торжественно! – сами собой распахнулись двойные двери в ключевой кабинет. Секретарша не по-солдатски, но всё же быстро и строго встала и вытянулась, выпятив свою итак немаленькую грудь. Затем умело изобразила улыбку и отработанным мягким жестом указала Георгию Георгиевичу Последышеву на вход в главный здесь кабинет (а может уже и не только здесь, как готов был подумать менеджер Гога!).

К его удивлению кабинет не оказался роскошным. Кабинет был рабочим, в буквальном смысле слова: большой старинный письменный стол на первом плане был завален книгами и папками, древними готовальнями, современными ноутбуками и планшетниками, дисковыми телефонами и сенсорными смартфонами, причем все они одновременно и какофонично сигналили, хотя и негромко. Кроме того из невидимых колонок разливалось торжественностью громкое и качественное звучание шестой серенады Моцарта. За столом сидел кабацкий Жора… то есть, Георгий Георгиевич, одетый в мантию наподобие судейской, только не чёрную, а алую. Но самым примечательным для Гоги стало то, что рукава у мантии были небрежно закатаны и обнажали гладкие, без волос, тонкие белые руки . Обе они лежали на небольшом свободном от рабочего беспорядка пространстве стола. В одной руке Жора держал дымящуюся сигару, в другой вертел пальцами старый облезлый циркуль. Присесть он не приглашал – некуда было, и Гога остался стоять перед столом, как нашкодивший двоечник в кабинете директора школы.

Директор школы… в смысле, завода поднял глаза, и в кабинете мгновенно стало тихо. Ещё через секунду откуда-то сзади Гоги зазвучала торопливая, разгорячённая, иностранная речь на фоне естественного шума, потом раздались громкие выстрелы и предсмертные крики. Следом раздалось торжественное провозглашение чего-то непонятного (по-иностранному опять же), удар деревянного молотка, аплодисменты, рыдания и сдавленные, натужные крики. Гога отчётливо видел, что Директор поднял глаза без фокуса, как будто бы он смотрел сквозь Гогу. И Последышев повернулся за взглядом хозяина кабинета. На экране во всю противоположную стену транслировался видеоколлаж телерепортажей из судов, выносящих приговоры, и с мест приведения приговоров в исполнение. Жуткие в своей естественности и правде зрелища. Гога опять повернулся к Директору – лицо того не выражало никаких эмоций. Гога снова стал смотреть на экран.

Всё происходящее давно расписано в литературе и выглядело в точности, как психологический  и последующий литературный штамп. Гога Последышев тоже подумал было о принятых и расписанных в книгах  типовых стандартах воздействия на личность и подавления в оной способности к сопротивлению. Он, по идее древних ещё опричников, должен был бы, глядя на транслируемую неизбежность, деморализоваться до скотского состояния, выраженного в истерических покаяниях и мольбах о жизни. Поэтому его, Гогу, никто ни о чем пока не спрашивал и вообще не тревожил. Он, Гога, как сам это понял, должен был напитаться ужасом изображения, метафорично выражавшего его дальнейшую судьбу, и сам припасть к ногам вершителя его судьбы. Но Гога отнюдь не к удивлению своему, а к гордости собственным «суперменством», не чувствовал никакого страха перед хозяином кабинета и его властью. Он его помнил и воспринимал как собутыльника Жору.

 – Ну что? – вопрос и одновременно с первым звуком за спиной погасший экран заставили Гогу вздрогнуть. Но лишь от неожиданности!

– Что что?

– Вы, Гога, наверное, думаете, что вы первый, кто впадает в ступор при виде больших сумм… точнее сказать, масс денег сразу? От больших масс… в смысле, сумм денег любой человек должен по замыслу впасть в ступор, в транс – изменить сознание. Причем даже если деньги всего-навсего выражены в числах на бумаге…

– Ничего я не думаю. – Гога бубнил точь-в-точь как двоечник, призванный к ответу.

– И напрасно! – Директор подскочил в своем восклицании. – Очень плохо, что вы, Георгий Георгиевич – так, кажется? – ничего, как вы говорите, не думаете. Надо думать! Милейший, надо!

Последышев от неожиданного в своей искренности и живости возмущения Директора снова вздрогнул и последующие его нравоучительные слова слушал уже испуганный.

– Что вы на меня таращитесь, как идиот? – атака на Гогины мозги продолжалась. – С тех самых пор, как деньги вообще появились на свете… Вернее сказать – в жизни, потому что они явно не на свете, а во тьме, куда и нас всех тянут… тянули до сих пор. Так вот… О чём я? Ах да! Так вот… С тех самых пор они, деньги, на всех слабых и бездарных людей такое действие оказывают. Мало того, они даже многих талантливых людей в бездарность вводили своей химерой. Призрачным счастьем обладания собой. Ей-богу, как роковая женщина какая-то, напрочь истребляющая любые другие мысли в неокрепшей голове, кроме мыслей о самой себе. Так там хоть естество, а здесь что?! Это аномалия, милый мой Гога! Это лечить надо! Я и лечу. А вы оказываетесь трудным пациентом. Увидели неприбранные и разбросанные материальные ценности, выраженные в цветных бумажках и пластиковых пластинках… Вернее, якобы выраженных! Как может нулевая стоимость выражать реальную плюсовую стоимость, расположенную, к тому же, где-то далеко?! Так вот увидели эту дрянь на мусорном конвейере и сразу про работу забыли. А наш завод… Не морщитесь – наш завод, наш – наш с вами общий!.. стремится стать лучшим в своём деле. И переработка так называемых денег этому поможет! Во-первых, денег много. Во-вторых, они больше никуда, кроме как в печь, не годятся, так что трудозатраты на их утилизацию минимальны, а выход прибавочного продукта – тепла – максимальный. Деньги хорошо и долго горят.

– Но вы, Георгий Георгиевич, сами рассуждаете экономическими категориями. Вот прибавочный продукт упомянули.

– Вот именно что «продукт», а не химеру какую-то! Тепло можно ощутить. А деньги? Как вы их ощутите? Пошуршите ими в ладонях разве что.

– Но на деньги можно купить тепло! Не сжигая их вовсе!

– Вот именно, что их не сжигая. Значит, сжигая что-то другое – хорошо, если мусор. А если нет?! Вот и давайте сжигать деньги – прямая польза, которую можно ощутить. Повторяю: ударно сжигать – это самая подходящая для этого мусора переработка.

Гога ещё больше стал напоминать двоечника в директорском кабинете: он смотрел в окно, молчал и слушал, имея при этом вид, вроде как покорный, но только потому, что от него требуют покорности, а он не может этому сопротивляться открыто и делает вид, что согласен.

– Деньги – это ложь! Если и не сами по себе, то стимулятор лжи, – продолжал воспитательную работу Директор… уже даже не завода, а по ощущениям Гоги, самой его жизни. – Вот вы, Гога, и сейчас лжёте! Делаете вид, что согласны со мной, а на самом деле за дурака меня принимаете. А даже подумать не хотите о простом…

– О чем это? – ехидно, точно как школьный хулиган, встрял в монолог директора Последышев.

– А о том, что это государство вас в мусорную жизнь определило за ваши же деньги.

– Как это?

– Очень просто: вы государство содержите своими налогами, выраженными в деньгах. А не будь денег, то и государства бы не было.

– Так вы анархист?! – почему-то радостно, вероятно, от наступившей четкой ясности воскликнул Гога.

– Не знаю… Может быть… Хотя вряд ли… Я не люблю давать устаревшие определения новым явлениям жизни. К тому же государство перестаёт иметь всякий смысл в его сегодняшнем виде. Оно же паразит, неужели вы этого не видите! Любое сегодняшнее государство – паразит. И деньги – это инструмент этого паразитизма. Оно собирает со всех дань уже просто за жизнь как таковую, дань в форме денег – всеобщего якобы эквивалента. И этих денег у него, у государства, по определению и должно быть, и есть больше, чем у кого-либо. Оно, государство, устанавливает такие правила, когда оно может не только иметь свои, но и контролировать чужие деньги, реализуя тем самым свою власть. А потом делает с деньгами – и своими, и чужими – всё, что захочет. Вот, в чем суть денег.

– Так, не будь меня, осужденного государством, и денег как зарплаты, кто бы на вашем… нашем заводе работал?

– Ну-у, милейший, это вы напрасно… Всегда есть те, кто только для мусорных работ и пригоден…

– А кто определять будет… хотя бы, способен определить, кого куда работать отправлять? – Гога в ходе разговора вконец осмелел до позволения самому себе перебивать Директора.

Но тот при всем своем отрицании государства в его сегодняшнем виде, не согласен был еще на отрицание иерархии, и ему горячность Гогиных возражений не понравилась. Директор моментально перестал быть Жорой, переменился в лице до ледяной невозмутимости и ответил:

– Сейчас я буду определять! – с акцентом на «я». – Вы, я вижу, не можете отрешиться от прошлого в силу своего естественного страха перед переменами… Тем более, такими глобальными. Шутка ли попробовать без денег жить? А о чём думать-то тогда?! Так, Георгий? А-ха-ха… Смысл-то в чём будет теперь? Да?! Ах вы, убогие! Но впрочем, похоже, что я недостаточно убедительно агитирую вас за новую реальность… Реальность – обращаю ваше внимание! – уже реальность… Вы ведь сегодня не обнаружили денег у себя в карманах? Так? Это и есть реальность – она уже наступила. Придется смириться…

– А если не смиряться?

Директор после такого вопроса – зачатка бунта на удивление успокоился и стал рассудителен, как матерый революционер.

– Ну хорошо… В принципе, вы не одиноки в своем скептицизме… Сейчас вас отвезут на место отбытия наказания за ваше, заметьте, несовершённое административное правонарушение… Так ведь, дело было? Попали просто в переплет, а вас за шкирку и на цугундер? Государство, милейший Гога, – ничего не поделаешь… Пока! Так вот… О чём я? Ах да! Переночуете в компании таких же бедолаг… Впрочем, там не все бедолаги – есть и несомненные злодеи, бесенята, можно сказать. Так вот… Завтра в компании таких же как вы скептиков поучаствуете в ритуале, посвященном торжеству новой реальности. Всё!  

Он нажал под крышкой стола невидимую кнопку, и в кабинете мгновенно возникли два охранника. Они взяли не сопротивлявшегося Гогу под руки и, повинуясь директорскому указующему жесту, повели того в распахнутые двери. Вышли они все под последнюю команду Директора:

– Подведите и подержите его до конца смены в месте концентрации ритуального дерьма. Пусть посмотрит, как его много было в прошлой жизни.  

 

8

 

По возвращении на мусороперерабатывающий завод Гоге, как почётному, вернее, пока только непростому каторжнику, даже выдали марлевую повязку на лицо. Его посадили возле места выхода грязи с одного из конвейеров. Грязь была прошлыми деньгами. Последышев поймал свое сознание на том, что его гораздо меньше волнуют банковские блоки и брикеты упакованной в целлофан наличности, чем рассыпанные и замызганные, но всё ещё хранящие художественность и красоту исполнения купюры. Невыносимо хотелось встать, подбежать к вываливаемой в очередной грузовик куче и выхватить цветные бумажки из этой грядущей погибели. Разгладить их в руках, сложить в стопки, перетянуть хоть чем – хоть резинкой от трусов, лишь бы они, бумажки, не были в таком беспорядке, в таком небрежении. Плакать ведь хотелось, глядя на их, бумажек, мучения. Как по-варварски обходятся здесь с их достоинством, с их жизнеспособностью. Их не просто хотят уничтожить – их унизить хотят! Сколько же трагизма в этой драме! Как их возвышают тем самым эти недоумки! Георгий Георгиевич с гордостью осознавал, что он не карманы хочет деньгами набить – он спасти их хочет.

Постепенно он начал привыкать к однообразию варварской картины свала бывших денег в кузова самосвалов. В памяти Последыщева стали проплывать наиболее яркие его встречи с деньгами… Первая его самостоятельная зарплата ещё в несовершеннолетнем возрасте. Когда магия денег была недоступна, и они нужны были только как эквивалент, для того только, чтобы у папы с мамой их не просить для покупки… А чего, кстати? Забыл… Ерунды какой-то: то ли плейера, то ли телефона. Папаша, помнится, ещё с важной гордостью стал посматривать на взрослеющего ребёнка. А мать как смотрела? Мать – с испугом. Точно! Она боялась за него в предстоящей его встрече с деньгами. Хлопотала мысленно. Чтобы те вышли на встречу в подобающем количестве. Чтобы не разбежались по чужим карманам. Чтобы не требовали от него каторжного труда за свою благосклонность, будто труд уличного промоутера может быть тяжёлым, даже если он участвует в заведомо глупых костюмированных и унизительных акциях или пытается всучить флаер каждому прохожему, через одного нарываясь на грубость. Тогда-то Гога впервые научился унижаться ради денег. Тогда-то они неуклонно стали менять свой статус с начального – эквивалентного всему в этом мире, на доминирующий в его мыслях, чувствах и желаниях. Очень скоро самым большим… вернее, главным кайфом в жизни молодого человека стала зарплата, то есть момент передачи ему наличных купюр как компенсации за его терпение в неинтересных или даже противных занятиях. К слову, Гога никогда ничем с интересом-то и не занимался. Он и не знал, есть ли у него этот интерес к чему-либо, кроме самих денег, которые он искренне, но, по его мнению, безответно, полюбил. Они – деньги – со временем вытеснили естественную в жизненных соблазнах тягу к развлечениям, к модным тряпкам, к присущим молодежи «фишкам и фенечкам» типа гаджетов и цацек, даже моменты желанной близости с юными красавицами. Деньги, которых Гоге всегда не хватало, сколько бы их ни было, вытеснили из его головы всё.

Со временем Гога становился Георгием Георгиевичем, матерел и укреплялся в своей абстрактной жадности и практической жёсткости . Он продвигался по служебной лестнице не столько честолюбия ради, сколько зарплаты для. Менеджер, как он теперь назывался, это было так неопределенно, что можно было представляться кем и как угодно. Гога понемногу остепенялся в этой жизни, с удовольствием терял глупую молодецкую горячность и подумывал уже даже о женитьбе. Но отвлечённо! Он не мог долго думать о незнакомых ему вещах. А примеров перед глазами он не имел, так как не имел женатых и семейных друзей. У него вообще друзей не было! А зачем?.. Гога ведь, в принципе, вполне современный парень… Вернее, мужчина уже. Вот не повезло ему – сидеть тут приходится, на мусор смотреть. В непонятных средах и обстоятельствах находиться. А так ведь хорошо всё шло. Жизнь совсем уже налаживалась – даже понравившийся шкаф домой уже принесли как по заказу! Чего б не жить-то?! И н-на тебе – мусоросборник!

И вот теперь он как… хотя почему как?! Именно – в прострации сидел и тупо смотрел на растущие в свете прожекторов кучи бывших денег…

Гога раскрыл глаза и очнулся от резкого падения и удара о землю. Он, было дело, уснул. Поднялся, осмотрелся. Увидел, что невдалеке на него с усмешкой смотрит заводской ИТР или полицейский надзиратель – было не разобрать. Гога снова сел и с виноватым видом дождался, когда тот к нему подойдет.

– Иди спать!  

Рекс (это был надзиратель) махнул дубинкой в направлении барака. Он в брезгливости и хозяйской уверенности не стал даже сопровождать Гогу:

– Умойся хотя бы, чмо…

 

9

 

Утренний рейс из Лондона должен был догонять вращение Земли и сокращать бессмысленную трату времени в тупом сидении в салоне самолета. Впрочем, сидение было не таким уж и бессмысленным – завтрак всё-таки. В бизнес-классе, которым после Уимблдонского турнира летел Леонид Коробов, он попросил черную икру, масло, багет, крепкий черный кофе и йогурт с ореховым круассаном. Шампанского не могло быть с утра в принципе. Есть особенно не хотелось, но подкрепиться стоило – до ланча на родине могло быть много суеты после недельного отсутствия.

Коробов отбыл представительский, имиджевый номер под рабочим названием (самым что ни на есть рабочим, ведь отдых при его теперешнем способе существования – это самая что ни на есть работа!) «Полет в Лондон на промежуточный отдых» и уже понимал, что он не просто следует принятым в его круге нормам с целью престижа и поддержания реноме – ему нравится такой образ жизни. Приятно соответствовать новому погонялу – Le Corob

Впрочем после посадки он сразу вспомнил и свое старое, родное, погоняло – Коробкин. При прохождении таможенного контроля Леонид… sorry, Лёнька, Лёха Коробкин не обнаружил в своем лопатнике ни наличных, ни карточек. Первая мысль: «Надо было не Аэрофлотом, а British Airways лететь». Вторая: «Хрен с ними… Наличных было мало, а карточки успею заблокировать… Мать вашу!»

 

*     *     *

Утром после подъёма, туалета, по-армейски глупой зарядки, умывания и завтрака для каторжных, состоявшего из перловой каши с черным липким хлебом и ржавой горячей водой, называемой чаем, всех работников завода – и вольных в том числе – построили для посадки в автобусы. Куда, зачем – никто ничего не объяснял. Расселись и поехали колонной. Когда посадочная суета утихла, Последышев увидел впереди через два ряда сидений давешнего элегант-мажора из автомагазина, который оспаривал там первенство на Порш.

Впрочем, элегантом он теперь совсем не выглядел, несмотря на ту же, что и в магазине, одежду (его тоже осудили и сразу сюда привезли, понял Гога). Она, одежда, была изрядно помята и замызгана, но выглядела по-прежнему дорого. Только в плюс к этому еще и эклектично, потому что абсолютно не вязалась с новой сгорбленной осанкой бывшего элеганта, словно бы он вообще забыл про гордыню и не знал, что можно распрямляться и расправлять плечи. Ещё больше пристально смотревшего Гогу поразило недоумённо-зашуганное выражение глаз бывшего мажора, когда тот, спиной почувствовав внимание к себе, повернулся. Он тоже узнал Последышева и, как будто, обрадовался. Засуетился, пересаживаясь, чем обратил внимание ехавшего с ними надзирателя:

– Что такое?! Кто разрешал вставать?! Ну-ка сядь!

И как точка в приказе, смачный и звучный в тишине салона шлепок резиновой дубинкой по ладони. Мажор снова сел, жестами успев показать Гоге, чтобы тот не терялся. Последышев понял, что бывшему элеганту ещё хуже, чем ему – тот за все время пути больше ни разу не осмелился даже повернуться. Сидел, как будто лом проглотил.

Ехали недолго и недалеко – на центральную площадь города, где уже столпился окружённый полицейским оцеплением народ, оставляя, впрочем, пустоту в середине на лобном пятаке. Кроме того, ехавший впереди Гогиной автобусной колонны полицейский «бобик» своим матюгальником на крыше, соответствующей ему лексикой, вырывающейся из него приказным – привычным людям! – тоном, проложил дорогу в толпе к центру площади. Матюгальник на замыкающем колонну «бобике» приказал толпе не смыкаться, и та послушно устоялась, где и как было велено.

Автобусы разгрузились рабочей силой, которая тут же была построена и расслаблена командой «вольно». Через головы и спины впереди стоящих Гога видел в центре площади подобно срубу невысоко, в полметра, сложенные бревна. Бревенчатый квадрат был большой, и внутри него была навалена солома.

Невдалеке на возвышении, в окружении полицейских в парадной форме, стояла фундаментальная трибуна с важными людьми, и рядом с ней – сверкающий медью духовой оркестр.

Он настолько пронзительно грянул фанфарный призыв, что все вздрогнули, и толпа ожила и завибрировала, загудела. По образованному Гогиной колонной проезду задним ходом к центру двигался первый самосвал. Из приоткрытой дверцы кабины с папиросой в зубах, с тревогой и матерщиной в глазах выглядывал назад водитель – он боялся переехать кого-нибудь из шмыгающих туда-сюда по проезду зевак. Наконец, он неуверенно, но аккуратно подъехал к срубу и начал поднимать кузов. Внутрь бревенчатого квадрата стали вываливаться деньги. Некоторые отдельные купюры, подхваченные ветром, залетали над свалкой. А некоторые – осмеливались даже до толпы долетать! Чем вызывали в народе ещё большее оживление. Впрочем, очаги такого беспокойства быстро гасились полицейскими дубинами. И тогда к работе вновь поступившей командой подключались Гога и все его новые коллеги – мусорщики, собиравшие разлетевшиеся купюры и водружавшие их на положенное место – в ритуальную кучу в середине бревенчатого квадрата.

