Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 95 (сентябрь 2013)» Проза» Вспять, или Жизнь прекрасна (повесть)

Вспять, или Жизнь прекрасна (повесть)

Тенишева Кира 

ВСПЯТЬ, или ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

 

 

ГЛАВА 1. Ночь

 

Это была очень странная ночь. Беготня, суета, грохот, крики… Даже реконструируя её задним числом, трудно разобраться с деталями. С их порядком. Кто куда двигался в каждый момент, какие события происходили одновременно, что чему предшествовало…

С определённой долей уверенности можно сказать лишь о том, где находился каждый в миг, когда прозвучал выстрел. Майя была на кухне у холодильника, Роберт Гарт удивлённо озирался в её спальне, а Элли с Фединым сидели, обнявшись, на полу в коридоре у двери в комнату Роберта. Эти три точки были зафиксированы моментом выстрела, как стоп-кадром. Кухня, спальня Майи, дверь комнаты Р.Г. — треугольник, внутри которого выстрел и прогремел.

Конечно, были ещё детали. Полог над кроватью Майи колыхался и пузырился от порывов влажного ночного ветра. На щеке у Роберта кровоточила свежая ранка — маленький, тоже треугольный, как на арбузе, порез…

И ещё такая подробность. Оставившая, может быть, самое тягостное впечатление. В гостиной тихонько работал приёмник, и когда все столпились в дверях, не смея войти, Вера Дуглас сквозь треск и помехи пела слишком знакомое: «Всё могло бы быть по-другому…». И в том же ритме о стекло угрюмо билась ночная бабочка.

 

Но лучше всё-таки по порядку.

Федин и сам не смог бы объяснить, что заставило его заглянуть в курительную. Но, так и есть, «Веблей-Скотта» на месте не было. Сомнений быть не могло — это был единственный рабочий экземпляр, остальные пистолеты, стильный и дорогой антиквариат, служили лишь для украшения. Федин с минуту пялился на пустое примятое место, а потом застонал: «Майя, боже мой, Майя!», схватился за голову, шатаясь покинул курительную и тяжело побежал по коридору.

 

Майя, услышав сквозь могучий, доносящийся из-за стены храп бабушки отдалённый топот, оторвалась от тарелки с паштетом и прислушалась. Потом она подняла лицо к потолку. Ей почудилось, что в восточной башне мужской голос звучно выкрикнул её имя. Звук голоса, впрочем, тут же был перекрыт раздающимися сверху неистовыми ударами, как будто там кто-то с разбегу пытался вышибить плечом дверь. Затем грохот вдруг прекратился, шаги в коридоре тоже затихли, но тут же снова послышался стук, уже со стороны коридора. Майя бесшумно прикрыла дверцу холодильника и, сразу оказавшись в полной темноте, схватилась за его хромированную ручку, чтобы подняться с пола.

 

Федин стучался к Элли. Элли отозвалась мгновенно, словно уже ждала за дверью. Но когда она отворила, Федин, увидев на ней тонкую льняную пижаму, со смущением понял, что поднял девушку с постели. В глазах Элли, глядящих из подчёркнутых тусклым освещением провалов, застыл ужас. Федин схватил её за руку и попытался вытащить из комнаты.

— Элли, — пробормотал он. — Быстрее.

— Что? Что? — бессмысленно спрашивала Элли. — Уже? Уже? Что случилось? Куда вы меня тащите?

— Элли, ну давайте, пойдёмте же, — тряс девушку Федин. — Времени нет. Она взяла пистолет. Её нужно остановить. Элли, вы ведь хорошая, добрая. Если все мы скажем, что отказываемся, она не станет. Где протез? Пойдёмте же, Элли…

— Я… — хватала ртом воздух Элли. — Нет! Оставьте меня. Я отдала его Роберту. Боже! Оставьте меня! Уходите! Мне всё равно!

 

В это время Роберт, неся под мышкой розовую искусственную женскую ногу, сбежал по ступенькам в холл, стремительно пересёк гостиную и выскочил в сад. Обогнув дом, он задрал голову к освещённым окнам башни, поколебался минуту, потом взял в зубы ремешок протеза, нащупал рукой выступающий камень и, цепляясь за плющ, полез наверх. Под самой крышей он ухватился за скобу водосточной трубы, нацелился ногами в окно, но рука его в последний момент потеряла опору, и он едва не сорвался вниз.

 

А Федин и Элли уже вместе колотили в его дверь.

— Роберт, проснитесь, — кричала Элли, — Роберт!

— Роберт, отоприте, слышите? — вторил ей Федин. — Умоляю вас, отоприте! Мы сейчас все втроём пойдём и скажем ей…

Федин вдруг отступил от двери и, соскользнув спиной по стене, бессильно опустился на пол.

— Он не откроет, — устало пробормотал Федин. — Он теперь не откроет. Он не согласится, — проговорил он, уставив глаза в пол.

— Что? Не смейте так о нём… Вы его не знаете, — с неожиданной враждебностью обернулась к Федину Элли. И, зло закусив губу, с новой силой упрямо забарабанила в дверь.

В этот миг они услышали чудовищный грохот наверху и звук сыплющегося стекла. Они повернули друг к другу свои белые, с открытыми ртами лица и так застыли. «Опоздали», — прошептал наконец Федин и заплакал. Элли села перед ним на корточки и принялась машинально гладить его по плечу. И тут где-то совсем рядом грянул выстрел.

 

Услышав хлопок, Роберт, всё ещё изумлённо озиравшийся в пустой золотисто-белой, искрящейся стеклом комнате, выронил из рук протез и медленно опустился на кровать. Мужественное лицо его страдальчески размякло и собралось в несимметричные складки. Судя по потерянному выражению, он уже не помнил, зачем он здесь, и что должен сделать. Но через минуту Роберт очнулся, вздрогнул и с удивлением уставился на свои руки. Каждый его палец самостоятельно подёргивался. Роберт болезненно поморщился и отвёл глаза. «Опять», — с досадой пробормотал он. Но затем взгляд его как бы против воли снова скользнул по рукам и на этот раз на них остановился. Брови его удивлённо поползли вверх. Роберт со всё возрастающим интересом следил за движениями собственных пальцев, и лицо его постепенно прояснялось и разглаживалось. «Именно!», — торжествующе произнёс он и снова огляделся, теперь уже в поисках рояля. Глаза его упоённо сияли.

 

Майя на одной ноге скакала на звук выстрела. В темноте она запнулась о порог кухни, с размаху рухнула на пол, проползла, извиваясь всем телом, ещё несколько шагов и вдруг завыла, завыла как зверь, яростно молотя по полу кулаками.

Снаружи громко заработал генератор, лужайка и парадный вход осветились прожекторами. К дому уже бежали полуодетые люди из флигеля.

На дальнем конце поляны, пригибая траву, приземлялся белоснежный, с красной полосой по борту, вертолёт. И где-то далеко, в непроглядной глубине чернильного неба угадывались очертания ещё одного.

Из круглой дырочки на виске Колена тонкой струйкой стекала кровь. Вера Дуглас надрывно стонала в приёмнике «Всё могло бы быть по-другому…». Бабушка продолжала мерно храпеть.

 

 

ГЛАВА 2. Накануне вечером

 

— Подглядывает! Он за всеми нами подглядывает! Вот, извольте! — Роберт резко развернулся, выбрасывая вперёд указующий перст, и, повинуясь этому жесту, взгляды всех присутствовавших тоже обратились к окну. За стеклом с перекошенной от страха физиономией застыл Федин. Минуту длилось всеобщее молчание и неподвижность. Потом Федин поспешно стянул с себя шляпу и с жалким видом поклонился.

— Извращенец, — процедил сквозь зубы Р.Г.

— Не знаю, как сейчас, а у беседки он и вправду всегда появлялся подозрительно вовремя… — не удержавшись, прошептала Элли.

— А на днях я видел его у беседки с мальчиком, С МАЛЬЧИКОМ! — округлив глаза от ужаса, так же шёпотом откликнулся Р.Г. –– Уму непостижимо! Но, кажется, маньяки у нас в фаворе… Непостижимо!

Говоря это, Роберт обращался только к Элли. Стоящую рядом Майю он, казалось, не замечал.

Колен хмыкнул. Федин в роли маньяка. Это показалось Колену очень забавным.

 

Это и вправду было смехотворным. То есть не только мальчик, но и подглядывание. Не то что подглядывать, даже просто видеть кого-то из этой компании Федину сегодня не хотелось. Поэтому, как только кончился дождь, и потянуло его в парк.

Парк выглядел неприветливо — под кустами грязными кучками лежали розовые лепестки, на дорожках валялись сбитые ливнем ветки, на изрытом дождём песке темнели, вдавленные в него, мокрые сосновые иглы, и нигде не слышно было птиц. Всё это было грустно. Но так ведь и должно было быть. Такой и должна была быть прогулка маршрутом утраченной любви.

Маршрут любви… Как будто он всерьёз надеялся, что те же, что и вчера, движения смогут вернуть ему те же, что и вчера, чувства. Дорожка, исчезающая в шиповнике, поворот налево, поворот направо, аллея с парящими в воздухе шарами фонарей, скамейка на бронзовых львиных лапах, белая беседка, лодочный сарай и наконец низко склонённая к реке ива с ветвями, стелящимися по течению и колышущимися в воде, точно водоросли… Но в сердце Федина была только тоска, он снова чувствовал боль, но на этот раз уже только боль утраты. Охолонуло. Он постоял так, прислушиваясь, прижав обе ладони к очагу этой боли, вздохнул, положил под язык таблетку и подумал, что всё, хватит носиться со своим израненным сердцем, хватит, не маленький, пора возвращаться.

То есть он просто возвращался. Печально брёл к дому по мокрой от дождя дорожке. Неожиданно, как это бывает в пасмурный день перед самым закатом, выглянуло солнце, и в разделившейся на слои воде под водостоком Федин, словно при сильном увеличении, увидел шевелящиеся и перекатывающиеся полупрозрачные песчинки. Луч потух. Федин сглотнул и на секунду закрыл глаза.

Хотя сумерки ещё не наступили, в большой гостиной горел свет. Подойдя ближе, Федин заметил, что остальные уже в сборе. Разговор, судя по всему, шёл очень эмоциональный. Привлекать сейчас к себе внимание Федину не хотелось, а так как, по случаю непогоды, дверь на террасу должна была быть заперта, Федин предпочёл не стучаться, а воспользоваться главным входом. И всё же на свою беду он, проходя мимо окон, на секунду остановился. Вот в этот-то момент стоявший спиной к окну Р.Г., будто на шарнирах, резко крутанулся вокруг своей оси и, сверкая глазами, с выражением ненависти и крайнего презрения уставился прямо на Федина, на него же бесцеремонно указывая пальцем вытянутой вперёд руки. Лица остальных, также не замедлившие обратиться к окну, были не намного дружелюбнее. Всё произошло так неожиданно, что Федин едва не отшатнулся. Он похолодел. Что это может значить?! — недоумевал он. — Что там опять стряслось у этих безумцев?! Федин был напуган и растерян. Он застыл в полном замешательстве. В освещённой комнате за стеклом тоже не происходило никакого движения. И чем дольше длилась эта пауза, тем более не по себе становилось Федину.