Чтобы не задерживать поступательное движение в развитии революции, первый самосвал после разгрузки был отправлен по новому пути, для которого пришлось снова раздвигать толпу в другом месте. Народ всё больше уплотнялся, но запретные рамки не нарушал.

Самосвалы пошли чередой. Оркестр беспрерывно играл марши. Безумие нарастало. Всё чаще отвлекающиеся на само событие полисмены (им же тоже интересно!) упускали нарушения дисциплины на вверенных им участках сборища, и народ всё больше разбалтывался. Стали отчетливо и часто видны даже улыбки на лицах. Монотонность процедуры разгрузки стала надоедать, и важные люди на трибуне это интуитивно… а может, рефлекторно поняли и решили не затягивать с кульминацией, тем более, что куча в центре сруба уже была большой и вполне достаточной для ритуала. Переборщили с количеством заказанного на праздник мусора – бывает. Переусердствовали в служебном рвении. Надо остановить выгрузку и отправить остальные машины на разгрузку уже к промышленным топкам. Решили на ходу, что потом разберутся, кто такой недальновидный организатор оказался. Пора, одним словом…

Пока специальные люди в специальной пожарной одежде поливали кучу керосином и поджигали её – ритуально, с четырех углов, Георгий Георгиевич Последышев, снова стоя в строю, подумал (в середине строя всегда хорошо и спокойно думается), что раз многие люди пытаются схватить разлетающиеся деньги, значит они знают, что это – деньги. Значит он не один в своем недоумении о происходящем. Значит они все помнят, что такое деньги! Почему же его слова о деньгах никто не слышит? Или они все делают вид – по команде?! – что не слышат?!

Занявшийся огонь, закруглявший своё горючее дело клубящимся черным и вонючим дымом, вызвал оживление не только в толпе, но и на трибуне. К микрофону подошел Директор мусороперерабатывающего завода. Даже на расстоянии был хорошо виден блеск его глаз… И трудно было уверенно сказать: огонь в них отражается, или они сами по себе сверкают. В любом случае магия этого взгляда заворожила публику, и она стала внимать оратору.

– Как прикажете к вам обращаться? – с ходу интригуя, зычно, с усмешкой вопросил Директор. – Кто вы все? Господа?! – Не похоже. Товарищи?! – Неправда, потому что любой из вас готов другого порешить, если это будет выгодно. А что есть выгода в вашем понимании?

Огонь разгорался. Его топливо – деньги – было под стать толпе. В пламени разрозненные купюры корчились в муках; банковские карты, оплывая, сворачивались в тщетной надежде уберечь магнитную полоску с записью цифр, подтверждающих чью-то индивидуальную материальную состоятельность; стопки ценных бумаг, меняя цвет, ритуально и не спеша тлели и обугливались с четырёх углов. Все слушатели тоже вели себя по-разному, но все были под влиянием огня – оратора, языками пламени которого были его руки.

– Выгода давно уже стала синонимом денег. Деньги – синонимом власти. Мало этого, деньги давно уже были технологическим способом превращения людей в программируемых роботов. Получение денег любой ценой – это дьявольская программа, внедряемая в мозг каждого, кто имеет этот мозг. Роботами, работающими по одной программе, с настроенным на единый лад общим на всех соображением, управлять значительно легче – они все предсказуемы и понятны, как бараны на пастбище. Пастбище – это был потребительский рай, в который нас всех ввергли без нашего согласия, и в котором наша жизнь стала бессмысленной, как бессмысленно стремление к деньгам ради денег. Она, программа, этот мозг – все мозги! – и разрушала в конечном итоге, лишая разума и заставляя нас всех думать только о деньгах, о способах их достижения. Но способы добычи денег теперь ведь не всегда – уже чаще всего! – бывали праведными! Значит деньги, то есть власть в такой системе находилась и у преступников тоже! Или у бездарей, получивших её в наследство так же, как и сумму капитала, к созданию которого наследник не приложил никаких усилий и стараний, никаких талантов и мало-мальских способностей. Разве это было справедливо?! А-а?! Что молчите?! Справедливо это?!

Толпа нестройно и тягуче:

– Н-не-е-е-е…

– Чего мычите, как скоты? А-а, понимаю… Не верите. Вам просто страшно! Вас по этому страху и собирали… По единственному вашему главному страху – страху перед новизной и чистотой. Другие-то, смелые нормальные люди и не вспоминают… да что там? – и не знают, что такая зараза была… могла быть в человеческой жизни. А вы привыкли к тому, что вас постоянно кто-то совал мордой в грязь, заставлял разгребать дерьмо голыми руками. Для вас это – нормально. Вы живёте… то есть жили до сего дня с одной только надеждой, что когда-нибудь и вы станете окунать другого несчастного в дерьмо. Сейчас – вас, а потом – вы. Ничего себе счастье! Еще раз спрашиваю: справедливо это?!

– Не-ет! – гораздо стройнее и жёстче.

– Разве так можно?!

– НЕ-ЕТ!!!

Директор удовлетворенно откачнулся от микрофона, сбросил обороты и вошёл в повествовательный ритм. Он спокойным и уверенным жестом показал пальцем на костёр.

– Здесь и сейчас я… вы… мы все сжигаем власть тех, кто не имеет на нее права! Нет у них власти больше. Нет больше денег! Теперь смысл надо искать в другом…  

Толпа сжигателей денег, как и всякая другая толпа… к примеру, толпа сжигателей людей… или толпа первомайских демонстрантов… или толпа футбольных болельщиков… Толпа сжигателей денег напряглась в своих многочисленных ушах в ожидании формулировки нового, одного на всех, принимаемого всеми смысла жизни. Огонь перестал облизывать небо и стал тише – устойчивее, надёжнее. Дым перестал быть густым и черным. Отчётливо слышался треск костра сжигавшего многовековую химеру человечества. Все смотрели в сторону трибуны, в темный рот Директора.

Смотрел туда же и Гога… Или Георгий Георгиевич?.. Не-ет! Гога! Георгий Георгиевич теперь был только там – на трибуне. В толпе внимавших мог стоять всего лишь Гога. И он стоял! Он переставал отдавать себе отчет о происходящем. Он целиком влился в толпу, растворился в ней. Без неё его вообще сейчас не было. Не могло быть. Один за всех… Вернее, как все!

 Ну же, Директор! Скажи то, чего все ждут. Теперь наше время… Задуматься бы, чье это – наше? Кто такие – наши? Нет возможности думать. Незачем. Есть же тот, кто знает! Он сейчас и скажет то, что всем и так понятно. Ну же!..

– Дай закурить…

Гога вернулся в себя после того, как его тихонько подтолкнули и прозаично, утилитарно даже, стрельнули сигарету. Последышев в отрешённом недоумении повернулся на тихий призыв и словно бы проснулся. Перед ним стоял совершенно не проникнутый общей идеей элегант-мажор из автомагазина. Тревожный взгляд его был не здесь. Он, лишенный неизвестной и потому заманчивой перспективы, беспокойно бегал в прошлой жизни, добывая себе бывшую радость в виде обыкновенного курева. Впрочем, проснувшийся и вернувшийся в бытие Гога сразу понял, что курево – это даже не повод, это версия для окружающих. Он мгновенно успел поразиться тому, как резко сам выскочил из общего настроя, как толпа сразу стала для него посторонней – просто толпой других – чужих! – людей.  

 

10

 

Леонида Коробова курящим в обычном понимании назвать было трудно. Он курил только в охотку. В удовольствие. Это было ритуальным действом строго по какому-нибудь случаю. Например, по случаю успешно проведённого дня. Или просто неожиданной, как сюрприз, удачи. По случаю хорошего обеда или, чаще, ужина. Сейчас Леонид хотел перекурить совершенно обратный случай – потерю… или, говоря казенным, протокольным языком, утрату денег. Конечно, хрен с ней, с мелочью! Но неприятность как таковая требовала отметки в памяти неким ритуалом. Каким? Чего тут думать! Не бухать же с утра! Закурить – самое то! Да… Только сначала надо заявление в полицию подать. Не волнует, где пропали деньги – здесь или там. Пусть правоохранители разбираются. Пусть хоть Интерпол подключают – это их обязанность. Коробов исправно налоги платит. Ну-у… Во всяком случае ему никто ничего по налоговым статьям еще не предъявлял! Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Выйдя после паспортного контроля в простор аэровокзала, Коробов сразу же обратился к первому попавшемуся полисмену… то есть, это, как его… полицейскому – полисмены остались в Лондоне.

– Где я могу подать заявление о краже? – вот так без «здрасьте» (слишком много чести для летёхи!) сразу спросил Леонид и чуть ли не за пуговицу взял молоденького и свеженького полицейского.

Тот, напротив, оказался совсем ещё не оборзевшим по мусорскому обыкновению, и мизансцена получилась с обратным распределением ролей. Лейтенант не просто обратил внимание на Коробова – он еще и виновато улыбнулся:

– О чём, простите?

– О преступлении! Против меня совершено преступление!

Лейтенант улыбнулся еще трагичнее в своей вине непонимания с первого раза.

– А-а, преступление! Сочувствую вам… Идите в ту сторону. Там ближайший опорный пункт. Вам обязательно помогут…

Войдя, «куда следует», Коробов взял листок бумаги и, не растекаясь мыслью, изложил пропажу именно так, как её и обнаружил. Подал заявление дежурному и остался стоять у того над душой, ожидая регистрации документа, чтобы сообщить входные реквизиты своему адвокату. Дежурный принял заявление и стал в него смотреть, одновременно слушая телефонную трубку. Затем сказал в неё «Есть!» и сразу же вернул бумагу Коробову со словами:

 – Вы что, издеваетесь?

Положил трубку на аппарат. Укоризненно посмотрел на Коробова тем взглядом, под которым тот стал чувствовать себя Коробкиным – бумага была чистой. Он повертел её и так и этак – ничего. На лице само собой – как положено! – сделалось виноватое выражение. Он снова сел и снова написал, теперь – быстрее и неряшливее. Сунул документ в амбразуру. Всё еще терпеливый полицейский снова вернул чистый лист.  

– Что такое? Я же писал…

– Ручка пишет? Пишет… Пробуйте так…  – начиная уже подозревать потерпевшего ещё не понятно в чем, дежурный с изменившимся от державной строгости лицом дал тому простой карандаш, кивнул головой, «всё нормально», дескать, «пойдет и карандаш для документа», приподнялся и стал выглядывать из-за бронестекла. Удовлетворился тем, как потерпевший начал водить рукой с карандашом по бумаге, уселся на постовой стул  и стал ждать.

Коробкин снова написал. Подал заявление. Дежурный, недавно заступивший на смену, ещё не успел разогреться в своей ненависти к людям, не живущим спокойно и не дающим покоя другим, сделал вид, что читает опять пустой лист и, догадываясь о состоянии «потерпевшего», незаметно нажал тревожную кнопку. В дежурку молниеносно влетело отделение спецназа и взяло психа нежно, но твердо под руки.

– Присядьте. Всё хорошо. Всё в порядке. Сейчас приедет врач, и вам станет легче…

Прострация усаживаемого на лавку Коробкина не дала ему шанса на возмущение. Но как только приехала скорая психиатрическая помощь, неожиданный – подлый в своей заботе отнюдь не о его здоровье, а об общественном спокойствии! – укол он всё же получил. Для профилактики, которая очень быстро проявилась в угасании даже желания закурить…

 

11

 

– Надо сваливать! – безапелляционно, что не вязалось с его растерянным поначалу видом, заявил мажор после знакомства. Звали его Рома… Только не Роман, а Ромуальд, чему Гога даже улыбнулся. Рома к такой реакции на своё полное имя уже привык и усугубил  аристократизм, назвав свое отчество – Энгельгардович. Гога поначалу в митинговом гуле даже не расслыщал и начал переспрашивать, на что Рома махнул рукой. Он становился всё более решительным:

– Валить надо!!!

– Куда?.. То есть… Как?

– Пока толпа… Пока не до нас… Пробираемся… Там поговорим…

И Рома решительно взял Гогу за рукав, пригнул его голову, пригнулся сам и двинулся сквозь плотную биомассу в направлении, обратном тому, в которое были направлены митинговые эмоции.

Двигались трудно и долго. Так долго, что Гога даже успел правильно подумать о себе как о случайном попутчике – никакого другого знакомого у Ромуальда здесь просто не было. Деваться мажору было некуда, вот он и взял с собой Гогу. Значит одному ему страшно. И было от чего – Гоге тоже становилось, мягко говоря, всё более беспокойно от невозможности контролировать ход своей жизни. Однако то состояние, в которое его Рома ввёл, стрельнув сигарету, не проходило под натиском общественного настроя, и Гога тоже проникался решительностью, раздвигал чужие плечи, руки и торсы, наступал кому-то на ноги, слушал мат, матерился сам, но двигался теперь уже даже без сцепки с Ромой, а просто не теряя того из виду. Дошли до края толпы. Увидели оцепление. Насторожились и стали выжидать. Слава богу – недолго. Младшему полицейскому составу тоже было интересно посмотреть на трибуну, послушать связные огненные речи, и они службу несли неаккуратно. Улучив момент всеобщего восторга, вызвавшего радость на лицах и полицейских тоже, жадно ловивших идущие с трибуны флюиды единения, беглецы проскочили сквозь неровный строй и спрятались в палисаднике.  Слегка отдышавшись, Рома нервно зашептал:

– Георгий! Вы понимаете, что происходит?

– Н-нет, – честно и не менее страстно шепнул Гога.

– Они отменили деньги…

– Как это?

– Не тупите, Георгий! И не делайте вид, что вы всё ещё не сталкивались с проблемой отсутствия денег. 

– Я с ней сталкивался часто. Правда, в последнее время не с отсутствием, а с нехваткой, – Гога смог даже пошутить, чем вызвал одобрение – контакт налаживался.

– Забудьте! Теперь их нет… Вернее, их хотят отменить… Эти вот! – Рома небрежно кивнул в сторону толпы. – Вы этого хотите? Не задумывайтесь – я сам знаю, что нет. Иначе вся ваша предыдущая жизнь станет бессмысленной. Вы станете просто животным. Или даже растением. Без денег человек – растение! Ладно… Потом продолжим… Надо уходить отсюда. Вы со мной? Или, может, вернётесь?..

Последний вопрос был явной провокацией, вынуждавшей Гогу определиться. Он сразу вспомнил давешний скандал в автомагазине. Он снова явственно увидел недоуменное лицо мажора, который не мог не то что смириться, а даже просто понять, как это может быть, что некий оборванец претендует на заказанную им дорогую машину. И претендует совершенно оправданно – между ними ведь теперь не было никакой разницы. Денежные границы их статусов исчезли. Значит и Гога… в смысле, Георгий Георгиевич мог бы запросто получить такую же машину, о которой он до сих пор даже и мечтать не пробовал. Впрочем, запросто бы не вышло – вона как дело-то повернулось, скандал получился. Поэтому хрен редьки не слаще, и безденежье всей жизни пугало своей новизной всё-таки больше. И он решился:

– Я с вами.

– Отлично. Тогда уходим отсюда…  

 

*     *     *

Ольга в туфлях со сломанными в дьявольской беготне каблуками мчалась по улице, преследуемая группой взбешенных женщин. Все они имели странноватый для улицы вид, словно бы полуфабрикатный в ходе процесса по приготовлению привычных глазу красавиц – за ней гнались сорванные из кресел клиентки парикмахерской. Все они, было дело, облагораживали свою внешность: кто маникюрился, кто причесывался, кто лицо освежал… Так и бежали: недораздетые, с распаренными руками, с взъерошенными и недостриженными волосами, с масками на лицах. Жуть! Они еще и орали что-то несвязное, но уловимо злое. Встречные прохожие в ужасе шарахались и прижимались к стенам зданий. Никто не смел вмешаться. А может и просто не успевал. Ольга тоже была вне себя от злости, но по женской природе выживания интуитивно понимала бессмысленность и даже гибельность сопротивления, а потому – убегала. Она специально мчалась по проспекту в надежде, что погоня обратит на себя внимание своим нестандартным видом, и их остановит милиционер… В смысле, полицейский. Так и случилось.

Рядом с шустрой процессией поравнялась патрульная машина, некоторое время прокатилась параллельно, затем ультразвуком сирены и резким манёвром на тротуаре перекрыла дорогу и заставила Ольгу врезаться, распластаться и скатиться с капота, а преследовательниц – просто остановиться. Ольга, даже не заметив падения, сразу встала за спиной жирного полисмена, ища в его объемном теле и полномочиях защиты.

– Ну?! – гаркнуло тело в сторону погони и взялось за висящую на поясе дубину.

 Потом повернулось к Ольге и снова:

 – Ну?! Чё-о?!

– Она сумасшедшая! – визгливый крик из середины сбившейся и тяжело дышащей кучи.

И сразу разноголосица:

– Она на салон красоты напала!

– Она дебош устроила!

– Она там всё разнесла!

 – Она парикмахершу избила!

Полицейское тело снова провернулось к полуфабрикатным красавицам:

– Спокойно, дамы. Разберёмся… Где парикмахерша? Кто?

 – Она там… Лежит…

Опять повернулся к Ольге:

– В салоне красоты была?

Та кивнула.

 – В машину!

И снова обращаясь к женской группе:

 – Какой салон? Где?

Те хором повернулись и руками показали. И в этот момент вконец испуганная Ольга, инстинктивно почувствовав глубину опасности дальнейших разборок – теперь с участием полиции! – снова сорвалась с места и помчалась по проспекту. Через несколько мгновений она услышала за спиной крики, топот и коротко взвывшую сирену. Но она уже не оборачивалась – страшно. Она бежала, и в голове бежали трезвые и остывшие от встречного ветра мысли, которые ясно рисовали воспоминания её злостного хулиганства и перспективу административного – а то и уголовного! – наказания.

Ольга стала (опять же инстинктивно) петлять сначала по проспекту, затем заныривая в переулки и дворы. Она выскочила из одного и ломанулась прямо через дорогу, не успев посмотреть по сторонам. Визг тормозов. Возникновение большой и удивленной от возникшей помехи автомобильной морды. Удар. Падение. Провал…

 Ольга обнаружила себя в раскачиваемом горизонтальном положении. Машина. Полицейская? Но почему тогда лёжа? А это кто? Врач, что ли? «Скорая помощь»? Точно! Ольга попыталась встать. Но доктор, сидящий над ней, ласково и строго прижал её плечи к лежаку.

– Лежите, лежите! Мадам, у вас шок...

И сразу с отработанной (или искренней?) улыбкой, тихо уговаривая и успокаивая, запричитал:

– …Но ничего страшного. Не беспокойтесь. Всего лишь сотрясение мозга. Обычное дело. Хотя и неслабое сотрясение. Вам очень повезло, мадам. Некоторые в таких случаях с жизнью расстаются. А у вас – ерунда! Сейчас приедем в больницу. Полежите там. Отдохнёте от суеты. Подлечитесь. Поправитесь. Станете как новая…

Ольга закрыла глаза. Больница – это всё-таки не тюрьма.  

 

 

12

 

Кустами уходили беглецы подальше от митинговой охраняемой массовки. Они собственно и не уходили – они уползали, по крайней мере, поначалу. Но наконец, наступило облегчение свободным от полиции пространством. Рома с Гогой смогли выпрямиться, хоть и продолжая прятаться за деревьями. Отчаянная радость свободы улетучивалась по мере роста в головах вопроса «Что делать?». Причём этот основополагающий вопрос всё больше становился фоном, на котором яснел яркостью и сиюминутной остротой вопрос «Куда идти-то?». Осмотрели себя, и возник новый вопрос: «Как?!». Они оба здорово вывозились, ползая по пересеченной местности. Отряхивание не помогло – грязь это вам не пыль. Гога тут в тему подумал, что последние революционные события пока только в грязь его ввергают, независимо от организационной природы этих событий. Ему нестерпимо захотелось принять ванну дома, освежиться, переодеться, отдохнуть в любимом кресле, посмотреть глупости по телевизору, потом лечь спать, проснуться утром и заняться той же милой дешёвой бессмыслицей, в которой так было хорошо до сих пор. Его мечтательный кайф сломал Ромуальд:

– Не так всё плохо… Вперёд, в магазин одежды!