Наконец, собравшись с духом, Федин преодолел оцепенение, снял шляпу и поклонился. Вышло, правда, немного неловко. Тогда он поспешил продолжить путь, с перепугу проскочив мимо крыльца. Но понял это лишь когда, обогнув фасад, свернул за угол. «Ничего, ничего, надо же немного прийти в себя, — подумал он, — круг по саду всё поставит на свои места… Но, чёрт возьми, что у них там опять происходит?!»

 

— Судя по накалу страстей, развязка не за горами, — зевнув, прервал затянувшуюся паузу Колен, — И действительно, сколько же можно мучить неопределённостью наших соискателей?! Итак, вы уже окончательно определились, да, Майя?

Кажется, Колен как обычно валял дурака, но почему-то все вдруг повернулись к нему. Было в его интонации нечто особенное, какое-то звенящее в словах напряжение. Вероятно, он и сам это почувствовал, потому что поспешил добавить уже с шутовской улыбкой:

— Наш всегда хорошо осведомлённый друг просто перестраховывается насчёт Федина, или шансы того действительно настолько велики?

Но Майя тоже была не в духе.

— Я бы, пожалуй, выпила чаю, — отозвалась она уклончиво. Никто, включая бабушку, не отреагировал.

— Да, я и вправду, — сухо продолжила Майя после паузы, — подумывала о том, чтобы начать подводить итоги уже сегодня, но… Я не давала ни малейшего повода ни нашему дорогому Роберту, ни (ледяной взгляд в сторону Колена) кому бы то ни было другому… брать на себя… обязанности моего помощника… А потому… Нет, ваша проницательность, Роберт, решительно переходит всякие границы! — раздражённо закончила Майя. На её щеках выступили красные пятна.

 

Федин между тем вновь приближался к огромному окну гостиной. Втянув голову в плечи, он теперь постарался проскользнуть мимо окна незамеченным. Но опасения его на этот раз оказались напрасными. В комнате произошла кардинальная рекомбинация сил. Потухший Р.Г. с кротким видом сидел в кресле у камина, Элли и Колен, попав во власть некой искривлённой симметрии, с разных сторон как-то слишком непринуждённо опирались на рояль, центральной же фигурой композиции теперь была Майя. Говорила тоже она. Выражение её лица было при этом серьёзным и торжественным. Федин, испугавшись, что пропустил самое важное, сломя голову кинулся в дом. В дверях гостиной, естественно, топталась бабушка. Торопливо шепча извинения, Федин протиснулся мимо неё в комнату, поневоле почувствовав жар и мягкость необъятного желеобразного тела и, красный как рак, опустился на первый попавшийся стул.

 

— Итак, вы хотите, чтобы я назвала вам имя? — вопрос Майи, явно продолжавший предыдущую фразу, обращён был почему-то персонально к Федину. — Вынуждена вас разочаровать. Этого делать я категорически не намерена.

— Да, да, хорошо, это правильно, — обрадовался Федин. — Эта затея с конкурсом, это, и правда, была дурная идея, Майя… Хорошо, что вы передумали… Передумали? Да? — с надеждой всматривался он в её лицо. — Или… — надежда в его на глазах таяла, — Или вы хотите,… чтобы мы… сами? — с трудом закончил снова посеревший Федин.

— Дошло наконец! — с картинным раздражением взорвался Роберт, но, глянув на Майю, мгновенно утих.

— Нет, я не передумала, — проигнорировав выходку Роберта, спокойно ответила Федину Майя.

— Не передумали? Значит, мы должны определить победителя сами? Но каким же образом? — Федин, казалось бы с ходу поймавший нить, вдруг с полной очевидностью её потерял. — Как...? Каким образом мы...? Вы же не о ноге...? Вы же не в самом деле...? Вы же не хотите сказать…? — никак не мог поверить он.

Майя сделала усталое лицо. Но растерянный Федин всё ещё беззвучно раскрывал рот и потрясённо разводил руками.

— Всё, господа, серьёзный разговор окончен, — оборвала его пантомиму Майя и, прихрамывая, направилась к приёмнику. Нетерпеливо поискав по станциям, на одной она задержалась, вслушалась и с удовлетворённой улыбкой прибавила громкость. Вера Дуглас пела «Мистера Монотонность». Колен фыркнул, пересёк комнату и вальяжно устроился на ковре у ног Майи, лицом к огромному ретро-монстру.

Федин сник. Роберт проницательно посмотрел на него и расправил плечи.

— А знаете, я бы, пожалуй, выпил чаю, — весело заявил он. Никто не отреагировал.

 

Федин чувствовал себя униженным. Наказанным, как ребёнок. Несправедливо. Случайной жертвой, случайно подвернувшейся под руку… Кроме того он чувствовал, что действительно выглядит страшно глупо. И наконец, ему всё определённее стало казаться, что «Мистер Монотонность» тоже был выбран сейчас Майей вовсе и не случайно. Что «Мистер Монотонность» — это намёк. На него, Федина. Вот это было с её стороны уже и вовсе некрасиво!

Федин огляделся вокруг, ища в ком-нибудь поддержки. Рядом, неудобно уронив кисть на спинку его стула, стояла загадочно улыбающаяся Элли.

— Иногда мне хочется её убить, — трагическим шёпотом пожаловался он девушке. И сам испугался своих слов.

— Не смешите меня. Вы ведь из тех, кто и сам-то умереть без посторонней помощи не сможет, — равнодушно отмахнулась от него Элли.

Его поразили её слова.

— Почему это не смогу? — растерявшись, обиделся Федин.

— А что, сможете? — вдруг как-то нехорошо оживилась она.

Он осёкся и замолчал. Безумие какое-то, — он был одновременно напуган и возмущён. — Эти люди действительно чудовища или они просто слишком устали? Он принялся нервно хрустеть пальцами. «А-а-а, ну их… Завтра же уеду» — вдруг, махнув рукой, совершенно равнодушно решил он и отключился от происходящего.

Его снова снесло во вчерашний вечер, и воспоминание показалось ему совершенно нереальным. Эта сосредоточенная погружённость в общее искушение, в магнитные поля взаимных притяжений, та крайняя степень вовлечённости в некую опасную игру, при которой уже перестаёшь понимать, игра ли всё ещё это, перестаёшь понимать, кто с кем играет, каковы правила и какова цель, то есть к чему, собственно ты сам-то в ней стремишься…

Всё развивалось так стремительно… Они как-то слишком быстро миновали фазу того немыслимого напряжения сил, рядом с которым даже боксёрский поединок выглядит вялым подёргиванием, затем они преодолели тотчас же навалившееся на них бессилие и вошли в стадию, когда новые силы черпаются уже из самого этого бессилия, и вот наконец наступил миг, когда им обоим стало ясно: какими бы ни были теперь их индивидуальные стремления, они всё равно должны будут дойти в этой игре до конца. И тогда появилось несгибаемое упорство именно дойти. И тогда даже самое невинное, даже, казалось бы, и вовсе постороннее и бессмысленное мгновенно начало вести ТУДА, начало обретать силу невыносимого желания, силу какой-то просто смертельной необходимости. Хотелось именно всего сразу, хотелось полноты. И они начали разрастаться, разбухать, впитывая, вбирая в себя и темноту, и нежно светящиеся дорожки, и густой ночной воздух, и небо. И всё это, топчась, двигаясь, танцуя друг вокруг друга, что-то друг другу лепеча. В горячке, в полубреду. Главное заполниться, и тогда — победа. А значит — во что бы то ни стало. И во что бы то ни стало прикоснуться. Дотронуться хотя бы кончиками пальцев до кончиков её пальцев, дотронуться или умереть! Дотронуться, чего бы это ни стоило, и чем бы это ни закончилось. А ведь оба уже знали, ЧЕМ это закончится. То есть оба они знали, что оба знают это. Однако спроси их напрямик, наверняка выяснилось бы, что знание их весьма смутно и расплывчато. Одна лишь необходимость, величие и гибельность этой развязки не вызывала сомнений.

Неожиданно Федин поймал себя на мысли, что даже теперь, задним числом, не знает, произошло ли то желанно-гибельное или нет? Хотя и знал уже наверняка, что ничего особенного, увы, не случилось, ни до чего такого дело так и не дошло. Их спугнули. СПУГНУЛИ. Смех, да и только. Неделю назад скажи ему кто-нибудь, что с ним может стрястись такое, он бы не поверил.

Но как упоительно было, точно в горячке, бормотать все эти глупости, не решаться, решаться, тянуться друг к другу, отпрядывать, видеть отражение искажённого лица собственного в другом лице, также неистово молящем о любви, о прощении, о счастье. И вся эта неловкость, порывистость, какая-то подростковая суетливость. И то, что — он повторяет — даже самое невинное тут же обретало силу невыносимого желания, желания, которое требовало немедленного удовлетворения. То есть, — он повторяет, — нужно было удовлетворить желание именно немедленно. Потому что иначе он не выдержит, они оба не выдержат. И при этом всякое страстное действие, какое он способен был измыслить, даже смерть, — даже такая жертва! — было слишком жалким рядом с громадой самого желания, рядом с мощью его требующей выплеска любви.

Кажется, никогда ещё он не чувствовал так бурно и напряжённо… Как же могло это огромное чувство схлынуть так быстро, так бесследно? Может, он, точно чуткий микрофон, просто уловил и усилил голос чужой страсти? А в отсутствии этого извне пришедшего звука снова вот онемел и обезжизнел?

Как странно. Ещё вчера они смотрели друг другу в глаза с болью и не могли жить один без другого, а сегодня могут, а если и не смогут вдруг когда-нибудь снова, то уже, конечно, по другой, той, настоящей, причине. Ещё вчера каждый из них знал, что умрёт, если не сможет видеть другого беспрестанно, а сегодня уже думалось: видеть её беспрестанно — вот это-то ведь и есть настоящий ужас! А вчера был такой момент, когда он вдруг твёрдо решил, что спасёт её, пусть даже и ценой собственной жизни. (Видимо, неотступная мысль о смерти, — осенило Федина, — и придавала всему происходившему такую умопомрачительную остроту!)

А потом их СПУГНУЛИ…

Федин вздохнул. Интересно, — подумал он, — а действительно ли ЕЙ принадлежал этот самый дневник? И действительно ли любила она ЕГО, Федина? Есть здесь вообще хоть капля реального? А впрочем, — решил он, — какое это теперь может иметь значение?!

И тут взгляд его упал на окно, и Федин с неприятным изумлением увидел, что снаружи на него смотрят. Нет, не на него. Один из тех, кого он называл «людьми из флигеля», приникнув к стеклу, пристально вглядывался во что-то, скрытое от Федина створкой двери гостиной. Встретившись с Фединым глазами, человек из флигеля тотчас же сделал незаинтересованное лицо и мгновенно растворился в темноте.