И впрямь – нет худа без добра… Деньги-то для приобретения одежды не нужны теперь. Нет их, денег-то! Беглецы проскользнули, словно тени, в тяжёлые двери первого же бутика. Их никто не встречал искусственной улыбкой, не приставал с предложением помощи, бутик, вообще, мало был похож на себя прежнего – пафосного, отчего Рома заметно растерялся. Зато Гога – наоборот – решительно взялся за руководство:

– Эй! Продавец! Э-гей!.. Кто-нибудь…

– Чего надо? – из-за кучи наваленных тряпок высунулась морда… хотелось бы вежливо сказать «лицо», но морда лицом не бывает!.. бесполого и вневозрастного говорящего существа. – Чё орешь?

– Нам бы переодеться поприличнее… Почище.

К собственному удивлению Гога злостью развеселился от встретившего их хамства.

– Надо, так переодевайтесь…

Магазинное существо, наоборот, подобрело и сбросило к их ногам перевязанный пеньковой бечёвкой тюк тряпок. Только после этого парни посмотрели по сторонам: ничего не то что «от кутюр», но и даже «прет-а-порте» на вешалках не висело.

– А куда всё нормальное подевалось-то?

– Чего-о? – скривилась морда. – Чё те не нравится? Вот – нормальное! Нормальнее не бывает…

И существо скинуло с прилавка еще один такой же тюк тряпок.

Выйдя на улицу переодетые каторжане обнаружили, что они полностью в новом модном тренде: в надетых на тельняшки ватниках, своей стеганой сутью смотревшихся не хуже прошлых пуховиков, разве что цветом не таких веселых (а что веселиться-то? Дело делать надо!), в обутых поверх кед, блестящих, как лаковые штиблеты, галошах, на которые водопадом художественно-небрежно спадали синтетические штаны сине-буро-зелёного цвета. Фланирующие по проспекту свободные от денег граждане были наряжены примерно так же и выглядели при этом совершенно органично – если не со спокойствием, то с явным пофигизмом в глазах. Первоначальный дискомфорт, связанный с переодеванием, и жалость к своей прошлой одежде, принесённой в жертву политической целесообразности, быстро улетучились. Новые товарищи по борьбе двинулись вдоль улицы, не переставая по привычке – свежей, но уже прочной! – озираться по сторонам.

– Успокойся! – заявил Рома. – У тебя вид, как у объявленного в розыск…

Но взглянув повнимательнее в Гогины глаза, он осёкся, увидев, что тот на него смотрит так же – с беспокойным осуждением. Добавил, уже сам себя уговаривая:

– Надо успокоиться…

– Надо выпить! – объявил трезвую мысль Гога.

Стали озираться по другому поводу – искать забегаловку. Нашли – «Капкан», конечно же. В него и попали.

Там стоял ядовитый дым и пьяный гул, которые по ощущениям не могли существовать один без другого.  Присесть за столик было невозможно. Получалось только привстать – столы теперь были в рост, очевидно, для «оптимизации» полезной площади, когда возле шестиугольной столешницы шестеро алкашей стоя и размещались со своими кружками, стаканами и закусками. Некоторые парами стояли вдоль стены, разместив выпивку на узком парапете, протянутом по периметру помещения с малыми промежутками на двери и окна. Аншлаг был в «Капкане». Рома и Гога, работая всеми корпусами, протиснулись внутрь к раздаче. За прилавком… Ну не барной же стойкой называть здесь кустарное сооружение, на которое выставляют, словно вываливают, разлитый алкоголь! За прилавком стояла буфетчица… Вернее Буфетчица – с большой буквы! Бывалая крупная и бесформенная тётка со старым шиньоном и уверенным взглядом, в котором одновременно сквозило пренебрежение и тосковала жалость к «этим уродам непутёвым, пропивающим жизнь в этом шалмане». Два свежих урода в растерянности смотрели в прейскурант.  Сверкнув фиксатым ртом, Буфетчица споро объявила:

– Чего там смотреть… Так скажите: портвейна или водки?

Рома растерялся гораздо раньше этого вопроса, поэтому ещё на подходе-подлазе к раздаче он уже не думал о джин-тонике, коньяке и прочих нелепостях, он думал просто об алкоголе, и вопрос заставил его только вникнуть в преимущества одной разновидности пойла перед другой. Портвейн можно пить без закуски, а водку надо хотя бы запить. Он спросил у Гоги утвердительным тоном:

– Портвейна?

И подтвердил Буфетчице, готовой к любому из двух решений:

– Портвейна!

И только они прямо тут же с отвращением проглотили содержимое двух граненых и не слишком чистых стаканов, как со звоном, громом и скрежетом разверзлась подсобка за спиной Буфетчицы, которая, ничуть не испугавшись, привыкшая и готовая ко всяким происшествиям, сразу же ринулась в свои запретные для других владения. Через секунду раздался ее громкий мат, сухие тяжёлые хлопки – такие, как по спине с размаху, и в дверь из подсобки, согнувшись и убегая от разъярённой тётки, выскочил некий растерянный мужичонка. Он заметался в замкнутом пространстве, упёрся в прилавок и, пряча голову от тумаков Буфетчицы, стал проворно и неуклюже от неё отмахиваться:

– Да пошла ты, ведьма!..

Гога сразу его узнал и невольно взглянул на Рому. Тот тоже узнал – мужичонкой был основной люмпен из автомагазина. Он, как это принято писать в протоколах, «не справился с управлением автомобилем «Порше» и совершил наезд на внешнюю стену предприятия общепита «Капкан», пробил данную стену и совершил последующий въезд в подсобное помещение данного предприятия общепита». Надо бы радоваться в их положении вражеской неприятности, но неожиданность и скандальный звук происшествия притупили все прошлые переживания – не до них. Тем более что ближайшие пьяницы тоже замолчали в своих разговорах и даже забыли о напитках. Всем стало интересно. Горе-водитель меж тем словно бы просочился сквозь объем Буфетчицы, и та доставала его снова уже в разгромленной подсобке. Самые любопытные посетители в жажде развлечения ринулись туда, неуважительно, ногами преодолевая прилавок и увлекая в толпу не выдохнувших ещё как следует после портвейна беглых каторжников.

Жёлтый до аварии Порш разноцветием опрокинутых на себя, разбитых и разлитых бутылок и банок, смрадом выпущенной из них маринованной и спиртной отравы напоминал карнавальный экипаж. Буфетчица, теснившая  люмпена, стала загребать с капота и крыши жидкие ошмётки и шлёпать в него. Через несколько секунд тот стал клоуном. Злым и жалким. Когда в него полетела всякая дрянь уже ото всех собравшихся, он увидел знакомые лица, и глаза его вспыхнули надеждой.

– Братцы, спасайте!

Расходившаяся в безобразии и свинстве публика обратила внимание на Гогу с Ромой по типу «Ах! Так он не один! Ату и этих тоже!..» В товарищей по несчастью полетели кулаки, брызги расквашенных помидоров и вонючей жижи. Люмпен сумел влезть в открытую дверцу машины и запустить мотор. Он резко газанул, и взрёв движка заставил атакующих отпрянуть. Друзья воспользовались и чуть ли не вместе сразу влетели в другую дверцу. Порш задней передачей сорвался с места.  

Развернувшись прямо на тротуаре «карнавальная» машина с визгливой пробуксовкой, облагороженной басовитым рыком мотора, вырвалась на проспект. От неожиданно выскочившей из кустов пестроты мирно и мерно ехавшие по дороге машины начали резко тормозить, выруливать друг от друга, сталкиваться с консервно-стеклянным звуком, бешено сигналить и даже материться… Матерились, конечно, водители пострадавших машин, но со стороны казалось, что от боли и ужаса аварий матерились сами машины. Впрочем, беглецам было уже до фонаря… вернее, до фары. Освещала дорогу всего одна – та, которая не пострадала от неаккуратного въезда в кабак.

Понемногу начали успокаиваться. Стали переглядываться. Пассажиры обратили внимание, что Порш хоть и летит, но дергается и виляет, распугивая окружающих. Сидящий рядом с водителем Рома со злобой заметил:

– Что, права купил, а ездить не купил? Урод! Ты потому и в «Капкан» попал… Зачем тебе такая машина? Ты уже её угробил…

Люмпен, всё-таки, на урода не походил – он, скорее, был неряхой и грязнулей, но внимание обратил на другое:

– Что значит купил?

– А то… Права у тебя есть?

– А как же?! У меня теперь много прав…

– Вот-ий-вот! – дёрнулся в портвейной икоте Рома. – Что у тебя права, заслуженные что ли?!

– А какие же?! – возопил люмпен и одновременно резко повернулся в сторону пассажира. – Я чё, ничего не заслужил?! Ты чё, гнида?! Я, в натуре, заслуженный человек – столько лет терпеть!

И начинающий водила в ярости вывернулся, чтобы руками добраться до Роминой морды, схватился за грязные волосы, тот тоже проявил бойцовскую активность и вцепился в шею противника. Начали пыхтеть в усилии. Люмпен изгибался всем телом – ему мешал руль. Наконец, он выпрямился, словно гимнаст, упираясь ногами в пол – в педали… Вернее, в одну – ту, на которой стояла нога – в газ. Машина рванула, мгновенно прибавляя скорость, и без того немаленькую.

Начавший уже страдать сзади в тесноте Гога гаркнул призыв к успокоению и вниманию водителя на дорогу, но от его окрика оба спорщика с гневным недоумением на грязных лицах повернулись назад к нему. Гога, словно отмахиваясь, вернул взгляд люмпена куда надо, но было уже поздно… Снова консервно-стеклянный звук, только теперь умягченный изнутри отличной герметизацией салона и больно осязаемый телесно.

Врезались. Куда? Вернее, во что? Кто бы мог подумать – в огромный грузовик. А если точнее, то въехали под самосвал, который от удара осыпал разбитый Порш старыми купюрами, предназначенными в топку.

Любая спортивная машина похожа на утюг, но Порш, потерявший линии капота, лобовухи и крыши, стал теперь напоминать клин, загнанный в задницу большой машине.

Тишина стояла недолго. Очень скоро Гога сквозь вату беспамятства стал слышать голоса и скрежет. Затем почувствовал хватку и полёт. Он на руках спасателей медленно вылетал через развёрнутый ими зад машины. Приземлился.

– Живой… И даже в сознании…

Гога снова полетел. Теперь уже на носилках. Приземлился в салоне «Скорой помощи».

– А те двое? – снова голоса, но уже четче.

– Фарш…

Гогу, получившего обезболивающий укол, наркотик в отсутствие серьезной боли растащил на философский лад. «Как символично… – думал он. – Насмерть разбились о деньги…» И действительно – оба погибли в той машине, которая заставила их познакомиться и стала для них роковой. И если раньше, когда их пути не пересекались, они друг друга вроде как не ненавидели, то теперь в этой ненависти они вместе и погибли: один, босяк, наконец-то обрёл перед смертью кучу денег, а второго целая куча привычных, но теперь бесполезных денег проводила в последний путь.

 

13

 

Больница – это безделье, это вынужденная любовь к своей болячке, это вход в курс дела во многих, если не во всех телесериалах, это вынужденные  разговоры обо всём с соседями по палате, а если палата одноместная – то пусть только с соседями по отделению на выбор и нечасто, но всё равно обязательные во время общих процедур. И главное – то, что больница – это скука… Даже тоска! Если скука затянется. А бывает, что тоска наступает сразу. Это когда человек… в смысле пациент, больной, не подготовился к больничной лёжке.

Последышев был не готов. Но он даже не затосковал, он сразу стал бояться. Он же беглец! Гога был уверен, что его ищут, и очень скоро найдут. Найдут – посадят. Надолго уже! А что делать беглецу? Бежать снова! Бежать дальше… Куда?! Домой нельзя  – там засада. Впрочем, почему засада? Он же не уголовник… А вдруг уже уголовник?! Чёрт знает, ведь, что происходит! Или произошло уже? Не-ет, происходит ещё, не закончилось, началось только. Деньги они отменили!.. А вместо них что?! А без них как?! Законы менять надо… И не только юридические – человеческие законы!.. Да что там! Традиции, образ жизни менять придется… А как? Это же тысячелетия псу по хвост. Ребята неадекватны, это ясно… А вдруг у них теория какая-то есть бронебойная? Они же должны были как-то ПОсчитать и ПРОсчитать всё… И, кстати, не факт, что ему, Гоге Последышеву, от этого хуже будет. У него-то денег в том понимании, в каком деньги можно называть деньгами, никогда не было. Мало того, и не предвиделось! Он всегда страдал от их недостатка для покупки того, дорогого, пусть даже ненужного, но важного для самооценки, что покупали другие, более счастливые люди. Гога таким всегда завидовал. Причем всем – и тем, кто был рядом, и тем, кого он совсем не знал лично, но знал о том, что они – суки такие! – есть, и Гога им как бедняк (в их представлениях) ничуть не интересен. А теперь… Вона, люмпен-то хоть и погиб, но как! На Порше разбился… Доступен ему стал Порш потому что… Значит надо как-то это новое устройство жизни приспосабливать… В смысле, к нему приспосабливаться… А если эти ребята-революционеры только власти хотят? Возьмут… Взяли уже?! И опять всё по-старому… Тем более, надо к ним приспосабливаться…

Размышляя таким образом, получивший в аварии сотрясение мозга Гога, глядя себе под ноги, прогуливался по больничной территории. Присаживался на скамейки, вставал и опять прогуливался.

– Гога! – зов заставил его очнуться от мыслей.

Он начал озираться туда-сюда и даже вниз-вверх. Увидел: в окне женской половины его отделения на него смотрела Ольга.

– Гога! – ещё раз крикнула она, словно подтверждая саму себя, и сразу же с болезненной гримасой приложила руку ко лбу.

У Последышева задранная голова тоже напомнила о своем сотрясении, он опустил её и тоже взялся ладонью за лоб.

– Я сейчас спущусь, – услышал он через секунду.

Ольга выглядела отвратительно. Слава богу, Гога вспомнил, что он тоже – не подарок, и поэтому отреагировал без брезгливости. Они оба были жалки в старых больничных даже не пижамах, а халатах, застиранных, выцветших и словно простреленных в разных, слава богу, приличных местах. Чтобы не созерцать это обоюдное убожество во всей его длине, сразу без предисловий присели на лавочку. И прежде, чем кто-то из них первым заговорил, Последышев обратил внимание на других больных, фланировавших по дорожкам больничного парка. Они все были такими же убогими в своих одеждах, как и Гога с Ольгой. Вроде бы не инфекционное отделение было ближайшим, а неврологическое, но никого из больных в приличной домашней одежде не было – ни в спортивных костюмах, ни в свитерах с джинсами, ни даже в трико. Все ходили в таких же старых махровых халатах невзрачных от рождения цветов, и создавалось впечатление, что болезненные взгляды на лицах людей были не только от где-то расшатанных нервов, но и от расшатываемых здешней типовой больничной одеждой тоже. А ещё сам собой вставал вопрос, где они в больничном хозяйстве столько старых халатов-то взяли? Откуда?! Будто бы на швейной фабрике, сшив, специально их потом для больницы готовили, приводя в полную негодность.

– Ты чего здесь? – Ольга спросила первой.

– В аварию попал… Сотрясение мозга.

– И я… И у меня! – Ольга голосом изумилась так, что Гога невольно посмотрел ей в лицо.

Ольга с распахнутым глазами продолжала:

– Я уже два дня здесь… Представляешь?! А ты, наверное, приходил… искал меня, звонил? А я здесь… И позвонить не могу… М-м-м… Телефон где-то забыла… Или потеряла… Наверное, когда под машину попала… Представляешь?.. Я же не помнила ничего… Даже как меня сбили… На перекрёстке… Я шла по переходу, а он… Представляешь?..

Ольга начала привычно по-женски щебетать-тарахтеть, и Гога поймал себя на том, что слушает её треп с удовольствием. И не в любви дело, нет… Просто любая словесная бессмыслица в это момент была самой лучшей терапией для его разболтанных за последние дни нервов, когда любые сказанные слова всегда имели жестокий в своей мощи смысл, трудный для усвоения – никаких нервов сразу не хватало. Всё время приходилось смысл догонять. Теперь в словах смысла не было вообще никакого. Отдых… Хорошо… Хоть ненадолго.

– Гога, что происходит?

Этот неожиданно родившийся из словесной  жижи вопрос первым делом заставил Последышева подумать, что действительно ненадолго. И опять:

– Гога! Я ничего не понимаю…

Он снова посмотрел прямо в глаза Ольги. Те были всё так же распахнуты, но теперь полные слёз.

– Гога! Я боюсь…

Гога и сам боялся, но не станет же он в этом признаваться. И это простое житейское обстоятельство в отношениях между мужчиной и женщиной сыграло свою обычную – простую опять же! – роль и словно разбудило его. Он резко подумал, что может у Ольги спрятаться и обдумать… Впрочем, боясь честно самому себе признаться, про «обдумать» – это только для собственных мысленных приличий, когда стыдно считать себя трусом. «Спрятаться»… Схорониться даже – вот главное, что пришло ему в голову. Но вести себя надо было аккуратно, чтобы Ольга сразу не догадалась о его малодушии в страхе, о его неспособности справиться со своим страхом. А там, глядишь, она ещё как-нибудь пригодится – в магазин сходить, то да сё… И Гога со смыслом в нервной дрожи (невралгия – куда денешься?) взял её руку.

– Давай сбежим отсюда! К тебе…

Он чуть было не ляпнул «ко мне нельзя», но вовремя в своем надрыве остановился. Даже сухо сглотнул, что было как нельзя кстати – Ольга расценила его невроз как любовное волнение. Забыла мгновенно о страхе и недоумении, но помнила – по-женски! – о своем внешнем виде.

– Давай… Но у меня одежды нет… И у тебя… Как быть?

Она уже шептала, тянулась к нему и даже прикрывала призывно глаза, ожидая поцелуя. Гога ответил на призыв. Цинично ответил. Он не думал о ней – он думал о себе. О своём спасении. О тишине и покое. С ней, так с ней… Других-то вариантов не было.

 

14

 

Леонид Коробов разлепил глаза и увидел над собой незнакомое приветливое лицо.

 – Просыпайтесь, Леонид. Как вы себя чувствуете? Хорошо? Вот и славно. Ну вы и поспа-ать, батенька…

Человек подал руку и помог Леониду подняться и сесть на кровати.

 – Ну-у, – протянул человек, излучая позитив. – Давайте знакомиться. Я ваш лечащий врач. Зовите меня «господин доктор».

Коробов только теперь разглядел белый халат на человеке. На нагрудном кармане халата так и было вышито черной ниткой: «Господин доктор». Из кармана торчала шариковая ручка, какую Леонид помнил из детства – в школе такой писал, и очки, какие надевают на переносицу, когда пишут или читают. Доктор был моложав, гладко выбрит, ненавязчиво – чуть-чуть – демонстрировал изо рта хорошую металлокерамику, а со щёк – искусственный загар из солярия. Присмотревшись ещё внимательнее, Коробов даже уловил запах не самого дорогого, но вполне приличного одеколона. Рядом с сидящим на приставленном стуле доктором стояла девушка. Тоже в белом халате, на котором было написано…

– Да, батенька, познакомьтесь – это ваша госпожа медсестра…

Это и было написано. Коробов вгляделся – девушка была бесстрастна и пахла дежурной шанелью. Она держала в скрещенных руках белые листы бумаги, прижатые никелированной скобой к пластине формата А4.

Начиная смутно понимать, что произошло что-то неожиданно ужасное, Коробов снова перевел взгляд на доктора и попытался всмотреться в его глаза. Очень быстро ему пришлось взгляд… даже не отвести – уронить в пол. Глаза у доктора были не просто холодные, а – ледяные, они не просто смотрели, не мигая, они – пронизывали. Коробов вспомнил и понял, что он на непредсказуемой родине. Что он – Коробкин, и он – в коробке, называемой психиатрической больницей. Психушкой… Дуркой, если точнее.