Федин стряхнул оцепенение и оглядел гостиную. В дальнем углу Роберт и Элли играли в шахматы. Колен что-то шептал на ухо Майе, а та в ответ заливисто смеялась, и их руки при этом гонялись друг за другом по тумблерам и ручкам приёмника. Все здесь, все в комнате, за дверью, следовательно, никого быть не может.

И всё же Федин пожал плечами, снова тяжело вздохнул и решил проверить в холле. В дверях он, само собой, столкнулся с бабушкой. Теперь в руках её был поднос с шампанским. Федин попытался обогнуть громадную старуху справа, слева, снова справа, — но та неизменно двигалась в ту же сторону. Потанцевав так с минуту, Федин вцепился в поднос со своей стороны, и они с бабушкой начали молча совершать вокруг его оси медленное вращение. На сто восьмидесятом градусе Федин отпустил поднос и юркнул в дверь. Поднос накренился, бокалы, звеня, заплясали, бабушка заохала, но всё же в последний момент сумела выправиться, в очередной раз сохранив жизнь дорогому стеклу.

 

Федин шёл по главной дорожке сада. По ту сторону чёрных деревьев за ним низко плыла грузная луна. Тем же курсом, но немного дальше, в ареоле пара неспешно трусила собака. Песок дорожки хрустел и посверкивал, точно снег, деревья чернели, трава белела, собака клубилась, луна серебрила дымку. Вдруг собака повернула в сторону Федина морду и посмотрела на него с раздумчивой пристальностью. Федин опасливо покосился на неё, а затем на луну. Решив, что здесь он всё-таки слишком на виду, Федин свернул на одну из боковых дорожек и сразу погрузился в непроглядную темень.

Судя по тому, что почва под его ногами вдруг сделалась мягкой и мокрой, Федин вышагивал теперь по грядке или клумбе. Он чертыхнулся, огляделся, чтобы получше сориентироваться, но, увы, далеко не так скоро, как предполагал, спотыкаясь и заплетаясь в каких-то цепких растениях, снова выбрался на дорожку.

В темноте всё выглядело иначе, чем днём, но когда он уже почти отчаялся, прямо перед собой вдруг увидел флигель. Окошко было забрано изнутри плотными жалюзи, и свет из него падал на траву разделённым на узкие полоски. Федин подкрался к окну, едва не разворотив сложенную рядом поленницу, и осторожно заглянул в щёлку.

Недавний визитёр выкладывал на широкое блюдо пышки из бумажного пакета. С блюда их уже на ощупь таскали два его коллеги: один был погружён в чтение каких-то бумаг, а другой стучал одним пальцем по клавиатуре ноутбука. И хоть зелёные огоньки вовсю мигали на приборных панелях у них за спиной, в целом картина выглядела вполне мирной, и Федин немного успокоился.

Возвращаясь назад, он опять заблудился и долго плутал по, казалось, специально уводящим его от дома аллеям. А уже найдя дорогу, он вдобавок налетел в темноте на одинокое деревце и с веток на него обрушился ливень тяжёлых капель.

 

Подходя к дому, Федин услышал отдаленные звуки ссоры и насторожился.

— Принести вам пистолет? Публика заждалась. Хватит мучить их! Зачем вы мучаете и-и-их?! — кричал, срываясь на фальцет, неузнаваемо изменившийся молодой голос.

И это взятое на предельно высокой ноте «и-и-и» вдруг звонко тренькнуло и оборвалось в тишину. Тишина-то Федина больше всего и напугала.

Когда Федин вбежал в гостиную, Р.Г. в какой-то слишком уж театральной манере душил багрового от ярости Колена. Колен метал молнии глазами, но даже и не думал защищаться. Элли и бабушка под руки волокли бьющуюся в истерике Майю наверх. Майя отчаянно упиралась и уже в дверях сделала даже попытку лягнуть бабушку.

Прогромыхав по ступенькам, к ногам изумлённого Федина упал этот её ужасный, второй, называемый ею пиратским, протез. Федин долго глядел на деревяшку открыв рот, а потом безо всякой связи вдруг подумал, что если бы ему пришлось выбирать между этими двумя, Робертом и Коленом, — нет, он сказал «если бы», — то выбрал бы он, конечно, Колена… потому что Роберт был СЛИШКОМ красив. Боже! О чём он думает?! — Федин схватился за голову, потом страдальчески охнул и бросился назад в гостиную, чтобы попытаться разнять мужчин.

Он опоздал. Всё уже закончилось. Р.Г., быстро пройдя мимо него, скрылся в направлении кухни, а Колен с мрачным удовольствием аккуратно ломал пополам зубочистки из стеклянного шара на камине. Федин потоптался за его спиной, но придумать, что сказать, так почему-то и не смог. Колен же как будто намеренно не желал его замечать. Ломал себе и ломал зубочистки, всем своим видом давая понять, что ни на какой контакт не настроен категорически.

Федину стало больно. Он ещё немного постоял рядом с молодым человеком, тяжело вздохнул и вернулся к лестнице. Положив руку на перила, он прислушался к происходившему наверху. Но и там тоже, кажется, уже ничего больше не происходило.

Наконец он услышал, как на втором этаже открылась и снова тихо затворилась дверь. Спустя несколько мгновений на верхней площадке лестницы показалась Элли.

— Что там? — участливо зашептал Федин, когда та поравнялась с ним. Колен тоже очнулся и вопросительно повернул к ним лицо.

— Ничего. Слушает свою сказку, — равнодушно отозвалась Элли и смерила насмешливым взглядом их обоих — виноватого, подавленного Колена и мокрого, растерянного Федина.