– Доктор…

– Господин доктор!

– Простите… Господин доктор, что происходит?

– С вами?

– Да. С-с н-нами…

– Ну-у… – снова протянул док… господин доктор. – С нами-то всё нормально. Со всеми всё нормально. А вот у вас, батенька, есть ма-аленькая проблемка. Поэтому вы здесь. Мы вам поможем её решить…

– А мы – это кто, док… господин доктор?

– Ну-у, это все мы: я, госпожа медсестра, всё наше здравоохранение, вся наша страна, в конце концов! Вы поймите, Леонид… Вам свой психоз в одиночку не преодолеть.

– А какой психоз?

Господин доктор сразу же словно завёлся. Как двигатель – он даже заурчал от удовольствия. Видно было, что он свое дело любит. Он – исследователь… Творец даже.

– Скажите, Леонид, зачем вы были в полиции?

Коробкин вспомнил всё, что с ним произошло. Он даже вскинулся так, что психиатру пришлось немного успокоить руками его порыв.

– Понимаете, доктор…

– Госпо…

Коробкин махнул рукой и отверг замечание как несущественное.

– Я пишу заявление. Я вижу, что я пишу. Подаю заявление, а когда он… полицейский его берет, то там ничего нет.

– А о чём заявление?

– О краже! У меня деньги украли… То ли в аэропорту… в каком-то… или при взлёте, или при посадке? А то ли в самолёте? Доктор! Это какое-то наваждение…

– Да что ж вы так разволновались-то, батенька? – уловив свой психиатрический «конёк», оживился доктор и подал знак медсестре, которая сразу же быстрой модельной походкой вышла из палаты и почти сразу вернулась, передала что-то психиатру, и тот сразу уверенно в профессиональном спокойствии сделался мягче, – Успокойтесь, Леонид.

Психиатр плавными движениями рук и холодной улыбкой на лице усадил пациента обратно на кровать, с видом дарителя вручил ему одну бусинку драже аминазина, показал рукой – под язык, мол, покивал головой – витаминка, дескать, и ласково затем спросил:

– А что такое деньги, которые у вас украли?

Коробкин в искреннем немом недоумении резко заткнулся и прекратил трясти руками. Он даже сказал «У-ф-ф» и посмотрел в потолок. Ответил издевательским тоном, мол, нечего меня здесь дураком представлять:

– Это всеобщий эквивалент, если вас определение интересует…

 Доктор:

– Эквивалент чего?

– Жизни! Мать вашу!

И как только Коробкин, снова вскочив, это со злостью произнес, то сразу же почувствовал и осознал трезвым умом полную нелепицу своей нервной суеты, захотел быть – и стал! – добрым и мягким не только душевно, но и физически в буквальном смысле – Леонид растёкся по больничной постели, как кисель.

 

15

 

Гога совершенно справедливо рассудил, что тянуть с побегом нельзя, ведь если ещё не появились надзиратели у дверей палаты, то должны появиться не то что скоро, а с минуты на минуту! Палаты, палаты … какой, к чертям, палаты?! – палат – обеих! – у Ольги-то после подробного рассказа дела оказались такие же – беглые. Но, как сказано выше, вариантов не было – она, по крайней мере, хоть не осуждена ещё. А в революционной суматохе она нигде и не числится как беглянка, так что… Да что там оправдываться и аргументы сочинять?.. Гоге было ещё и страшно! Одному… А тут, какой-никакой, а вариант… В любом случае сваливать надо, и это понятно безо всяких оправданий.  От мусорщиков-то бежал с их отъявленным врагом – Ромуальдом Энгельгардовичем! За одно такое имя расстреливать можно… Ромуальда, конечно! Если бы жив был… А Гогу сажать! Как пособника и приспешника… А вдруг тоже стрелять?! Короче, валить надо! С Ольгой.

Так и сделали, пока не призвали к медицинской обязаловке и не хватились обоих, благо режим не тюремный (пока?! – тьфу-тьфу-тьфу).

– А одежда как? – опять спросила Ольга, чем сразу ввела Последышева в раздражение – ему до сих пор хорошо было, когда кто-то говорил ему что и как надо делать. На работе – старший менеджер, в побеге – Рома… Но теперь ни менеджеров никаких, ни ром нет, и он за главного. Становилось ещё страшнее. Думать с непривычки всегда страшно. А вдруг придумать не получится?! Или придумаешь да неправильно?! Почувствовать себя виноватым в собственной несостоятельности – это пугало больше, чем губительность для себя чьего-то чужого решения, словно бы от чужой глупости пропадать легче. А тут выйдет, что не просто труп, а труп, потому что дурак. Но Гога же не дурак, он же – Георгий Георгиевич. И он взял себя в руки, суровым и твердым голосом ответил:

– В ближайшем магазине возьмём… За мной!

Они к удивлению не обнаружили забора, какой должен быть (и был всегда!) у каждого обособленного учреждения в этой стране. Просто шли-шли лесопарком и вдруг вышли на проспект. Ближайшим встреченным магазином оказался… Ну конечно же, тот самый, в котором Гога уже переодевался с Ромой.

Существо в шиньоне ничуть не удивилось рваным больничным халатам на посетителях. Вероятно предлагая людям всякое тряпьё, привыкаешь к нему на ком-то и перестаёшь замечать любое другое тряпьё. А может и наоборот – когда все в тряпье, то уже всё равно, что за тряпьё ты им предлагаешь. Как бы то ни было, но существо Гогу не узнало. Скинуло очередной тюк молча. Могло бы и не скидывать – кругом валялись уже тряпки для всех сезонов, весьма однообразные, только одни набитые ватой, а другие – нет. Надо думать, что от посетителей в магазине отбоя не было – рылись – на халяву ведь, бутик опять же. В самом углу (уж не затем ли, чтоб не мешать?) возилось в куче некто, повёрнутое к центру задом. Оно периодически, матерясь, разгибалось, отчего в канаву на заднице влезала юбка. Оно поочерёдно поднимало то одну руку с тряпкой, то другую, поворачивало голову то в одну сторону, то в другую, сухо плевало от досады, бросало тряпки обратно в кучу и снова наклонялось к ней – выбирало, в общем.

Ольга от ассортимента пришла в ужас. Но он сразу прошел, когда она увидела себя в зеркале (были, были зеркала-то – магазин одежды всё-таки). В боевом больничном халате она смотрелась в любом случае хуже, чем предполагал здешний ассортимент. Через секунду Ольга так же, как и Оно, встала в позу капризной модницы. Гога по-мужски был непритязателен.  

Переодетые беглецы под ручку вышли на улицу – Гога думал о конспирации, Ольга – наоборот – как только он взял её под руку, думать вообще перестала. Зацепилась за мужчину – пусть тащит. Направляй только. Она и направила так, что они почему-то двинулись прямо по проспекту, не торопясь, словно прогуливаясь. Последышев задёргался было, но резко подумал и уже не возражал – парочка на променаде.

Через сотню метров они вышли на обособленно замощённый пятак перед входом в ювелирный магазин. Вернее, бывший ювелирный магазин. Теперь вывеска у входа, выполненная в традициях аскетизма, утверждала, что здесь находится «Государственное учреждение по распределению изделий из редких металлов и камней». На кустарно вклеенной в вывеску бумажке ручкой было выведено замечание, что распределение «справедливое». Из дверей вышла пара – мужчина и женщина, лицо мужчины было удовлетворённым, лицо женщины – счастливым. Пути двух пар пересеклись, и счастливая женщина, остановившись и пропуская Гогу с Ольгой (и не глядя на них!), в нетерпении стала цеплять в уши простенькие серёжки. Она скороговоркой бормотала:

– Наконец-то… Я так хотела… А потом выпиши кулончик… Тот… Помнишь… Когда твой график снова?..

– Через полгода. Я же говорил, – удовлетворённый мужчина попробовал сделать недовольное женской суетой лицо. У него не получилось. Он был доволен тем, что угодил ей и не особенно старался показывать брутальное безразличие.

Беглецы остановились и с невольным интересом смотрели на пару. Те двое обратили внимание на них только после внезапных (что поделаешь – женщина есть женщина!) слов Ольги:

– Вы извините меня, но вам бы больше подошли не кольца, а висюльки…

– Что значит больше подошли?

Опередивший спутницу вопросом мужчина выглядел и спрашивал солидно. Он после удовлетворённой расслабухи словно бы подобрался, напрягся, выпрямился и стал выше ростом. Весь новый вид сразу выдавал в нём ответственного человека, который по долгу службы не понимает абстрактных вещей. Он как бы говорил своим выражением ответственного лица: «Не усложняйте, гражданка!»

– Ну-у… У вашей ж-же… спутницы лицо округлое, и ей что-то вытянутое надо в ушах.

– С чего это вы взяли? – максимальная строгость, как на совещании.

– Ш-што я взяла? – от растерянности, а больше – от сурового вида ответственного мужчины, Ольга уже пожалела, что влезла (в такой-то момент – побег, ведь!).

– С чего вы взяли, что мы можем взять что-то не по регламенту?

– Кто взя-взял?.. Что взя-взять?..

– Извините мою жену, – от остроты испуга встрял теперь Гога. – Она ещё не привыкла. 

– К чему не привыкла? – продолжал допрос искренний и вельможный, а потому дотошный, важный человек.

Гога мгновенно сообразил и сопоставил – понял, что тот думает не так, как они с Ольгой. Теперь все думают не так! Ни его, ни, тем более, Ольгино замечание непонятны этим людям. Те действительно уже посматривали на них с подозрением, но не с разоблачительным, а, ввиду искренности недоумения, с сочувственным. И тут снова горячо заговорила Ольга, очевидно пытаясь теперь помочь Гоге, как он ей только что:

– Понимаете! Драгоценный металл не может быть красив сам по себе. Некоторым людям вообще кроме серебра ничего подходит. Вот ваша ж-ж… спутница – как раз такой случай. Ей белый металл нужен… Ну если не серебро, то платина.

– Что значит драгоценный? – опять недоумение. – Может, редкий? Вы это хотите сказать?

Мужчина, окончательно созревший в подозрениях, нырнул рукой во внутренний карман своего полувоенного френча, вынул свисток и, воткнув его в рот, резко и пронзительно засвистел. Гога с Ольгой даже сморщились от боли в ушах. Гоге сразу вспомнилась сирена на мусорозаводе.

 

16

 

Прийти в себя Последышев смог, услышав марш духового оркестра, который сначала плохо, а потом, когда пронзительная трель тревожного свистка всё же стихла, отчётливо стал слышен. Гога, распрямляясь, коснулся плеча Ольги, сидящей на корточках в караульной позе с зажатыми ладонями ушами. Он мгновенно ощутил в сердце невероятную жалость к ней и ненависть к самому себе за то, что он – мужчина – не может обеспечить ей покой и счастье, а она поэтому вынуждена сидеть, сморщившись от душевной и физической боли. Ещё большая ненависть прошерстила его нутро – ненависть к этому основному деятелю новой реальности, который запросто может их в чём угодно заподозрить и обвинить, а потом сразу же по своему усмотрению призвать на помощь приданные ему (точнее, присвоенные им!) силы правопорядка. Нового правопорядка, к которому Гога с Ольгой не то что не привыкли – они его ещё не поняли даже. А эти силы, тем временем, по свистку уже стояли над душами нарушителей. У них – у сил – на правых рукавах даже синие повязки были с отбитыми нитрокраской через трафарет буквами: ЛДП. Но крупные буквы аббревиатуры были не одни – они  располагались на повязке лесенкой, и, всмотревшись, Гога увидел их расшифровку мелким шрифтом: Лучший Друг Полиции.

Звуки нового, незнакомого, красивого марша привлекли внимание всех: и элдэпешников, и основного в группе лиц мужчину, и его женщину, и Гогу с распрямившейся в интересе к новым звукам Ольгой.

По проспекту, по его проезжей части, освободившейся от машин и всё больше заполнявшейся – откуда только взялись и где до этого были?! – тракторами и танками, парадным строем двигалась колонна людей с торжественными и строгими лицами. Перед оркестром красивым ровным шагом шел дирижёр, наряженный в сверкающую медальками и значками форму, и ритмично – вверх-вниз – отмахивал ритм и темп жезлом с кисточками. Следом за оркестром, в первой колонне, в её центре вышагивал одетый в строгую чёрную кожу Георгий Георгиевич. Гога успел подумать перед испугом, что тот опять ритуально водит заблуждающихся по разным идеологическим мероприятиям. Впрочем, успел ещё он подумать, стройность рядов и одухотворённые лица марширующих принадлежат, скорее всего, уже единомышленникам Георгия Георгиевича. После этих мыслей Гога испугался, что вождь его увидит. Гога засуетился, начал топтаться и отворачиваться, благо никто в их сложившейся группе на него уже внимания не обращал. А основной человек невероятно просиял лицом и даже прослезился от звуков маршевой музыки, исполняемой – надо отдать должное – превосходно и по слаженности, и по звучанию отлично настроенных инструментов.  

Он даже трубно высморкался в подобный простыне белый платок, который неизвестно как умещался в кармане его брюк… Да-да – брюк! Штаны – это на Гоге были… Да, ещё на элдэпэшниках – тоже не бог весть какой важности публика. Протрубив и отдышавшись, важняк стал со слезой в срывающемся голосе, всхлипывая, как раненый в душу, призывать к себе внимание колонн:

– Э-эй! Братцы-ы! Э-эй…

Его услышали или, скорее, узрели… Обратили внимание… Стали заученно улыбаться и подталкивать друг друга. Наконец, когда первая шеренга поравнялась с группой лиц у точки распределения редких металлов и камней, сигнал дошел до Георгия Георгиевича, и он, дав команду сомкнуть ряд плечо к плечу, вытрусил из шеренги-колонны в сторону призыва соратника по борьбе с денежными знаками.

Гога понял, что всё пропало… Опять!

– Батюшки светы! – воскликнул подошедший лидер.

Важняк продолжал слезиться и даже внимания не обратил, что восклицание относится не к нему. Он стоял и молитвенно впитывал образ живой иконы – Георгия Георгиевича, снизошедшего до его бренности и никчёмности – святой человек, воистину вождь, всех соратников помнит и по именам знает! Но вождь вернул на землю – дело делать:

– Как же вы это, уважаемый, этого проходимца-отщепенца-лишенца поймали?! Вот уж спасибо, так спасибо… Услужил, так услужил…

Основной до этого момента мужчина стал приходить в себя после первобытного идеологического восторга:

– Так это… Георгий Георгиевич… Заговаривается он… И она…

– Кто она?

– Ну вот же… С ним она… Чушь какую-то про дра-го-ценные металлы плела… Что это? Непонятно… Нормальным людям.

– Вот то-то и оно, что нормальным непонятно. А потому что эти ненормальные! Так ведь, Последышев? Разве ты нормальный, если от безденежного счастья бегаешь?

– Без… чего? – совершенно искренне не понимая, спросил бывший важняк.

– А вот он знает, без чего! И баба его тоже, наверное? Разве у психа может быть баба – не псих? Элдэпешники, внимание! Этих двоих на обследование… Принудительное! В психушку! Немедленно! А вам, уважаемый, огромное спасибо за бдительность, расторопность, смелость… и-и… многие другие качества, присущие только истинным борцам за справедливое мироустройство…

Георгий Георгиевич начал пропагандистскую тираду, и слушатели наладились терпеливо внимать. Через несколько минут женщина присмиревшего важняка начала давить зевоту, таращить глаза и переминаться с ноги на ногу. Вождь это заметил и не стал тянуть с главным для баб решением:

– Вы, уважаемый, будете поощрены… Можете прямо сейчас вернуться в пункт распределения изделий из редких металлов и камней и выбрать себе… своей даме любую понравившуюся ей вещь. Приказ я издам сразу по прибытии на… базу.

Дама мгновенно проснулась и даже успела пожалеть, что её мужчине удалось повязать всего двух нарушителей. Ну да ладно – и это неплохо, кулончик-то там и заждаться не успел… Какой удачный день!

 

17

 

Итак, беглая влюблённая парочка снова была отдана на милость и профессионализм эскулапов. Профессионализм – это в буквальном смысле, ведь они – врачи – должны были поставить убедительный диагноз здоровым людям и потом от найденной ими болячки этих двух якобы психов ещё и вылечить. Значит из «якобы» надо для начала сделать самых что ни на есть настоящих психов. А уж в этом у медицины есть давние традиции, ведь каждому гражданину страны известно, что так же, как и абсолютно честных, так же и абсолютно здоровых людей не бывает. Важно только вовремя найти болезнь… Как и вину.

Гога, разведённый с Ольгой по разным палатам принудительно-экспертного отделения, снова был облачен в больничный халат, тоже старый, но не такой ветхий, как давешний – травматологический. И псих Последышев понял, что этот факт имеет сугубо практическое значение – очень ветхим халатом проще, к примеру, удавиться, так как его легче вручную располосовать на ленты-веревки. Или с их помощью сбежать с запертого любого, выше первого – в решётках, этажа корпуса дурдома. А так – халат прочный, фланель такая, что только ножом или ножницами резать! Но режуще-колющих предметов у пациентов, понятное дело, нет. Отобрали при поступлении. Один факт Гога особенно отметил – это то, что привезли их в дурку элдэпэшники и сдавали в приёмном покое не врачам, а даже ещё более тупорылым элдэпэшникам (мудрость «С кем поведёшься – того и наберёшься» в действии), даже в белые халаты не одетым. И даже с неприкрытыми повязками «ЛДП» на руках. Последышев, обдумывая этот факт, почувствовал себя Георгием Георгиевичем, когда понял, что дело по излечению психозов поставлено на поток, и уже не обязательно (или даже противопоказано!) медикам дежурить в приёмном покое и принимать «больных».

Жёсткий график пребывания не оставлял обследуемым особого времени на безделье. Даже когда было официальное свободное время, оно не оставалось бесконтрольным со стороны мед… впрочем, какого, к чёрту «мед»! – полицейского персонала, пусть даже и не штатного – элдэпэшного. Телефон у Гоги отобрали. Он подумал было писать письма, не решил ещё только кому, но его и от этого отговорили психи, сославшись на то, что зав. отделением имеет право на цензуру. «Обложили», – с отчаянием и даже обречённостью понял обследуемый Последышев. Его начали тестировать некие психиатры, ему уже даже что-то прописали из лекарств, успокоительных, для придания ему рассудительности, как сказал один из медиков… Наверное, медиков – он, по крайней мере, был в подогнанном по размеру белом халате. «Впрочем, – последовательно размышлял Последышев, – учитывая любовь служивых к извращённому понятию моды, шика и красоты, они – служивые – обязательно бы даже халаты подогнали по себе, чтобы лучше выглядеть даже в простой белой тряпке».

Хорошо хоть прогулки были, хоть и на строго ограниченной территории. В одну такую свежую минуту Гога увидел Леонида Коробова… Хотя… Выглядел тот, как Коробкин. Сидел на лавочке, имел отрешённый от действительности вид, смотрел в одну точку пустыми глазами, безразлично – никак! – реагировал на смявшийся и одновременно распахнутый больничный халат, открывавший линялые синие сатиновые семейные трусы, перебирал голыми, без носков, пальцами ног, выставленных на задники стариковских дешёвых тапок. Гога понял, что тот как раз и смотрит на свои игривые пальцы, а ещё, что слишком уж безразличный вид у Коробова… то есть Коробкина – словно бы нарочито отрешённый.

Не спеша, прогуливаясь, случайно Гога оказался рядом с ним и стал по обыкновению (как ему представлялось) психа тоже рассматривать коробкинские шевелящиеся пальцы на ногах. На мгновение те замерли. «Узнал, стало быть!»  Гога сделал идиотское лицо и повернулся. Леонидовы глаза были так живы и умны, что даже испугали Гогу. Он в мгновение перестал быть идиотом. Глаза показали присесть рядом. Сел. Пальцами руки на голой коленке Коробов (он, он – точно теперь он!) показал, приказал даже, встать и прогуливаться. Встал. Следом тот. Пошли, не спеша, рядом, озираясь на часовых элдэпэшников. Те были спокойны. Одновременно, как по команде, оба приняли опять отрешённый идиотский вид, и Гога даже стал подхихикивать, как полный кретин. Коробов командующими глазами приказал убрать излишнее усердие. Гога показательно малость поумнел. Приготовился слушать. Ему даже полегчало на душе, так как появился новый очевидный лидер в ходе связанных с ним, Гогой, событий. Решительность Коробова и его безупречная конспирация так обрадовали слабенького Гогу, что он снова невольно, только теперь искренне радостно заулыбался. Сейчас ему расскажут, что и как надо делать. Хорошо!