Наверное, уже скоро, — с тоской подумал Федин, — нет уж, увольте, без меня, немедленно собирать чемоданы! — и не двинулся с места.

Пару минут спустя явился и Р.Г. Глаза его лихорадочно блестели, выглядел он серьёзным и загадочным.

— Она отослала бабушку, настрого передав, чтоб не беспокоили, — понизив голос, со значением произнёс Роберт.

Неужели сегодня?! — заныло у Федина сразу во всём теле. От страха даже встали дыбом волоски на руках. — Неужели сегодня?!

Измученный Федин поплёлся к себе, чтобы принять таблетку аспирина. В ванной, поставив мокрый стакан на умывальник, он внимательно посмотрел в воспалённые, налитые мукой глаза своего катастрофически постаревшего отражения и медленно опустил голову под кран.

 

Выходя из своей спальни, Федин чуть не столкнулся в коридоре с, похоже, специально дожидавшимся его Коленом. Поймав взгляд закрывающего дверь Федина, Колен грустно улыбнулся и сделал робкий шаг навстречу. Федин попробовал было обиженно увернуться, но Колен мягко поймал его за локоть и они пошли рядом. Федин почувствовал, что руки у Колена дрожат.

В холле у лестницы молодой человек нагнулся и подобрал деревянный протез Майи. Задумчиво похлопывая им о ладонь, он вдруг посмотрел Федину прямо в глаза.

— Все мы хороши… — с горечью в голосе произнёс Колен и, ничего не добавив, устало опустил свои девичьи ресницы.

Войдя в гостиную, где уже были Роберт и Элли, Колен и Федин разошлись по разным углам. Как только они устроились в своих креслах, Р.Г. решительно встал и откашлялся.

— Все вы без сомнения знаете, что именно мы сейчас должны выяснить.

— А кто, собственно, сказал, что нога… то есть протез должен являться критерием?! — снова с обезоруживающей, на его взгляд, дельностью, задал свой вопрос Федин. Но отрезвления, вопреки его ожиданиям, не произошло. Наоборот, все молча переглянулись с таким видом, будто он снова сморозил страшную глупость. «Слушайте, перестаньте, наконец, ломать комедию», — раздражённо буркнул Роберт и в досаде ещё что-то добавил одними губами.

Сегодня был явно не его день. Федин поёрзал на стуле, ослабил узел галстука и безнадёжно махнул рукой.

— Судя по тому, что к ужину она спустилась на деревяшке, — опять взял на себя роль председательствующего Р.Г., — награждение сегодня уже состоялось.

— Я не понимаю, как вы вообще можете во всё это верить, — упрямо прошептал Федин, глядя в пол.

— Стало быть, — продолжил, больше не обращая на него внимания, Роберт, —приз у победителя.

— Приз! — взорвался Федин. Он встал и, тяжёло ступая, направился к дверям.

— Уж не решили ли вы в знак протеста выбыть из числа претендентов? — желчно поинтересовался у него Р.Г.

— Да, решил, — пробормотал Федин, уже выходя в холл.

Федин с трудом поднимался по лестнице. «Необходимо как-то это прекратить, — думал он, судорожно хватаясь за перила, — остановить, прервать, не дать случиться непоправимому…» И вдруг на него навалилась смертельная усталость и равнодушие ко всему.

Едва Федин добрался до своей комнаты, как его вырвало.

 

— Ладно, — продолжил после ухода Федина Роберт. — Итак, нам осталось только выяснить, у кого протез находится в данный момент. Верно? — повернулся он к Элли.

— Вы правы, он у меня, — бесцветно произнесла Элли.

— Бог мой, Элли! — Колен, недоверчиво глядя на неё, начал приподниматься в кресле. — Итак, Роберт, похоже, вы можете нас поздравить! — натужно засмеялся он.

— Нет, милый, ТЕБЯ поздравлять как раз таки не с чем, — остановив на нём бесцветный взгляд, спокойно возразила Элли.

Р.Г. достал свой белейший носовой платок и неторопливо начал промокать им свой пошедший капельками смуглый лоб.

— Не значит ли это, что ты… даёшь мне отставку? — Колен смотрел на Элли и опять не мог поверить. — Из-за него? Из-за этого сумасшедшего? Ты сама в своём уме?

Долгое время никто не произносил ни слова.

— Ну что ж, позвольте мне откланяться, — негромко сказал Роберт и, дважды вопросительно оглянувшись, удалился.

Элли и Колен остались одни.

— Считаешь, она действительно решила сделать это сегодня? — поднял на Элли блуждающий взгляд Колен.

—Тебе больше нечего мне сказать? — с горечью спросила Элли.

 

 

ГЛАВА 3. Утром

 

Он проснулся, но глаза открывать не стал.

Он запутался. Всего пару дней назад он ненавидел её…

Ещё бы! Ведь она олицетворяла собой силу, которую ему предстояло обыграть и победить. К тому же на неё падала тень страшного человека по фамилии Львых. Крысино-могущественный (Почему это «крысино-могущественный»? — сам себе стороной удивился Колен. — Крысиный король, веретено, спящая красавица, — вот что дурацким ответом тут же полезло Колену в голову), официально разбогатевший на производстве комодов «под старину», но замеченный также в крупных финансовых афёрах и, по слухам, безраздельно царивший в одной из самых криминализированных сфер бизнеса, он, закончив жизнь в столь загадочной автокатастрофе, оставил ей значительную, хоть и сильно разочаровавшую её сумму, а также это огромное поместье с усадьбой, конюшней, бассейном, парком и теннисными кортами… Остальное его состояние — несметное, по слухам, — в мгновение ока рассосалось неведомо куда.