– Ты как здесь оказался? – глядя в землю и почти не открывая рта, спросил Коробов.

– Так ведь… Это… Как его… – запричитал обескураженный Гога, наконец, нашёлся. – Деньги отменили… Они… Это… Вот я и попал.

– Про деньги подробнее… Кто? Как? Зачем?

Леонид успел моментально пожалеть, что задал последний вопрос. Кому он его задаёт?! Психу, который и в нормальной-то жизни был неполноценным. А здесь-то уж!.. Он даже взглянул на Последышева, стараясь придать своему выражению лица как можно более глупое выражение, рассчитанное на наблюдателей, но Гога увидел настолько искреннее и вразумительное недоумение, настолько неидиотский испуг от неясности происходящего, что тут же сам снова стал бояться. Даже затрясся и заблеял:

– Вообще деньги отменили! Нет их теперь! Теперь справедливость всё определяет…

– А кто определяет саму справедливость?! – перебил его Коробов.

– Так это… Как кто? Они и определяют…

– Кто они-то?! – Коробов явственно переходил из категории спокойных пациентов в беспокойные, даже шаг убыстрил.

– Ну как кто? Кто деньги отменил, те и справедливость определяют. Затем и отменяли деньги, чтоб всем владеть…

Коробов остановился и снова посмотрел на Последышева – теперь с уважением.

– Та-ак, а ты-то что же? Против отмены, что ли?

Гога поплыл. Он и сам не знал, за деньги он или против. Быть «за» бессмысленно – денег-то у него никогда не было… Ну по крайней мере, по понятию денег у Коробова… А «против» – тоже благополучие как-то не вырисовывается.

– Хрен знает, – ответил он честно.

– Та-ак. Теперь яснее становится. А я-то думаю, что такое? Ни в ментовке, ни в больничке никто меня не понимает. Да что там – не слышит даже!

Коробов начал сильно горячиться, даже раскраснелся. Забыл про конспирацию. Начал вышагивать туда-сюда поперёк дорожки в парке, как в собственном кабинете, проводя совещание с подчиненными. Гога резко и пронзительно понял, что добром эта горячность не кончится, и интуитивно спросил, какая у Коробова палата. Тот успел ответить до того, как к ним подбежали охранники-санитары и скрутили беспокойного психа, вкололи ему прямо через трусы что-то в зад и увели под руки – по-полицейски! – обратно в здание. Но ещё чуть раньше Гога услышал, что сопротивлявшийся (как положено психу) Коробов, когда его, как эпилептика, держали и зажимали служивые «медики», успел громко шепнуть ему: «Не глотай никаких таблеток!»

 

18

Главврач дурдома был морально готов к авралу, связанному с наплывом пациентов, которые в отличие от привычного «подавляющего большинства граждан» осознавали роковые для них нововведения в экономическом устройстве общества и помешались рассудком от них. Поэтому к переработке по этому поводу относился спокойно, и старую профессиональную  привычку лично знакомиться с историями болезней вновь поступивших психов не бросал. Вот и теперь его привлёк случай с успешным в прошлой жизни человеком. Интуитивно, по жизненному и психиатрическому опыту он понимал, что такие люди – это и есть его главный теперешний контингент. Самый трудный для излечения, вернее, выправления… если ещё точнее – выпрямления  мозгов в нужном направлении! Он нажал кнопку вызова – в кабинет беззвучно, но заметно, чтобы не дай бог не напугать шефа, вошел адъютант-ординатор.

– Меня интересует личность… Если она у него ещё, конечно, осталась… Леонида Коробова. Я хочу на него посмотреть и побеседовать с ним. Подготовьте всё, что нужно: промыв желудка пациенту от принятых транквилизаторов, если уже всосались в кровь и мозг, то допингом его расшевелите, чтоб в адеквате был… Кроме того, презентационную группу санитаров приведите в готовность для сопровождения, пусть они обаянием светятся… И побыстрее! Да! Ещё… Халаты для всех сопровождающих с кремовым оттенком, а не белоснежные, чтобы больного не раздражать. Я жду...

– Как прикажете...

Адъютант-ординатор беззвучно и теперь уже незаметно вышел. Сразу отдал распоряжения в нужное отделение, чтобы помыли-побрили-причесали-одели нужного психа, дабы при виде его главврач в своей утончённости не дай бог не сблевал.

Коробов… Коробкин сидел на мягком полу в смирительной рубашке в комнате с мягкими стенами – внутри эдакого, вывернутого наизнанку объёмного, обтянутого светло-коричневым дерматином матраса, в котором затруднительно разбить себе голову, как ни старайся. Даже шляпки вбитых в стену гвоздей были смягчены ватой и покрыты тем же дерматином. От одного вида этих стен, пола и потолка, напоминавших детский надувной аттракцион, любая душа – даже буйно-психическая – становилась мягче и податливей.

– Освободите его! – приказал главврач.

Коробкина поставили и размотали.

– Ну-с, милейший… Как вы себя чувствуете?

При всей приветливости обращения Коробкин, заставляя себя соображать, понял, что это – суть профессиональный приём, а потому в искренность впадать не собирался. Просто кивнул головой с виноватым видом, больше не буду, дескать.

– Вы понимаете меня? Вы можете отвечать?

Коробкин напрягся ещё больше, выжимая из себя остатки психиатрической успокоительной дури:

– Да, я вас понимаю и могу отвечать, доктор.

– Называйте меня «господин главврач», – указующий перст на бейджик.

– Да, господин главврач… А по имени-отчеству нельзя?

– Ни к чему менять регламент. Итак… Вы, как я понимаю, не можете понять… Ха-ха, понимаю – понять…

Доктор вполне квалифицированно расслаблял напряжённого пациента своим отработанным дружелюбием в лёгкой для восприятия болтовне.

– Что-то вас заставляет тревожиться… Что же?

Коробкин, становясь Коробовым, усмехнулся… Пока беззлобно, скорее, смиренно:

– Как же мне не беспокоиться, док… господин главврач, если меня в дурку…в  психбольницу заперли?!

– Ну-у, это следствие… А причина-то вашего беспокойства в чём? С чего всё началось?

Из сознания Коробова сразу вытеснил Le Corob:

– У меня деньги пропали, когда я из Лондона летел.

Главврач качнул головой от досады:

– Деньги, деньги… Скоро вся больница будет с одними признаками сумасшествия. С одним диагнозом! Присядем…

Он показал ладонью команду «Сесть!» и тут же сам, успокаиваясь, уселся на мат по-турецки.

– Поймите, милейший, постоянные мысли о деньгах, переживания от их потери, от их якобы нехватки – это болезнь, поразившая всю цивилизацию. Её – больную цивилизацию – надо лечить! И я её лечу.

– Бросьте! – неожиданно твёрдо, как при ведении своих прошлых, весьма успешных дел, сказал Le Corob. – Не унижайте себя ерундой, госп… Да что там!.. доктор. Деньги – это власть. Так всегда было! В конце концов, все власти и добиваются, пусть даже неосознанно…

Главврач даже не обратил внимания на подчёркнутую неофициальность обращения и тоже разгорячился, не замечая и напрягшуюся свиту:

– Да?! А у меня – безденежного! – полная власть над вами – денежным! Значит, что-то в вашей сентенции не работает…

– Деньги не работают! – в сердцах воскликнул Le Corob. – Их же нет! Их потому и отменили, чтобы власть удержать. Нашли, так сказать, иной способ её реализации. Но пользуясь властью, вы… или не вы?.. Да и вы тоже!.. будете вести себя так, как и ваши предшественники во власти – вы будете… Да что там!.. вы уже заставляете людей делать то, что вам выгодно. То есть денег нет, а выгода как таковая никуда не делась.

– Но выгода теперь – это справедливость. Стремление к ней, по крайней мере. И тот, кто ближе к ней в своих мыслях и действиях, тот, у кого её больше, тот и будет успешен. Деньги же искажали справедливость! Не было её. У вора, укравшего много денег, прав было больше, чем у честного человека. Это ли была справедливость?!  А теперь она есть…   

– А кто её определяет?! Справедливость-то?! Вы?! И, главное, как?! У вас что, есть какие-то критерии справедливости, с которыми все могут согласиться?

– Все не могут быть одновременно согласны, люди же разные!

– Да-а?! – Le Corob осмелел – обнаглел даже, и в пылу поиска истины в мироздании  стал скатываться к базарной стилистике – он всё больше возвращался к себе как Коробову… Пока как Коробову, но всё явственнее просматривался уже и Коробкин. – И как же быть с несогласными? Какой у вас план?

Главврач после этих вопросов заметно, может быть даже показательно – психиатр ведь! – успокоился и слегка задумался. Надел на лицо маску философской мудрости и, глядя на небо в зарешёченном окне, произнёс:

– Несогласные – это наша боль! Они ведь и не согласны-то только потому, что не до конца понимают всю полноту и мощь людского стремления к справедливости. И ведь если они не понимают, значит это мы плохо им объяснили… Но я не собираюсь посыпать голову пеплом! Безусловно, есть и злонамеренные враги, которые теряют свою выгоду в новом устройстве общества и государства. Выявить врагов, отделить их от заблудших граждан – вот наша задача минимум…

– А максимум? – съехидничал уже Коробкин с соответствующим выражением лица.

– Максимум – это справедливость для всех! 

– Вы кто – господь бог?!

В  этом вопросе, несмотря на накал страсти в произнесении и даже хлопок ладонью по мягкому полу, снова стал виден и слышен Коробов.

Спорщики уже до предела горячности выпрямили свои спины, устремляя лица друг к другу. Главврач  в ответ на почти крик пациента тоже почти заорал:

– Тогда чего ж до сегодняшнего дня ваш господь бог во всякой своей справедливости путался? Вконец ведь запутался… И запутал! Это же очевидно было до сих пор. Надо бы ему помочь распутаться.

– Ага... Вы, значит помогать будете, – остывая от накала страстей по мере скольжения вниз с горячего пика спора, пробурчал Коробов, впрочем – теперь уже снова Le Corob.  – Как будто он вас выбрал как распутывальщиков… Не распутывальщики вы – распутники!..

Главврач поднялся и, переступив с ноги на ногу, поворачиваясь, искоса посмотрел на нахально продолжавшего сидеть Коробова, тихо и твёрдо скомандовал:

– Пациента ко мне в кабинет. Одного без санитаров. Он неопасен.

На самом деле главврач понял всю опасность, исходящую от этого пациента, и недопустимость того, чтобы его высказывания слышали другие, еще не окрепшие в своей  убеждённости, чаще – безразличии, люди. Он, конечно, знал, что большинству плевать на все эти разговоры, на все эти споры и искания. Большинство людей о таких вещах и не думают вовсе. Им главное – это спокойствие и комфорт, максимально возможный в любых данных условиях. А что касается создания самих таких условий, борьбу за них, то большинству это не по зубам. Но… Мало ли. Сегодня некто – простой и глупый санитар, не задумываясь исполняющий чужие распоряжения. А наслушается такого вот!.. И задумываться начнёт! Мнение своё вырабатывать. Оно надо? 

И так же тихо, обращаясь уже к Коробову:

– Жду вас к себе на рюмку чая…

И, уже выходя в услужливо открытую дверь, услышал:

– Как вас, всё-таки, зовут, господин главврач?

– Георгий Георгиевич. До встречи.

 

 

 

19

 

Последышев хорошо запомнил рычащий шёпот Леонида, когда того заламывали санитары, и решил не глотать пилюли в первый же раз, когда это надо было делать по медицинским (или по элдэпэшным?) показаниям. Он придумал прятать их под язык, а проглатывать только воду. Даже развеселился от этой идеи, когда стоял в очереди у поста медсестры, на котором был выставлен поднос с пластиковыми именными стаканчиками, в которых сухо брякали таблетки, когда каждый пациент опрокидывал стаканчик себе в рот. Гога тоже высыпал и сразу же прижал пилюли во рту предусмотрительно поднятым заранее языком. Потом запил водой и, глотая, для убедительности даже резко запрокинул голову. Стоящий в военной выправке рядом с «госпожой медсестрой» санитар поверил было, но неопытный новичок психушки Последышев сразу после глотка стал так явно шевелить во рту языком, укладывая там таблетки поудобнее для последующего конспиративного плевка, что служивый «медик» заподозрил неладное и, остановив пациента, приказал открыть рот.

«Всё пропало!» – Гога так испугался и запаниковал, что чуть не заплакал. Он затрясся и, начиная заранее оправдываться, замычал – не только страх, но и пилюли под языком не позволяли ему произнести что-то внятно. В медсестре проснулось медсострадание. Она так решительно и осуждающе посмотрела на садиста-санитара – явно случайного человека в деле врачевания людских душ, что тот не стал препятствовать отходящему от поста по велению сестринской руки Последышева.

«Пронесло!» – теперь уже не веря своей удаче, подумал Гога и ощутил острое желание опорожниться. Его действительно пронесло на нервной почве. Он не пошёл даже, а затрусил в туалет, где с удовольствием и характерным фыркающим звуком и облегчился. Стоя над раковиной и задумчиво полоская после склизкого, сопливого мыла руки, он увидел в окне, как целая делегация элдэпэшных санитаров, возглавляемая завотделением и старшей медсестрой, сопровождает Леонида на пути в отдельно стоящий и тщательно охраняемый и запретный не только к посещению, но даже к проходу к нему, коттедж.

«Влип Коробкин!» – подумал Гога и сразу же устыдился своей паскудно-ехидной радости, что Лёня влип. «А может и не влип… А как раз наоборот...» Теперь Гога уловил в своей душе некую зависть – ту самую, привычную и устоявшуюся уже – к Коробову, который, по Гогиному мнению, был вообще везунчик в этой жизни. Вот и опять! Идёт он, понимаете ли, в обитель самого главврача, то есть в место, куда не то что больных, а и врачей-то охрана пускает только по вызову. А вот он сам, к примеру, Георгий Последышев, настолько мелок и незначителен в своей персоне и своём влиянии, что ему там, в резиденции главврача, не бывать ни в каком качестве – ни из-за того, что «влип», ни из-за «наоборот». Он – Гога – никто! А этот – Коробкин-сука – вечно вылазит!

Последышев пропитался такой ненавистью, что только от громкого хруста пережёвываемых таблеток очнулся и вспомнил, что в своём страхе и поносе забыл выплюнуть пилюли, как того ему ненавистный Коробов рекомендовал. Он даже хотел было из вредности или, как он сам это хотел понимать, – из чувства протеста и собственного достоинства, сожрать-таки эти чёртовы таблетки, но вспомнил, что его никто не видит, и не перед кем тут значимость корчить и некому характер показывать. А самому себе понравиться – это бессмысленно. И потом… Не мог же Коробкин в ту минуту насилия над собой советовать Гоге что-то заведомо плохое. Не такой он коварный… Да и… Зачем?! В общем, убедив себя таким образом, Гога таблетки выплюнул в раковину и тщательно её ополоснул.

Вроде бы успокоился… Но зуд в душе оставался. Зудило любопытство: зачем Коробов препровождён к главному? Ведь целая делегация в свите. И такое ощущение от процессии, что в его – Коробова! – свите. Словно они его почтительно сопровождают. Вон какой он был нарядный и причёсанный, важный и гладкий! Не-ет, надо узнать!

И Последышев в нарушение режима, игнорируя положенный после приёма лекарств отдых, лучше – сон (для расшатанных и непонятливых нервов-мозгов полезно), крадучись высквозил на улицу. Пригнувшись, короткими перебежками на одних носочках, что чертовски трудно в больничных тапках, но не замечая трудностей и возможных опасностей и помех, Гога, прячась в парковых кустах и палисадниковых зарослях, подобрался к заветному особняку. У входа стоял дюжий охранник, одетый даже не в белый халат медика, а в униформу самого настоящего охранника, вероятно, чтоб страшнее, в смысле, строже для посторонних было. Кроме того его пояс был увешан всякими охранными приспособлениями, фенечками и цацками – там были многочисленные кожаные кобуры, чёрт знает в деталях для чего. Но одна из них – для электрошокера-то точно! Самой примечательной и, вероятно, главной вещью в экипировке была чёрная то ли резиновая, а может и железная, палка. Лицо… Нет – рожа, всё-таки!.. была квадратная с показательной свирепостью, усугубляемой чёрными очками в положенной в таких случаях каплевидной оправе.

«И как его проходить? – задал лазутчик себе резонный вопрос. – Может обезвредить? Часового, типа, снять…» Но эту мысль Последышев, ставший думать к собственной радости вполне здраво и резонно, отмёл сразу, ибо техники этого дела не знал, имел голые руки и противника, раза в два больше его самого.

«Хитрость! Смекалка!» И Гога бросил в отдалённый куст, находящийся, вроде как, в зоне внимания конкретно этого фасадного «рекса», комок подобранного сырого чернозёма. Куст издал нужное шевеление своих веток с нужным звуком, и охранник устремился туда, разве что не гавкнул, как настоящий рекс, в начале своего служебного броска. Последышев, улучив момент, всё так же на полусогнутых рванул к двери особняка.

 

20

 

Le Corob, в блаженстве сидевший в глубоком кожаном кресле, в одной руке держал блюдечко с чашкой кофе, в другой – сигару, на горячем конце которой серый пепел и ее смуглое тело жгучими красными пятнышками разделяла тонкая живописно неровная граница, из которой струилась раздвоенная ниточка ароматного дыма. Из невидимых динамиков неспешно текла и обволакивала Маленькая ночная серенада Моцарта. Избавленная от синтетического вонючего тапка, босая левая нога утопала пальцами в шерстяном персидском ковре и не могла не шевелить ими в такт музыке в ворсистом удовольствии ручной работы. Вторая, правая нога, лежала согнутая на левой и тоже обозначала симфонический такт движением ступни вверх-вниз.

 Но привычный и ценимый в прошлой жизни кайф не мог – не имел права! – расслабить Коробова до полностью кефирного состояния. Он ни на секунду не забывал, что не он здесь хозяин положения. А хозяин уютной гостиной ни на секунду не может называться его другом или хотя бы партнёром в делах, завязанным с ним общими интересами и зависимым от него, и потому – безопасным.

 И всё еще ощущая во рту послевкусие дорогого коньяка, оттенённого хорошим чёрным кофе и гаванской сигарой, Коробов, выгоняя из себя остатки Le Corob(а), провокационно (как ему казалось) спросил:

– А по какому уровню вашего «Уложения о справедливости» проходит такого рода отдых?

Выпустивший ноги из плена дорогого атласного халата, который он надел, конечно же, неспроста, а для контраста с больничным халатом гостя, сидящий в другом кресле главврач поднял откинутую голову и с улыбкой, вполне дружелюбной, глянул на пациента.

– Не пытайтесь меня уязвить, Леонид. Я, естественно, не помню пункта – уровня, как вы говорите, – действующего теперь Кодекса – уложения, по-вашему, – справедливости. Но это и не важно. Поверьте, тут всё абсолютно по заслугам. Да и что особенного-то?

– Особенного ничего, но и так понятно, что не каждый гражданин в этой стране может так встречать малознакомого гостя…

– Ну-у, дак это!.. – оживился словам малознакомого гостя хозяин. – Всегда было так! Кто-то под Моцарта с коньяком, кто-то под водку с попсой… А некоторые – даже под портвейн с гармошкой.

 – Мне почему-то кажется, – Коробов говорил теперь очень осторожно, – что раньше, до перемен, именно вы – не под портвейн, конечно, а под водку с попсой. Теперь же… Понятное дело – есть что терять… Только-только получив.

– Бросьте, Леонид. Подумайте лучше о себе.

– В каком смысле?!