Роберт как самый сведущий среди них утверждал, что покойный был большим оригиналом, самодуром и Синей Бородой. Но всё это как-то слабо вязалось с образом самой Майи. Колен ума не мог приложить, каковыми в таком случае могли бы быть их отношения. В Майе ведь в самой было что-то львиное. И не только из-за странных жёлтых глаз. Лицо её (грубоватой, если честно, лепки) говорило о силе и жестокости. Да, лицо её, безусловно, говорило о жестокости, но…

Ещё пару дней назад он думал, что видит её насквозь. Он искренне считал её отравленным деньгами чудовищем и с холодным азартом размышлял над тем, как бы похитрее раскинуть сети на эту матёрую зверюгу.

Смешно, но именно с той минуты, когда он с обманчиво невинным видом разложил перед ней свой первый пробный силок, всё вдруг и изменилось… Для самого Колена.

А ведь Колен не был размазнёй. И не только потому, что в его жизни альпийскому загару и безупречной стрижке предшествовало рождение в маленьком городке (название которого он не открыл бы даже под пыткой) с кирпичным заводом, рекой и железнодорожным мостом через неё, блестящая карьера капитана школьной команды по регби, поступление в средней руки колледж, находившийся, однако, уже во втором по величине городе страны, и попавшая в дурную историю девчонка из хорошей семьи. В своей жизни он не упустил ещё ни одного шанса. Колен, молодой и зубастый, не был размазнёй по природе. А с Майей — особенно не собирался. И всё же Майя неожиданно вызвала у него даже не симпатию…

То есть вначале он разгадал её — и, значит, почти победил. Но как-то незаметно получилось так, что пару часов спустя он уже, высунув язык от старания, учил её вязать бегущий булинь, бросать лассо, ловить карасей и щеглов, запускать в луже вырезанную из сосновой коры лодочку, движущуюся с помощью сосновой же смолы, а потому оставляющую за собой расползающееся радужное пятно, учил десяткам других мальчишеских штучек, а она ловила науку на лету и хохотала до слёз, и они оба были так счастливы и беззаботны, как ни он, ни она не были ни единого дня в своих довольно безрадостных детствах.

А она, в свою очередь, научила его чистить и седлать лошадей. От неё он узнал, чем английская посадка отличается от американской, а также научился худо-бедно разбираться в мастях и породах. И, самое главное, она научила его вполне прилично держаться в седле. Очень прилично. И это-то, — добавил бы он не без самодовольства, — невзирая на всем известный норов Азиля.

Они проводили в верховых занятиях часы и часы, и оба пропахли конским потом и амуничной мазью.

Короче, теперь уже Майя вовсе не казалась Колену хищницей.

И всё же то, что она делала, было жестоко.

— Но зачем вы мучаете их?! Чего вы вообще хотите? — вырвалось у него вчера.

— Я хочу, чтобы они изменились, — спокойно ответила Майя.

И, помолчав, добавила:

— Я дам им сердце, а они снова загубят его. Нет, так не пойдёт! — засмеялась она. — Жизнь слишком прекрасна, и преступление так бездарно профукивать её.

А потом в комнату, как всегда некстати, ввалился потный и какой-то страшно возбуждённый Федин, и разговор пришлось прервать.

В общем, Колен совсем запутался.

 

Колен усмехнулся, открыл глаза, оделся и бодро сбежал вниз.

В просторном, отделанном дубовыми панелями холле было тихо и прохладно. На лестничной площадке высокое окно с витражом усыпало цветными бликами ступеньки и перила. Сливово-синий Георгий удивлённо разил копьём капустно-зеленого змея. Перед застеклённой стеной большой гостиной открывалась вымощенная камнем терраса с лепными белыми вазами и ступеньки, спускающиеся в большой сад.

Колен прогуливался по саду, время от времени бросая задумчивые взгляды на окна восточной башни. «Майя… — думал Колен. — Так кто ты, Майя?»

Между деревьев мелькнула человеческая фигура. Хотя территория являлась частным владением, временами на неё по неведению забредали курортники из соседнего пансионата, да вездесущие, наглые, как саранча, детдомовские дети всё время сновали здесь. Что и говорить, помещицей Майя была весьма небрежной.

 

Когда Колен вернулся в гостиную, за кофейным столиком уже сидели Элли и Роберт. Роберт с чашкой в руках перелистывал свой томик Горького, будто искал в нём какую-то цитату, а серый лицом Федин с неубедительным интересом изучал корешки книг на полках в нишах по обеим сторонам камина.

Колен поздоровался, но Федин, затравленно глянув на него, отшатнулся и тут же забился в угол. Колен удивлённо поднял брови, а потом пожал плечами и по-хозяйски потянулся за кофейником. Элли, холодно посмотрев на него, встала и отошла к окну. Один только Роберт и ответил на его приветствие. Как будто даже Колену обрадовался.

— Европейскую цивилизацию, — видимо, продолжая прерванный появлением Колена разговор, провозгласил, не отрываясь от книги, Р.Г., — без сомнения, подвёл образ Венеры Милосской. Это по её милости идеальная красота у многих подсознательно стала ассоциироваться с некомплектом конечностей.

— Ну нет, мне представляется несправедливым, что вы объясняете всё только влиянием греко-римской культуры, — с самым серьёзным видом возразил Колен. — Дзен-буддизм, к примеру, тоже делал сильный акцент на неуловимом очаровании несовершенства.

— Ну что ты будешь делать! Мало того, что Федин у нас буддист, так и вы, юноша, туда же! — сокрушённо воскликнул Роберт.

Федин вздрогнул всем телом в своём углу и ошалело уставился на Р.Г.