Коробов испугался и уже начал превращаться в Коробкина, даже конечности его замерли, но главврач, удовлетворённый этим новым подтверждением своего доминирования,  улыбнулся снова:

– Вы же умный человек, Леонид. Везучий к тому же… Мы, заметьте, совсем метафизику со счетов не сбрасываем и согласны, что есть люди везучие и невезучие… Так вот… О чём я? Ах да! Вы – человек везучий. Даже в том, что сидите сейчас здесь. Нам такие нужны. Нам нужен успех. Вы дружите… дружили с успехом в прошлой жизни, так подружитесь с ним и сейчас. И нас подружите. Мы и так подружимся, без вас, но вам-то почему бы не поучаствовать в нашем общем деле? Обратите внимание: простой главный врач обычной психушки запросто угощает пациента дорогим коньяком, хорошим кофе и сигарой. И пусть это для вас было обыденностью, и ничего удивительного для вас тут нет. Но… Надо уже в вашем случае говорить в прошедшем времени: не было. Раньше! Теперь этого может не быть – уже нет у вас! Это-то вы поняли, наконец? Идите к нам, Леонид. Мы берём не только тех, кто – за совесть, но и тех, кто – за страх. Вы ведь боитесь потерять то, что у вас было? А вы уже потеряли! При том, что ваш опыт, ваши умения остались при вас и могут – и будут! – весьма полезны.

– Но я всё время имел дело с деньгами… Теперь их нет.

– Да. Вы имели дело с деньгами. Но целью-то вашей, пусть неосознанной, была власть! Уж поверьте мне как психиатру. Кстати, предметно о власти… У меня – простого врача из дурки, пусть даже главного, теперь её столько, что никакими деньгами её не смоделируешь. Вот и вы здесь – в моей власти. И я могу вас полностью вылечить! То есть так, что вы выйдете отсюда совершенно счастливым человеком. Как всякий идиот – совершенно счастливым. Вы же не хотите такого счастья?

Осознание всей серьёзности ситуации привычно заставило работать мозг с максимальной мощностью. В результате чего была достигнута максимальная эффективность – Le Corob пронзительно почувствовал всю пользу своих заграничных счетов, о которых ни прежняя власть не знала, ни теперешняя не знает. Коробов своим закалённым в период первоначального накопления капитала мозгом отчетливо понял, что согласившись с новым бизнес-предложением он сможет увеличить свою капитализацию там, куда он уже давно собирался перебраться. Да всё никак не мог остановиться в своей охоте за синей птицей. Всё пожирнее её хотелось.  И вот теперь возможен последний – фанфарный – аккорд личного присутствия во власти. Это ж сколько можно будет теперь отсюда выкачать! Бесплатно! При полном отсутствии денег как таковых!!! Это ли не есть теперь главное здесь условие для бизнеса, когда фактическое – числовое – денежное выражение имеет значение только там. Здесь деньги теперь уже никакого значения не имеют. Власть в чистом виде! Безо всяких подсознательных штучек – самая что ни на есть осознанная и понятная другим. Главное будет в этом бизнесе – вовремя свалить с места охоты, пока другие, кто появятся потом – а они появятся! – не успеют его за холку взять. И здесь есть смысл положиться на своё чутьё, оно ведь ещё не подводило – даже этот вот отметил…

– Я не хочу идиотского счастья… Я, пожалуй, соглашусь на сотрудничество, – по старой бизнес-привычке без восторгов, кокетливо и сдержанно, как бы в раздумьях и неуверенности, чтобы конрагент выше ценил, даже не сказал, а почти что прошептал Леонид Коробов.

 

21

 

Последышев, хоть и был конспиративно согнут, однако сумел разогнаться на короткой дистанции так, что с громким костяным стуком врезался во входную дверь, оказавшуюся запертой. «Ничего удивительного», – успела мелькнуть в его голове мысль-молния перед тем, как включилась звуковая и световая сирена. Гога ещё раз по инерции отшатнулся и ухнул дверь плечом, потом сразу присел в ожидании болезненных последствий своего рейда. Успел про себя отметить, что рад такому результату – сирене, которая, понятное дело, не даст – уже не даёт! – спокойной жизни «этой скотине» – Коробкину. Чем бы он там с главврачом ни занимался. Гоге очень хотелось увидеть сейчас его лицо – полное беспокойства и недоумения. А может быть даже – страха! Последышеву к его мгновенной радости даже успело представиться это испуганное выражение лица… морды! коробкинской, перед тем, как к нему, Гоге. «были применены меры силового воздействия» вернувшимся глупым охранником.

Тот, будучи хоть крупным и тренированным, в силу неопытности забыл про спецсредства и начал использовать только свою дурную силу и просто крутить нарушителя. Гога сразу не сдавался и, проявляя самому себе чудеса гибкости, головой всё время выскальзывал из рук блюстителя и упрямо смотрел на дверь. Он должен был увидеть выражение лица… рожи! «этой сволочи».

«Ага! Вот и она!» Коробкин стоял за спиной главврача, распахнувшего дверь толчком, вырубившего сирену, видя, что охранник при исполнении, и вставшего «руки-в-боки» в дверном проёме. Лица главврача Гога не видел – так одно яркое (халат!), вытянутое на высоту роста, пятно с белой (лицо!) кляксой вверху. Но лицо… озабоченную (хотелось, чтобы испуганную, но – увы!) рожу Коробкина он видел предельно чётко. Собственно она одна и была в фокусе его взгляда, остальная картинка была размыта.

«Не испугался, значит, сука!» И Гога, испытывая пронзительную неудовлетворённость, начал натужно выкрикивать:

– Лёнька! Лёнька! Меня накрыли! Всё пропало! Прости, Лёнька! Я всё испортил!..

Сработало! Главврач заинтересовался и подозрительно посмотрел на своего гостя. Потом опять на Гогу. Которого охранник уже заломал, но, догадливый,  рот которого затыкать не спешил.

Теперь в Гогином фокусе проступило лицо главврача, сузившего в неприятной догадке глаза.

– А-а-а… Так вот как! Ах ты!..

Главврач даже замахнулся в сердцах на Коробкина, который по своей всё той же привычке хищного ведения дел быстро подавил в себе растерянность и стал пытаться что-то сказать. Однако пришлось пригнуться от замаха и опять испугаться.  Страх сковал всего Коробкина вместе с его лицевыми мышцами, которые при испуганном выражении глаз, кричавших, что «всё не так!», в спазме растянули его рот в идиотскую улыбку, да так и оставили.

– Кретин! – с искренней злостью рыкнул хозяин особняка и сделал знак рукой прибежавшим дежурным охранникам, похожим на санитаров, и санитарам, похожим на охранников.

– Гео-ргий Гео-ргиевич! – тональностью умоляя, справился, наконец, с параличом Коробкин.

Но не полностью, поэтому, хоть и срывающимся, но всё-таки слышимым голосом удалось произнести только начальные звуки слов, остальные выходили шёпотом. Однако Последышев своим обострённым восприятием разобрал прозвучавшее имя-отчество и так искренне удивился, полностью прекращая усилия по сопротивлению рексу, что тот тоже обмяк и переключил внимание на главврача, как зовут которого он до этого не знал и не спрашивал – не положено.

– Так ведь я тоже Георгий Георгиевич! – прямо в раскрасневшееся от усилий лицо… Да, теперь больше похоже на лицо! …сказал Гога перед тем, как другие заботливые служивые руки приняли его от постового «рекса» всё в том же согнутом и скрученном состоянии.

– Я ещё одного Георгия Георгиевича знаю, – кричал эстафетно… скорее – этапно передаваемый пациент Последышев. – Очень важный человек… Я с ним лично знаком! Могу и вас познакомить… Вас обоих! Слышите, вы! Э-э-эй! Суки…

Коробкин очухался и от телесного паралича тоже, судя по тому, как резво он вытолкнул главврача из дверного проёма, выбегая на свободу. Он снова стал, по крайней мере, Коробовым – до того шустро, оправданно и понятно он рванул прочь от дома и охранников. Поймали и повалили на землю его, конечно, быстро. Поставили на ноги и под руки подвели к главврачу.

– В карцер обоих! Раздельно!

– В жёсткий? – спросил старший, самый мощный из санитаров.

– В мягкий… Пока… А то они в горячке ещё головы себе поразбивают.

 

22

 

Когда скрученных в жгут, согнутых в пополам нарушителей куда-то приволокли, то они услышали, что у служивых возникли оргвопросы… Даже проблемы!

– Примите обоих! – знакомый голос, интересовавшийся давеча у главврача режимом содержания.

– Куда?! – другой, уверенный, даже нахальный незнакомый голос.

– В карцер! Мягкий пока. По отдельности.

– Где я тебе отдельных карцеров найду?! – снова незнакомый голос, теперь ещё более наглый в своём неподчинении указанию. – Всё забито уже! Прут их и прут! Начальство что, думает, у нас площадЯ резиновые, что ли?!

– Но у меня распоряжение…

– А у меня мест нет!!!

И Последышеву, и Коробову после этих слов, сказанных со специфической интонацией, без которой они теряли свой смысл отрицания и мощь пренебрежения, одновременно обоим представился коротконогий лысый человек с замызганной папкой подмышкой, в стоптанных запылённых башмаках, бесцветных штанах – то ли джинсах, то ли трико, и в синем халате кладовщика. Человек таким и был! С той лишь разницей, что халат был не синим, а белым… Когда-то белым – заведующему буйным отделением слишком чистый халат носить не полагается. Специфика работы не очень чистая.

– Что же делать? – с искренним отчаянием – почти со слезой! – в голосе спросил громила-охранник-санитар.

– Ладно… – смягчился тоном и приёмщик. – Есть у меня один закуток… Как знал – велел подготовить! Только что ремонт закончили. Своими силами, энтузиасты, блин! Туда их давай… Но только обоих вместе! Больше некуда.

И застучал своими стоптанными башмаками по деревянному полу. Двинулись за ним. Остановились. Звук отпираемого замка. Скрип открываемой двери.

– Да-а! – это сопровождающий «рекс» с недоумённым восхищением.

– А чё? Классно сделали, правда? – это самодовольный хозяин.

И перед тем, как Гогу и Лёню выпрямили, им обоим одновременно успела представиться победная ухмылка на круглой морде завотделением. Когда выпрямились оба, как по команде, одновременно взглянули первым делом на хозяина – точно: рожа, как луна, ухмылка злая. Лысая башка хозяина кивком дала команду, и их грубо закинули в помещение. Снова резко скрипнула дверь. Стало темно. Загремел – глухо теперь с той стороны – замок. Зажёгся свет из забранного на военный манер в решётку фонаря с плафоном из толстого стекла и обычной лампочкой внутри.

Гога, потирая затёкшие руки, стал осматриваться. «Мягкий карцер» явно был в прошлом маленьким подсобным помещением. Упомянутый наплыв «посетителей» сделал его карцером. Мягким! Щадящим, можно сказать: стены и пол были покрыты старыми, в пятнах от явной мочи и блевотины, полосато-выцветшими матрасами-тюфяками. Они были запросто так, вероятно в спешке, насквозь через сбившуюся в комки вату приколочены обычными плотницкими гвоздями. Где-то под шляпкой была шайба, чтобы матрас не рвался, а где-то и не было, не завод же шайбовый – больница! На потолке матрасов не было. Не хватило, может? А скорее всего, некогда было, да и неохота – потолок был высоким и, вроде как, неопасным – не допрыгнуть. Оттуда и свет лился. То ли лениво, то ли экономно…

Гога открыл было рот, разворачиваясь к напарнику для обмена мнениями, но не успел произнести внятно оконченного звука, а только будто бы тявкнул горлом и клацнул резко захлопнутым ртом – ему снизу шлепком ладони досталось под подбородок. Гога даже вытянулся во весь рост и, не успев удивиться, мгновенно сложился в поясе на согнувшихся ногах от сбитого дыхания – вторая рука напарника кулаком резко и точно въехала ему в солнечное сплетение. Этот двуручный приём – зацеп под бороду и удар в вытянутый живот – Леонид любил больше всего, так как он уже однажды выручил его в лихой разборке с пьяным хулиганом.

Он с презрением… Впрочем, нет… Пока ещё просто с удовлетворением от свершившегося наказания не известно почему подставившего его лоха (когда расскажет, тогда, возможно, и презрение будет), смотрел на согнутое в позе эмбриона, лежащее на боку тело. Оно не дышало – не могло, слишком качественный удар получился. Оно краснело лицом, таращило полные ужаса глаза и спазматически пыталось глотнуть воздух, который сбился в комок то ли в легких, то ли ещё где в бронхах и сам себе мешал входить-выходить.

Босяцкий больничный халат, разбросанные по загаженному тюфяку пластмассовые шлёпки, хилые молочно-белые ноги, напряжённые судорожным сгибом в костлявых коленках, тельняшка, потерявшая чёрно-белый контраст и становящаяся с каждым днём всё больше однотонной, иссиня-красная рожа над ней с жалостливым вопросам в выпученных от удушья глазах, нечесаная башка, из которой ртом выходит натужный хрип – всё это довело Коробова до высшей степени омерзения. Он схватил мерзавца за грудки и рывком поднял-поставил на ноги.

– Почему? – прошипел Леонид в Гогину харю. – Зачем?! А-а-а!

И не в силах долго сдерживаться, разворачиваясь телом, метнул Последышева в стену, как увесистый, полный куль дерьма с камнями. Спиной и боком, не успевая перебирать ногами, Последышев влетел в смягченную матрасом стену, которая с приглушенным треском провалилась, осыпалась и открыла за собой проход в большое пустое пространство. Это был обеденный зал столовой отделения. А новый «мягкий карцер» – это было помещение раздачи, которая по мере наплыва неадекватных пациентов стала менее нужной, чем изолятор для нарушителей нового психического порядка. Свободно и грузно летящее тело Последышева открыло заколоченное фанерой (что медики смогли найти!) и замаскированное матрасами бывшее раздаточное окно. А сам Гога, упав в новом месте, смог даже от неожиданности вдохнуть. И пока он  заново учился дышать и жить, Коробов успел сообразить, что это шанс и двинул в дыру так уверенно, что даже на Гогу наступил. Тот не заметил хамства – испугался, что снова останется один, сам-на-сам без начальства, и потрусил следом, не обращая внимания на одышку.

Но не совсем пустым оказался зал. Озираясь в горячке побега, Коробкин налетел на стоявшее в проходе между столами ведро и перевернул его. Сначала раздался в тесноту втягивающий звук, а следом сразу – текучий, просторный, разливной. Из ведра на свободу широкой площади выпустили зажатую стенками ведра и своей массой воду, которой мыли пол обеденного зала. Закончился саунд-этюд протяжным сопровождением катящейся цинковой жестянки под ударный аккомпанемент брякающей дужки.  Леонид встал и замер. Гога даже присел за его спиной.

– Вы шо, психи, ошалели! – шип, а не голос, но такой громкости, словно змея – анаконда. – Шо, шары не видят, куды прёшь-ш-ш?!

Пришлось не только слышать, но и видеть – держа швабру наперевес, как штык, на них наступала гренадерского вида тётка. Косынка, потное лицо, чёрный сатиновый халат и галоши – всё у неё было в классическом стиле. Санитарка!

– А почему вы не в белом халате? – неожиданно для себя спросил от пугливой растерянности Последышев.

Атака гренадёрской тётки мгновенно захлебнулась так, что полковое знамя-тряпка, широко и торжественно распущенное на штандарте-швабре, мокро шлёпнулось на пол. Коробов уважительно глянул на Последышева и показал ему большой палец, одобряя психический манёвр. Санитарка в показном безразличии сняла со стола, перевернула-поставила, с шумом развернула стул и, охнув-отдуваясь, села.

– Ты, сынок, тока представь, шо будет с белым халатом, если я його надену… Вот и старшая медсестра тоже вечно попрекаить, шо я не по форме… А иде я возьму халатов-то?! Он у меня один-одинёшенек! Белый-то. Колы начальство всякое разное с инспекцией у нашем дурдоме бываить, так надо ж, шоб ён – халат-то – белый был! Так рази ж он будет, ежли в ём говно-то по полу возить? Вот так-то… И выговоры дають, а халатов – шиш. Нету, говорят…

Под рассказ задетой за живое санитарки беглецы тихонько, со всей возможной осторожностью, удивляясь тому, что им больше хотелось не побеспокоить санитарку в её монологе о слабой организации дела в психушке, чем попасться на глаза персоналу, просквозили на выход из столовой.

 

23

 

Ощущение свободы, как неподдающийся контролю допинг, подгоняло по лестнице ноги сами собой, и к выходу осторожная трусца превратилась в самый настоящий галоп. Но Гога, тем не менее, держался вторым номером и в пинком выбитую и распахнутую, закрытую на ключ до этого, входную дверь второго подъезда здания первым выскочил Коробкин. Последышев даже чуть не врезался в неё, закрывшуюся таким же резким обратным поворотом. Хорошо, что притормозил. Даже успел заметить в секунду открытого уличного пространства, что там имело место некое скопление людей. Может поэтому и затормозил рефлекторно. Снова – уже тихонько – приоткрыл дверь и увидел, что Коробкин мгновенно оказался в гуще каких-то возбужденных женщин, судя по одежде, – пациенток. Они все усиленно требовали к себе внимания от Коробкина. «Что тут?» – невольный, немой вопрос. Приоткрыл дверь пошире, но она, неконтролируемая, уже сама снова распахнулась и схватившие Гогу женские руки выдернули его из укрытия. И в этот момент заиграла музыка. Вальс Штрауса, шипящий в частотах от плохого качества записи и гудящий в колонках от их древнего возраста.

– Белый танец, граждане! Повторяю… Внимание! Граждане, белый танец!

Это был тот голос, который по правилам гражданской обороны должен объявлять воздушную тревогу. Во всяком случае, Гога так это ещё с детского возраста из кино помнил. Нудящий, обязанный проникнуть в те уголки душ, которые у душевнобольных ещё способны адекватно реагировать на призыв. И снова он на фоне слегка приглушённой для акцентирования музыки:

– Граждане! Белый танец… Внимание, белый танец!

Гогу женщины растаскивали с таким искренним мучением на лицах, с таким катастрофическим предощущением отказа, что их всех невозможно было не пожалеть даже при полном непонимании происходящего. Коробкин же – наоборот, уже стал слышен вдалеке в своей искренней злобной брани, которая тем самым выдавала весь переживаемый им ужас недоумения. Между тем, на площадке вальсировали пары. И некоторые были вполне полноценны: мужчина и женщина. А некоторые и вальсировали неплохо! Жизнь очевидно продолжалась… Непонятно было Гоге, что это за жизнь тут. Одновременно он успевал с удовольствием замечать, что его беглец-компаньон при всей своей горячности не смог освободиться от женского психического внимания и удостоился ещё и внимания надзирающего медбрата, строго и вежливо пока пытавшегося утихомирить разволновавшегося кавалера.

Размышляя таким образом и безостановочно вертя головой, Последышев обнаружил себя уже в паре, и уже даже делающим некие движения, подобные зачаточно-танцевальным. Он уже, было дело, придал вопросительное выражение своему лицу и повернул-опустил его глазами на партнёршу, но та сама сказала:

– Это данс-терапия, Гога. Они таким образом вводят «съехавшие» мозги обратно в социум…

Это была Ольга, и Гога сначала обрадовался и тут же сразу – испугался. Испугался интуитивно, что она станет обузой или даже помехой для него, вынужденного теперь следовать за Коробкиным. В побег – так в побег, в карцер – так в карцер. Хоть под расстрел, что уже казалось совсем даже не невероятным. Так вот даже под расстрел идти она могла бы помешать. А впрочем… Глядя в её радостные от встречи глаза, Гога даже расчувствовался: представил себя трагическим героем, которого – руки за спину! – ведут на эшафот, где его уже ждёт палаческая расстрельная команда с масками (это обязательно!) на лицах. Она, Ольга, его последняя и самая верная любовь, простоволосая в неком подобии платья Марии-Магдалены убивается, глядя в его уводимую спину. Она – на коленях, руки сжаты в кулаки, которые она то и дело в сердцах прижимает к мокрому от слёз лицу. Вернее, прячет в них заплаканное… даже выплаканное за много дней лицо. Периодически она вздевает руки к небу в мольбе за героя-любимого, которого через минуту не станет. Он – в белой (белоснежной!) исподней шёлковой рубашке с широкими рукавами и узкими манжетами, на которых контрастируют яркие пятна алой крови. Его крутили и ему заламывали руки. Кровь видна также на расстёгнутом… разорванном (конечно же!) вороте. И на груди – его пытали… Нет – просто били. У него красиво разбита губа и рассечена бровь. Пытки не понадобились, потому что он и не скрывал своего презрения к мучителям. Это даже не вражда – это было мерзостное с его стороны ощущение прикосновения к чему-то гнусному, что ниже его геройского достоинства. И обозлённые, но бессильные враги смогли только избить его, испугавшись его геройского взгляда, устремлённого прямо в их гнилые приспособленческие душонки. Его горящие глаза выражают торжество момента праведной гибели.

Гога даже всхлипнул от патетической жалости к самому себе – герою, как вдруг…

– Го-га! – Ольга по слогам вернула его в прозу танцующей психбольницы. – Ты на ноги хотя бы не наступай! А ещё лучше ритм слушай: раз-два-три, раз-два-три… Танцы же, Гога! Ты чего расплакался-то? Таблеток обожрался? С ума сошёл…

– Мы сваливаем, Оля. Мы в побеге. Хорошо, что тут такое столпотворение… Нас уже, наверное, ищут…

Последышев окончательно вернулся к жизни и стал искать глазами шефа-компаньона. Тот тоже типа вальсировал одновременно с несколькими партнёршами – так и не отбился.

– А я? Возьми меня с собой!

– Нельзя, Оля.

Гога даже состроил приличествующую гримасу по типу «Спецзадание, ты же понимаешь!».

– Если ты меня с собой не возьмёшь, я вас прямо сейчас сдам охране…

Это она говорила, проследив за Гогиными глазами, увидев обвешанного психичками партнёра, и только потом взглянув в глаза самого Гоги. Он сразу мгновенно и пронзительно понял, что она не блефует – так и сделает. Но испуга у Последышева не последовало – скорее наоборот, он обрадовался и стал уверенно, как заправский танцевальный соблазнитель, вести партнёршу в нужном направлении – поближе к Коробкину.

Тот не танцевал – тот топтался, обвешанный женским полом, который уже и сам перестал бороться в соперничестве за кавалера.

– Лёня! – громким шёпотом заговорщика позвал Последышев.

Коробкин повернулся, его взгляд выражал призыв о помощи. Но сразу же возбуждённая женская рука жёстко вернула его лицо обратно… Хотелось бы написать «на себя», но на кого конкретно – понять было невозможно. Так же как и понять, чья рука из трёх его одновременных партнёрш его поворачивала. Одновременно с этим на Коробкина хищно устремились ещё два глаза – Ольги, которая по чисто инстинктивному чувству заинтересовалась таким популярным самцом. А может гренадёрского вида медбратом? Не-ет… Гренадёрский вид тут ни при чём. Раз на этом мужчине сразу три бабы висят, значит неспроста. Ольга откровенно отвернулась от партнёра – секунду назад ещё любимого! – и даже перестала двигаться. Гоге стало обидно – опять, понимаешь, этот Коробкин. На пустом месте! Вот уж воистину не знаешь, откуда ждать подвоха.

– Ты чё? – громко уже не шёпотом со злостью спросил Последышев свою визави.

Он встряхнул её за плечи, отчего та даже ойкнула.

– Ой, Гога, твоему товарищу помочь надо… Он не вырвется от этих дур… Как его зовут?

– Лёня… Лёнька!

Тот снова услышал и, отряхиваясь лицом от чужих рук, снова повернулся в мольбе. Но на этот раз не один. Повернулся и медбрат. Остановил кучу шевелящихся вокруг Коробкина пациенток, жесткими движениями избавил их от забытья, умудрился профессионально встать одновременно между всеми и строго спросил:

– В чём дело, граждане психи?

Стал с нарочитым подозрением во взгляде переводить его с Гоги на Лёньку и обратно. Медленно – туда-сюда.

– А дело в том, что непонятно, – снова машинально и спасительно, неожиданно для самого себя нашёлся с ответом-вопросом Гога. – Почему это у вас танцы днём? Вечером же обычно…

Он хотел было распространиться насчёт знакомства в танце, возникновению симпатий, возможного продолжения знакомства, которому сопутствует романтика ночи… Но медбрат – скорее санитар – порушил всю его поэзию ответом сугубо лечебного свойства:

– Эти танцы не для знакомства, а для терапии, призванной помочь избавиться пациентам от дурных мыслей, которые во множестве могут заполнять любую голову, будь она в одиночестве. А упомянутая вами романтика способствует отвлечению от этих мыслей и настройке сознания на позитивный лад. А то что днём – так это какая разница? Если сильно дурные будут, то можно вообще по три раза в день такие массовки устраивать. Вам нравится? Лучше, чем в палате сидеть?

– Безусловно!

– Ну так и танцуйте… Танцуйте, я сказал! Нечего тут думать…

Набравшись строгости от собственного ответа санитар помог даже избавиться Коробкину от чрезмерной популярности, силой оторвал руки двух женщин от его одежды и увёл их подальше, махнув напоследок рукой обеим парам, танцуйте, мол.

Лучшего момента было не придумать. Пока они, смешанные с толпой непонятно какого отделения, находились в гуще народа, они было в безопасности. Но их наверняка уже хватились и ищут, значит с минуты на минуту начнут прочёсывать весь танцующий пятак. А может уже начали!

В общем, обе пары, не сговариваясь, повинуясь одновременному рефлекторному импульсу стали двигаться в сторону от скопления надзирателей – к лесопарку. При этом партнёрша Коробкина, пережив ажитацию охоты за самцом и утратив соперниц, откровенно перестала им интересоваться. Топталась чисто механически, как с манекеном. Лёнька не стал предпринимать никаких действий для возврата внимания к себе, хотя и почувствовал некоторую досаду от столь унизительного конфуза. Однако деловой человек снова – как обычно, когда надо! – взял в нём верх над кобелирующим повесой, и в маскировочные кусты он шмыганул уже в одиночестве. Того же самого он ждал и от Гоги, роль которого в дальнейшей игре за успех, он обдумал и взвесил – без компаньона трудно. Пусть будет. Даже лучше, что такой. Но эта-то!.. И он возмущенно-вопросительно кивнул головой в сторону Ольги, затаившейся в укрытии вместе с ними.

– Это моя девушка! – заявил Последышев, стараясь придать тону безапелляционное звучание.

– Ты с ума сошёл! – зашипел в ответ Коробов. – Нам сейчас только идиоток не хватает!

– Она не идиотка! – Гога вскинулся в возмущении, даже привстал.

И тут ему в помощь совершенно спокойно заговорила сама Ольга.

– Леонид, я знаю, что вы убегаете. Возьмите меня с собой. В противном случае, я сразу подниму такой хай, что вам далеко не уйти…

И словно бы оставила многоточие во фразе для того, чтобы закончить её визуальной точкой – змеиной улыбкой. Коробов мгновенно перестал злиться. Он в секунду переполнился уважением к Ольге, к её деловому подходу. У него даже промелькнула мысль, что в его новой затее лучшего компаньона не сыскать. Пусть Гога «шестерит», а на эту бабу можно в серьёзных вещах положиться… Да и не только в серьёзных – она совсем даже ничего… Переодеть… Причесать… И вполне можно положиться… И не раз!

 

24

 

Главврач недоумевал: вместе ли были беглецы, которых не оказалось в карцере?.. Приспособленном, кустарно слепленном из фанеры карцере – завотделением урод… Да! Но он же не прораб! Он же не виноват, что психов с каждым днём всё больше и больше. Он выходил из положения по мере своих сил и возможностей. А они не велики. Очевидно же, что дурдомовских койко-мест хватать перестало. Народ как по команде сбрендил – целиком и сразу. Однако, ладно… Не о глобальном надо думать, а о частном. Так вместе эти придурки или нет? Возле коттеджа эта безобразная сцена… Причем один – тот, что попроще – всячески показывал, что они вместе, а второй явно возненавидел его за это. За это ли? За это, за это! Слишком очевидно изменилось его лицо – такое не сыграешь, если, конечно, не народный артист… А он не народный артист! Он всего-навсего купец… Скорей всего было так: эти двое, вместе оказавшись в едином замкнутом пространстве, начали выяснять отношения, дошло дело до драки, вот стену и выломали… Да, но такое ощущение, будто стену выламывали, точно зная, где и как – в других-то местах комнаты никаких повреждений нет. А может завотделением с ними заодно?! Чем чёрт не шутит! Не-ет, это вряд ли. Какой ему резон? Перебежчиками становятся, как правило, в трагические дни поражений, чтобы отыграть свою прошлую враждебность и основать себе будущий базис благополучия и спокойствия. Но благополучие и спокойствие сейчас в людских сознаниях целиком и полностью связаны с новой властью и с новой реальностью, которую эта власть приводит в жизнь. Не стал бы такой опытный человек, как завотделением психбольницы с многолетним стажем работы при разных режимах определения идиотизма, заниматься вредительством и вредить тем самым себе самому. Он же не дурак! А может… Не-ет, не может быть! Ну, а вдруг! Сидел себе человек всю жизнь среди психов – реальных и мнимых – да и чокнулся сам, потерял адекватность восприятия. Или вдруг кто-то из его персонала стал врагом? А что?! Очень может быть! Не досмотрел, стало быть. В любом случае он виноват! Засиделся… Зажрался… Глаз замылился… Очевидного не видит… Не хочет видеть…

– Заведующего буйным отделением ко мне… Быстро! – главврач начал действовать с внутренних распоряжений, затем перешел на внешний уровень. – Соедините меня с главным полицмейстером… С этим… Как его?..

– С Георгием Георгиевичем, – подсказал исполнительный голос из динамика.

– Да. С ним.

 

*     *     *

Беглецы из кустов палисадника (Гога уже привык видеть мир из укрытий) наблюдали, как из подъезда Последышева бригада грузчиков (Гога их узнал по «бугру»-бригадиру) вытаскивала  его одностворчатый шкаф-пенал. 

– Хорошая вещь, зачем она у тебя была? – проговорил в голос бесстрашный Леонид. Впрочем, может он забыл о страхе, увидев редкую вещь и по опыту сумев издалека разобрать её антикварность. Le Corob, как и всякий человек, претендующий на вкус и имеющий свободные деньги, был неравнодушен к любому проявлению редкости. А от эксклюзивности у него даже дыхание сбивалось.

Последышев, видя как по-хозяйски в его отсутствие обращаются с его домом, думал не столько о пенале, сколько о собственном бесправии, в котором он оказался. Ему опять захотелось повиниться перед главными теперь людьми. Захотелось, чтобы они его простили. Чтобы отпустили домой. Вернули всё на свои места в его доме. Отдали ключи. Взяли под охрану закона… Пусть нового – любого, только бы под охрану. Захотелось ему закрыться в своей квартире. Спрятаться от всех и всего…

– Ну, к тебе нельзя – это ясно, – Le Corob, вмиг ставший Коробовым, перебил печальный последышевские раздумья. – А вещь хорошая… Только она у тебя в квартире была лишней… Разве нет? Я представляю твой дом, когда в него занесли эту вещь… Надо было следом, сразу все твои дрова вынести и выбросить…

– Какие дрова? – шёпот Последышева.

– Мебель твою предыдущую! Её нельзя рядом с этим держать – страшно. А если выбросить, то спать на чём? Да? Разве что в пенале… Вечным сном… 

Гога даже почувствовал, что от его лица ушла кровь. Ещё он мгновенно успел понять, что кровь отлила не от страха перед воспоминаниями о магии пенала, а от возмущения: пенал-то его! Он уже у него дома стоял и не важно, каким образом он у него в квартире оказался. Оказался и всё!!! Вещь принадлежала ему! А теперь что же? Какие-то люди… Какие-то, какие-то!.. Не имеет теперь значения, что Гога их раньше узнал при выполнении ими совершенно обратной функции… Какие-то люди без его ведома хозяйничают в его доме. Грабят, по сути, среди бела дня! Последышев резко вскочил в полный рост над кустами палисадника:

– Эй, вы! – громким криком он заставлял всю округу (и грузчиков, разумеется) обратить на себя внимание. – Э-эй!

И не давая возможности своему доминирующему спутнику что-то из предосторожности предпринять, Гога прямо через колючие кусты двинул к своему подъезду.

– А ну неси обратно! – он сам себя своей уверенностью в голосе подбадривал.

Безликие грузчики, не опуская хоть и узкий, но тяжёлый – из цельного массива дерева – щкаф, обратили взоры к харизматичному бригадиру-«бугру», которого Гогин окрик отвлёк от вчитывания в ордера на погрузку-разгрузку:

– Чего неси?! Куда неси?! Ты кто такой?!

Ласковый, но страстный порыв ветра навстречу Гоге распахнул полы его больничного, словно госпитально-фронтового, халата, вскинул вверх и назад волосы на голове, сузил и размочил до жёсткого блеска глаза. Тельняшка на его теле тоже как будто бы посвежела в своём чёрно-белом контрасте и решительно добавила геройства в облике. Шаг под порывом ветра невольно стал твёрже, и даже вынужденная согбенность на ветер выглядела, как психическая атака. Строй обороны стушевался и двинулся обратно к подъезду. Но командир остановил беспорядочное отступление, повторив вопрос атаке:

– Ты кто такой?

– Я хозяин! А вы как в мой дом попали?!

– Так… Это… У меня наряд… Ордер, – «бугор» откровенно растерялся и даже не пытался этого скрывать. – На вынос и погрузку шкафа-пенала… И остальной мебели, если в машине место будет… И бензин…

– Какой, на хер, наряд-ордер? – Гога уже не играл решительность, он уже реально возмущался. – Это мой шкаф! Понимаешь? Мой! Кто, кроме меня, может им распоряжаться? А-а? Кто?!

– Так ить… Сказали, что хозяин осужден, дескать… И теперь ничего егойного уже нет… Иди, говорят, грузи и вези… Я ж не знал… Мне сказали, что ты сидишь уже.

Очевидно было, что бригадир грузчиков тоже вспомнил Последышева и потому документов не спрашивал – видел их уже, когда шкаф вносил. «Бугру» было очевидно также, что гр. Последышев никакой не зэк, а пациент – роба-то больничная – старый байковый халат. И снова было очевидно, что в суете последних дней диспетчеры стали то и дело путаться и подставлять его с ребятами. И надо им это дело высказать… Даже компенсации потребовать в виде… А в каком виде-то?

Но «бугор» не смог додумать мысль до конца, потому что хозяин квартиры жестами и криками погнал его нагруженных «орлов» обратно на этаж. Причем так энергично размахивал руками, и так смачно матерился, что бригадир счёл за благо укрыться в кабине грузовика. Не от страха, как мог бы кто-нибудь подумать… Нет, конечно же… От стыда!

Но Гогины яростные глаза ему увидеть всё же пришлось ещё раз – тот прошёл мимо и, остановившись у кабины и глядя через лобовое стекло, повертел кистью руки так, как поворачивают ключ в двери. Пришлось отдать, когда «орлы» вернулись сверху, и ещё раз увидеть злые и решительные глаза, которые, не мигая, смотрели, пока хозяин шкафа не прошёл мимо кабины и не исчез за спиной и в зеркале заднего вида.

Гога не стал заходить домой, а благоразумно (стал уже проявляться опыт) вернулся к своим товарищам по бегству из дурдома. 

– Мальчики, давайте ко мне двинем, – это Ольга. – Мне почему-то кажется, что у меня чисто. Только у меня там вся одежда женская. Мужская как-то не приживалась…

На последних словах Ольга сначала посмотрела на Гогу с упрёком, потом на Коробова – с надеждой.

– Двигаем туда, – скомандовал не склонный к лирике Коробов. – Если там чисто и тихо, то как раз об антиквариате и поговорим. Есть идея…   

 

25

Без приключений «огородами» (благо их много в центре любого города) преодолев опасное пространство, беглецы укрылись-заперлись в Ольгиной квартире. Холодильник оказался беспомощным… Вернее, в нём, даже работающем, из оставшихся съедобными за эти дни продуктов были только перепелиные яйца и дешёвые рыбные консервы, которые потому и продолжали лежать в холодильнике, что Ольга и сама их не ела. Их срубали сразу и быстро! И Ольга тоже! В морозилке была только женская радость: пакет овощного рагу, бывшая зелень и брусника. С мужской радостью – мясом – морозилка вообще, похоже, была незнакома.

Первым вопросом повестки дня «делового обеда» с рыбными консервами (по две трети банки на нос… вернее, на рот) встала проблема покупки… в смысле, приобретения еды. В виде мяса, желательно. Кто пойдёт? Большинством смелых мужских голосов была выбрана Ольга – переодеться-то в цивильное может только она. Куда идти? Здравые мужские головы рассудительно присоветовали пройтись по старым адресам магазинов – только она ведь их знает.

Ольга, собираясь в командировку на спецзадание, истосковавшись по уважению к себе – стильной, вкусной и красивой, оделась настолько ярко, что выглядела бы вызывающе даже в прежнее время. Она ещё и краситься собиралась, показавшись на секунду из спальни в своём наряде и забирая из ванной какие-то косметические цацки.

– Ты что? С ума сошла?!

Женские мозги понимали, о чём речь, и сразу обиженно надули женские губки.

– Ты что, не видела, в чем теперь люди ходят?!

Увлажнились в обиде женские глазки.

– А ну быстро переодеться! И тряпки брать не из шкафа в спальне, а с вешалки в кладовке… Еще лучше бы – из гаража! И никакой краски на мор… лице!

– Ну чего вы, мальчики, – захныкала неадекватная обстановке красавица. – Я же вам понравиться хочу…

Зацепило. Даже проняло. Смягчились суровые мужские сердца, и мужские рты стали ласково объяснять и без них понятные женской голове вещи. При этом в мозгах Гоги родилась было зацепка к этому её множественному числу: «мальчики», а не к его – единственному. Но зацепка – не крючок, сгладилась моментально, стёрлась сиюминутной суетой: желанием ополоснуться, заставить себя максимально расслабиться и отдохнуть от переживаний. Поэтому он, забыв обиду, вместе с Коробкиным тараторил то, что женщина хотела услышать. Отыграв спектакль с уговорами и согласием, Ольга снова переоделась – теперь в бедную старуху – и отправилась добывать «мясо, хлеб и чего-нибудь выпить».

Как оказалось, на улицу одну Ольгу Коробкин отправлял не из трусости. Точнее наверное, не только и не столько из трусости, одолевшей бесстрашных мужиков, как только за ними захлопнулась входная дверь в безопасную (удача пока!) и мгновенно лишившую их доблести Ольгину квартиру.

Коробкин хотел наедине по-мужски поговорить с Последышевым. Гога даже морально приготовился к выяснению отношений по поводу прав на Ольгину любовную благосклонность, но суть предмета оказалась намного значительней…

– У тебя, вообще, какие планы на дальнейшую жизнь, – тоном наставника заговорил Коробов, значительно – фундаментально! – усаживаясь на кухонную табуретку.

Гога ответить не мог, не потому что не знал, а потому что даже задумываться об этом боялся и вообще был рад любой простецкой суете, не связанной со стратегической умственной деятельностью. Но эту природу своего мало-мальски равновесного душевного состояния он понял только сейчас, когда оно уходом Ольги вынужденно было поставлено в режим «stand by». Последышев почувствовал мгновенный и резкий дискомфорт: после приятных суетливых мыслей о еде, ванне, отдыхе и даже после хлопотливых беспокойных мыслей о перемене Ольгиных чувств куда более значительная забота, бесцеремонно навязываемая теперь Коробовым, отвергалась его психикой напрочь, как нечто губительное для общего душевного здоровья.

– Может сначала пожрём? Отдохнём малость? – замямлил Гога. – Потом серьёзные разговоры разговаривать будем…

– Потом баба придёт! – Коробов перебил его спокойно, но резко. – Потом вообще не до таких разговоров будет! Потом другие разговоры пойдут, потому что придут другие мысли. Итак, чё ты делать собираешься?

Коробов чуть было не добавил в свой приказ обращение «клоун», логически просившееся из приказного тона, но сдержался – не время. Испугает. А то этот клоун дрожит и без обозначения его места под солнцем. Не надо усугублять. Быстро рассуждая таким образом, Леонид и сам себя успокоил, дабы выйти на привычный ему в любом деле конструктивный лад.

– Ну! Чего молчишь-то?

Гога, уже севший на краешек табуретки напротив шефа, полными молитвенных слёз глазами смотрел на того и молчал. Коробов тоже уставился в него немигающим взглядом и дождался, когда Гогина нижняя губа начала явственно подрагивать. Удовлетворился и заговорил снова:

– Здесь жизни не будет. Я имею в виду страну, а не квартиру… Впрочем, ха-ха, квартира-то тоже в этой стране, значит и в квартире жизни не будет… При всём уважении к хозяйке. Квартиры, а не страны, я имею в виду, ха-ха…

Последышев попробовал растянуть лицо в ответной улыбке. Получилось не очень. Но и это уже был хороший признак его адекватности, хотя и предыстеричной.

– Короче… Георгий… Валить надо! Я готов взять тебя с собою.

Умница опытный Коробов… Именно Коробов пока, а не Le Corob, хоть речь и зашла о побеге за границу. Но при здешних византийских традициях вести себя на территории надо было соответствующе – он ведь и сам поверил было в своё европейство, на теннисный турнир привык летать. А однажды – теперь вот! – вернулся куда? То-то. Потому опытный в средневековых интригах Коробов… даже Коробкин сразу назначил Последышева подчиненным в деле, о котором, к слову, подчиненный и не задумывался до сих пор. Мало того, подчиненный после слов шефа, принимал позицию того по отношению к себе как благосклонность. Шутка ли: с собой готов взять в таком рискованном предприятии! В действительности же Коробкину одному было не справиться с тем, что он задумал. А что он задумал? Послушаем…

– Или, может, ты хочешь остаться?! Строем походить? Даже не солдатским, заметь, тут теперь солдатским строем только благонадёжные ходят, а ты… Ты – тюремным ходить будешь! Это в лучшем случае, заметь… Мы ж ещё ихних новых законов не знаем… Вдруг у тебя статья подрасстрельная? Побег! И… Чё ты там ещё натворить успел? Точно могут грохнуть…

– Так и тебя тоже! – борясь с нагнетаемым страхом, ехидно заметил Гога.

Точно заметил, поэтому Коробов благоразумно смолчал и как бы не услышал, а продолжил:

– Но не с пустыми же руками отсюда дёргать! Правильно? При теперешнем-то бардаке! А взять особо нечего. Рыжьё, вон, сам рассказывал уже под жёстким контролем. Да и остальное… Уже всё взяли, я думаю… Но всё – да не всё! Слишком мало времени прошло – они бы физически не успели всё подмять… В общем, в музей пойдём. Больше некуда.

– В как-какой музей? – Гога совершенно искренне распахнул удивлённые глаза. – Зачем?!

Лицо Коробова приобрело рабочее, повседневное выражение – тоже совершенно искреннее. Тон речи стал рассудительным и почти советующимся.

– Понимаешь, у меня, конечно, есть активы в заграничных и банках, и фондах… Счета, акции, инвестиции… Можно было бы и так свалить! Подальше от этой казармы… В смысле, зоны! Ха-ха, для нас с тобой это теперь актуальней! Так ведь? Ха-ха-ха-ха… Но меня жаба задушит, если я… мы ничего отсюда не возьмём в виде компенсации за моральный ущерб! Ни хрена себе – в дурку упрятали! Нашли дурака… дураков! Ха-ха-ха…

Он так развеселился собственной отчаянной шутке, что в Последышева тоже вселилась некая лихость типа «А вот хренушки вам, ребятки!». И Гога вполне по-мужски рассмеялся, а не захихикал. Он даже стал догадываться, причём тут музей, но захотел-таки подтверждения догадке:

– Ты что, думаешь, там ещё есть что взять? Ты думаешь, что даже можно будет взять?

– А вот и посмотрим… Чёрт! Переодеться надо, а то меня воротит от здешних новых… старых, тюремно-колхозных модных течений!

Гога с удовлетворением поймал себя на острой злорадной мыслишке «Так тебе и надо, козлу! Отвыкай от своих парижев, гнида!» и даже ухмыльнулся. Но Коробов эту усмешку вопринял как согласие:

– Ладно, это мелочи. Придётся потерпеть быдлячьего восторга…

В двери послышалось движение ключа – Ольга! Или нет?.. Партнёры напряглись.

– Мальчики! – она, слава богу, и сразу с кудахтаньем. – Меня щас какой-то мужик на лестничной клетке так разглядывал, когда дверь открывала. Ужас! Замков-то уже в дверях нет ни у кого. Не нужны, наверное. Чё прятать-то? А прятаться нельзя, наверное. А я ключом… Но я ему такую мину состроила, мол чего с бабы взять, она ж, в смысле, я – дура, мол… Всё никак от замка не избавлюсь… Всё некогда… А мужика в доме нет… Он, придурок, наверное мой взгляд даже за намёк принял! Ха! Вот смеху-то, если сидит там сейчас, грёзами себя тешит про соседку. Урод!.. Вот ей-богу…

– Ну что там? – удивительно, но перебил её Гога.

– Ой! А мяса-то нет… Там вообще мало что осталось от прошлой жизни… В мясном отделе только засохшие потёки на лотках остались… Такие застаревшие… Бывшая кровь, типа… Противные… Чем нас кормят?.. Вернее, кормили… Ужас…

 При этом уже не кудахтаньи, а щебетаньи она выложила на стол каменные пачки с пельменями, слипшимися еще на заводском конвейере и так и замороженными, пластиковые упаковки горчицы и хрена, которым просроченность хранения не то что не страшна, а даже в помощь, несвежий хлеб и две простых, с «бескозыркой», зелёных бутылки простой водки. Полуфабрикатный натюрморт – да ещё и с алкоголем! – внушил оптимизм и посеял энтузиазм: Коробкин схватился за пельмени и стал дубасить камнем-пачкой по столу, раскалывая их на единицы, а Последышев, не спрашивая хозяйку, сам нашёл большую кастрюлю, наполнил её водой («Слава богу, течёт!») и поставил на газовую плиту («Слава богу, горит!»).

 

26

 

Беглецов не только в больнице хватились. Гораздо раньше их официально начали разыскивать правоохранители, которые в условиях отмены старого права и неопределённости хоть какого-то нового всё больше и больше становились приказными карателями. Но как бы там ни было концептуально, побег из-под стражи во все времена вызывал тревогу, ибо являл собой дерзость по отношению к власти. Поэтому полиция поиск наглецов считала делом своей чести и не забывала о нём в суетливой повседневности. Вопрос о всяких беглецах стоял в повестке каждого оперативного совещания.

Наши герои и не знали, что возможность жить не по чужой указке-разрешению у них пока есть тоже в результате обрушения старой бюрократической системы и несоздания ещё пока новой, которая, в конце концов, повторит старую же. Оно всегда так! Какой бы революция ни была – пусть даже строго антибюрократической – она в итоге породит новую бюрократию. И та совершенно искренне станет считать, что выполняет обязанности по борьбе с бюрократией, то есть борется сама с собой.

Но пока этого ещё не было, и разрозненность полицейских и психиатрических структур нового режима не позволяла им плодотворно объединиться в поимке беглецов – не только наших троих, а многих – всех, кто от кого-то или чего-то бегал, то есть без контроля государства перемещался в пространстве и времени. Одно слово – хаос. «Бардак»! И любое движение, ведущее к его упорядочению, даже если это будет внешнее, постороннее движение, любым бюрократом вопринимается как спасательный круг, брошенный свыше…

Поэтому когда после самостоятельных поисков по больнице, расспросов завотделением, поломойки, танцевальных инструкторов – медбратьев и сестёр, охранников и санитаров, главврач повзонил в полицию, там с тревожной скоростью сорвалась с места оперативно-следственная группа во главе с самим начальником полиции. Небольшая заминка в стремительности произошла, когда совместными полицейско-психиатрическими рассуждениями решали, где «трясти» подозреваемых. Мент настаивал на кабинете главврача: строгое место, мол, пусть сразу ответственность чувствуют. Главврач уклонялся: незачем, дескать, людей раньше времени в волнение вводить – замкнуться в ступоре могут. Его доводы, окрашенные медицинской терминологией, звучали убедительно и вполне скрывали простое нежелание пускать «этих ментов-дуболомов» в свои владения. Расселись в ординаторской терапевтического отделения.

– Санитарку сюда! - скомандовал мент.

Ввели гренадерского вида тётку, одевшую по такому торжественному случаю свой единственный белый халат, малый по размеру и потому застегнутый не на все положенные в общении с начальством пуговицы, а в местах, где это всё-таки удалось, растянутое межпуговичное пространство неэстетично показывало фрагменты мрачного исподнего белья. Впрочем, халат от этого казался белее, чем был на самом деле. На лице санитарки обострилось привычное в жизни беспокойство.

– Как дело было? – допрос свидетеля начался без предисловий.

– Так ить… Рассказала уже… Вот йому… Главврачу, то есть… Георгию Георгиевичу нашему. Такой же вопрос и был…

– Теперь мне расскажи, женщина!

– А вы кто? Как звать-то вас?

– Не важно, кто! Звать пока Георгием Георгиевичем… А будешь буксовать, то гражданином начальником стану. Ясно?

– Так ить… Вот же Георгий Георгиевич… Тож такой же, что ли? От ведь…

Расстерянность на лице тётки перешла в страх непонимания. И неверия, что для этой интеллектуальной категории людей гораздо губительнее. Санитарка вошла-таки в тот самый ступор, о котором предупреждал главврач, правда в другом контексте. Она стала именно буксовать ещё при полном отсутствии последующих вопросов. Создалось впечатление, что она и первый-то забыла и перестала слышать его повторения, а только переводила взгляд с одного Георгия Георгиевича на другого и так и бормотала «От ведь…». Её пришлось вывести проветриться, попить водички – лучше чайку.

– Заведующего отделением!

Вкатился прорабного вида шустрый лысый толстячок в стоптанных запылённых башмаках и сразу начал вытирать вспотевшую голову платочком.

– Как они стену выломали?

– Кто?

Главврач вскинул голову в недоумении:

– Да эти трое! Беглецы! Которых я к вам в отделение, в карцер направил!

– Так их двое было.

– Ну двое, – мент профессиональным тоном мгновенно успокоил начавшие было расходиться психиатрические нервы. – Третья потом появилась. Без вашего участия. Вроде бы…

Заведующий буйным отделением разволновался ещё больше – теперь только панически, и стал ещё более усиленно тереть лысину и лицо платочком.

– Двое, да… Двое мужчин… Один по направлению в истории болезни Коробов, как сейчас помню, а второй… Второй – Последышев Георгий Георгиевич… Ей-богу!

И виноватый взгляд на своего шефа – главврача. Снова елозящий по лысине платочек.

– Успокойтесь. Не надо нервничать. Я, например, тоже Георгий Георгиевич…

Глаза прорабного доктора забыли как моргать и уставились на полицейского. Из открытого в прострации рта вытекла и растянулась струнка слюны. Этого тоже пришлось вывести на время.

– Давайте следующего… Кто у вас там? – полицейский начальник по привычке сыскаря не нервничал.

А вот психиатрический главврач уже профессионально отмечал последствия ужаса, переживаемого допрашиваемыми, усугубленного высоким чином и важностью полицейского, который к тому же ещё и представляется Георгием Георгиевичем. Точь-в-точь как главврач. Неспроста же! Мало того, они ещё и спрашивают в два голоса про третьего Георгия Георгиевича. Этакую психологическую коллизию не всякий здоровый-то и спокойный разум переварит, а уж ввергнутый в стресс – тем более.

– Надо их вместе поспрашивать. Одновременно обоих, а то поодиночке вы их… им очень страшно.

Мент посмотрел на доктора – тот говорил совершенно серьёзно.

– Ну что ж… Вы доктор… Психиатр… Вам виднее, что там у них в головах происходит. Так может, всех сразу соберём?

– Может и придётся… Но начнём с этих двоих.

– Давайте этих обоих сюда.

Через минуту двоих свидетелей, уже чувствовавших себя подозреваемыми, снова втолкнули в ординаторскую. Главврач, увидев на обоих лицах яркое беспокойство одной природы, сделал жест ладонью в сторону полицейского: не спеши, мол. Тот кивнул согласно: ладно, дескать, начинай сам.

– Коллеги, – проникновенно, как с больными, заговорил главврач. – Мы собрались здесь не для того, чтобы в чем-то вас уличить и наказать. (Мент на этих словах пожевал челюстями). Мы здесь для того, чтобы выяснить правду. И без вашего участия нам это трудно, потому что вы знаете то, чего не знаем мы…

– Пока, – злобно таки вставил-встрял мент.

– ...и никак не можете нам толком рассказать обстоятельства дела, – продолжал доктор, успев с укоризной глянуть на мента. – А вопросы-то те же самые, что и я вам задавал. Ха-ха. Только теперь другой человек спрашивает. И тоже Георгий Георгиевич…

В этот момент распахнулась дверь.

– Господа офицеры, смир-р-рна! – проорала вломившаяся в кабинет квадратная красная от усердия-усилия рожа, размазанная по половине головы, коротко и прочно насаженной на запечатанный в черную кожу торс.

Начальник полиции и главврач (тоже офицер, естественно) подскочили со своих мест и невольно, инстинктивно – на уровне генной памяти – вытянулись «во фрунт». Полицмейстер даже попытался устройниться – пузо втянуть.

В кабинет не спеша, без суеты – солидно! – вошел Самый Главный Георгий Георгиевич – лидер всех прочих Георгиев Георгиевичей и вождь других разноименных граждан.

– Ну-с, друзья мои, что поделываете? Везут меня, понимаете ли, смотрю –  броневик полицмейстера тут стоит. Да… Так вот… Уж не заговор ли плетёте? Ха-ха, – немигающие глаза, улыбка одним ртом.

Последняя фраза хоть и была шуткой по стилю, но прозвучала в высшей степени зловеще для мента и медика. Они ведь чувствовали свой грех в глубине души, что без разрешения, без уведомления даже, собрались в одно время в одном месте. И это при полном отсутствии положенных в таких случаях секретарей, референтов, стенографистов, поваров, виночерпиев, садовников и псарей – словом, всех тех, без кого атрибутика времяпровождения власти неполна и которые и за страх и за совесть работают «на хозяина».

Полицейская и медицинская спины мгновенно взмокли и похолодели. Снова с сочным потрескиванием ремня вылезло полицейское пузо. Но расслабление это возникло отнюдь не от благодушия при виде всеми любимого вождя, а от страха огорчить его и сопутствующего страху мышечного паралича. По той же причине подчинённые высокопоставленные лица были растянуты в положенных по стилю улыбках радости и восхищения.

– Итак, почему вы здесь? Что случилось? – персональный вопрос полицмейстеру.

– Побег, Георгий Георгиевич…

Никто из VIP-персон не обратил в разговоре внимания, как на последней фразе-обращении изменились лица свидетелей-подозреваемых. Они стали ещё испуганнее! Они теперь пытались смотреть уже даже не на двоих Георгиев Георгиевичей оновременно, а на троих! Но глаз-то у всех всего по два! Вот вам и проблема уже ярко выраженного психиатрического свойства.

– Да и хрен бы с ними! – усмехнулся, между тем, вождь. – Мало их теперь бегает, что ли? Жрать захотят – сами придут… Или беглецы такие опасные? Настоящие психи? Что?! Маньяки-убийцы?

– Хуже…

– Докладывайте.

– Это организованная группа, психически-преступно сдвинутая на неподчинении и отрицании, – начал главврач.

– Экстремисты! – зарапортовал полицейский. – Очень опасные! Этот побег у них не первый. Вернее, у двоих из них. Причем совершенно очевидно, что попадая до сих пор в поле нашего внимания и контроля, они медленно, но неуклонно сближались, используя столь хитроумный… Я бы даже сказал, изощрённый способ установления прямого контакта…

– Мудрёно как-то… Попроще – вы о чём?

– Специально попадая то на одну больничную койку, то через побег на другую, двое из них искали связи со своим главарём, прибывшим из-за границы и доставленным сюда из аэропорта. Хитры, су… собаки! Очевиден зреющий шпионский заговор против нашей любимой Р-родины!

– Так это значит, что они за границу будут уходить… Но когда?! Вернее, после чего? Сделали-то они что?

При этом Главный смотрел то на одного, то на другого. Главврач с удовольствием кивнул на полицмейстера – его дело, мол.

– Так это… Не успели ещё… Точнее, не смогли пока… Вернее, мы не даём!

– А их планы вам известны?

– Так это… За тем и ищем… В смысле, объединяем усилия!

– Ясно! – лёгкий убедительно-показательный хлопок по столу, и сразу же указательный палец вверх. – Дело переходит под мой личный контроль. Докладывать постоянно. Лица мерзавцев, личные дела, личные вещи, личные связи – всё сюда.

Главврач выложил истории болезней с фотографиями в фас и в профиль.

– Так я этого знаю! – совершенно искренне воскликнул Самый Главный Георгий Георгиевич. – Да , помню… А мне он показался совсем даже не потерянным для общества, просто слегка заблудшим в социальных исканиях гражданином. Маскировался, стало быть… Под дурачка косил… Талантливо, ничего не скажешь. Как его зовут, говорите?

– Последышев Георгий Георгиевич!

– Что? – вождь переспросил невольно, рефлекторно отреагировав на обращение, когда услышал своё имя, сказанное по-служебному браво. – А-а, это вы о нём…

Затем Самый Главный сделал показательно строгое лицо и веско заговорил:

– Еще раз повторяю: докладывать постоянно! Я хочу быть в курсе каждого шага, вздоха и глотка в банде Георгия Георгиевича.

И глядя в лицо полицмейстера:

– Вам ясно, Георгий Георгиевич?

И сразу же без паузы – главврачу:

– Вам ясно, Георгий Георгиевич?

Проникшись важностью задания, двое подчиненных без подготовки и команды сумели единодушным хором слаженно прогорланить:

– Так точно, Георгий Георгиевич!

Не успел стихнуть последний звук службистского гавканья, как раздался совсем другой природы крик со стороны:

– А-а-а! Все едины! А-а-а…

Это заведующий буйным отделением – скорей всего, судя по очевидному диагнозу, уже бывший – не выдержал воздействия калейдоскопом одноименных лиц и в полном соответствии со своей психиатрической практикой – уже прошлой – взбесился. Он с криком вскочил со стула, воздел руки к небу… нет, пожалуй, только к потолку и рванул к двери, где с твёрдым стуком врезался в стену-охранника, который с удивлённым видом механически выполнил свою служебную обязанность. Тут же открылась дверь, вошли два абсолютно неудивлённых санитара, приняли буйно помешанного под руки и вывели из ординаторской. Сразу стало тихо – неожиданность привела в лёгкую растерянность всех. Но в тишине стало слышно неотчётливое бормотание. Взгляды устремились на тётку санитарку, по правилам очной ставки, сидящую на стуле напротив бывшего места сошедшего с ума завотделением. Та переводила взгляд с одного Георгия Георгиевича на другого, потом на третьего, снова на первого и причитала:

– От ведь… От ведь… От ведь…

Психика у бывалой тётки оказалась поустойчивее докторской, и она помешалась тихо.

Когда её ласково под ручки увели, и столь же стремительно, как и прибыл, отбыл Самый Главный Георгий Георгиевич, полицмейстер после небольшой паузы повернул голову на тёзку-психиатра:

– А что он там про заговор брякнул?

Поворачиваясь, лицо главврача приобретало выражение испуганного и безусловного отрицания:

– Ты с ума сошёл!!!

Но после этого впервые неосознанно высказанного диагноза, в его глазах всё же вспыхнул… нет, не вспыхнул, а отразился огонёк ответного интереса.

– Нам самим, конечно, на первый план выходить даже пытаться нечего – у этого козла реальный рейтинг, – скрытным шёпотом, озираясь по углам, но открытым уже текстом выложил полицмейстер свой свежий идефикс психиатру.

– А если больным его объявить?

– Было уже… Контрмеры отработаны… При повторе мы сами точно заболеем… Ненадолго… С летальным исходом…

Лицо психиатра снова вытянулось. Рот от страха открылся.

– Ладно… Не ссы, доктор… Придумаем что-нибудь… Подождём удобного случая…     

 
ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ


 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.