— Я пришел из великолепия и возвращаюсь в великолепие. Что это? — обличительно прокричал ему в угол Роберт, вдобавок ещё и сурово погрозив Федину Горьким. Федин, словно и вправду испугавшись, поспешно отвернулся.

— Да, но есть ещё и фрейдистка, которая полагает, что нога, это, безусловно, фаллический символ, — заявила отошедшая от окна Элли. — Нога это фаллос!

Федин в углу закашлялся, Р.Г. нервно забарабанил пальцами по столешнице, а Колен принялся гомерически хохотать, что выглядело ещё большей бестактностью, чем замечание Элли.

Федин схватил с полки толстую книгу с латинским названием на корешке, раскрыл её и будто бы даже начал читать, но тут глаза его неправдоподобно округлились, и том выпал из вдруг ослабших рук. По полу, дребезжа, покатилась стопочка, тонкий стаканчик из жёлтого металла. В прорезях лежащей на полу раскрытой книги виднелась вторая, такая же, а ещё — плоская фляжечка.

Пока все, заворожённые, разглядывали неожиданные предметы, Федин, воспользовавшись ситуацией, быстро покинул угол и скорбной тенью выскользнул из комнаты.

— Фрейдистка? — недоверчиво переспросил Роберт, когда дверь за беднягой закрылась.

— А почему это вы назвали нашего Федина дзен-буддистом? — с весёлым любопытством в свою очередь поинтересовался у Роберта Колен.

— А кем ещё может быть любитель загадок типа: «Если хлопнуть в ладоши, две ладони издадут звук, какой звук издает одна ладонь?» или «Что можно подслушать в комнате, куда никто не заходит?», — проворчал Роберт, хмуро покосившись на Элли.

Опасения его оказались не напрасными, ибо Элли действительно и, по-видимому, не в первый уже раз принялась увещевать его:

— Да проявите хоть каплю милосердия. Прошу вас, будьте великодушнее. Ему и так нелегко. Он всё-таки далеко не мальчик…

— Вот именно, вот именно, — пробурчал себе под нос Роберт. — А туда же. Уверен, сам наш герой-любовник о своём возрасте вспоминает не часто, — удивительно, но он выглядел обиженным.

— Хлопнуть в ладоши?… Никогда не слышал от него ничего подобного… — задумчиво произнёс Колен. И вдруг глаза его озорно блеснули. — Неужели Федин загадывал вам эти загадки наедине?

Роберт поколебался, недовольно пошевелил губами, посмотрел оценивающе на Элли и Колена, но не удержался и с таким видом, будто их ждала сенсация, неразорвавшаяся бомба, гордо выложил на стол чёрную записную книжечку.

— Всё здесь, — сказал он таинственно и быстро накрыл книжечку ладонью, словно опасался, что Элли с Коленом тут же попытаются ею завладеть.

— Это книжка Федина? Откуда она у вас? — равнодушно поинтересовался Колен.

— Неважно, — заторопился Р.Г., — это не важно. Взгляните-ка лучше вот на что, — возбуждённо искал он нужную страницу. — Вы помните, у меня пропали ноты и Горький?

— Опять вы за своё, — поморщился Колен. — Всё ведь давно уже выяснилось…

— Может и нет, может и нет, — неопределённо покачал головой Роберт. — Не спешите… Вот! — нашёл он. Элли и Колен, заинтригованные, склонились над блокнотом.

— Таких, как он, нет больше… Глаза его были холодны и горды, как у царя птиц… — с трудом разбирала почерк Элли. — Да, это Горький, — констатировала она. — Ну и что? Это ведь ничего не доказывает, Горький здесь по всему дому.

Колен напрягся лицом и, уставившись в пространство, задумчиво захрустел пальцами. Роберт взглянул на него с интересом и быстро увёл глаза.

— А теперь полюбуйтесь этим, — продолжил он сладким голосом. На столе рядом с блокнотом появился смятый листок нотной бумаги, исписанный поперёк крупными строчками. — Текст тот же. Слово в слово!

— Но почерк ведь совсем другой, верно? — спросил, едва взглянув на листок, Колен. — И что, по-вашему, должен означать этот текст?

— Какой почерк?! Написано ведь печатными буквами… А потом, вы, так заинтересовавшись способом обретения мною блокнота, почему-то совсем не спросили, где я взял ЭТО, — проницательно прищурившись, напомнил ему Роберт, показывая на нотный лист.

— Ну… — Колен замялся. Роберт улыбался ему обличительной улыбкой. «Понимаю, понимаю», — ласково кивал он головой. Колен покраснел.

— Что-нибудь ещё припасли? — спросил он грубо. — Или я могу наконец позавтракать…

 

Время уже близилось к полудню, когда в гостиную спустилась Майя. Она появилась в сопровождении бабушки, остановившейся в дверях со своей доброй улыбкой во всё румяное лицо, а следом робко протиснулся из-за бабушкиной спины Федин и сразу бросился что-то переставлять на камине.

Колен проводил манёвр Федина сочувственным взглядом и заговорщицки улыбнулся Майе, но Майя насупилась и на его улыбку не ответила.

Элли ледяным тоном позвала Колена играть в теннис, он нехотя последовал за ней, по дороге к двери несколько раз вопросительно обернувшись к Майе. Майя, проигнорировав и эти его немые призывы, направилась к окну. Роберт, негромко напевая, перебрался к роялю. Федин походил кругами вокруг Майи и наконец склонился к ней.

— Майя, — срывающимся шёпотом начал Федин, — Майя, нам необходимо поговорить, — и опасливо оглянулся на Роберта.

«Вот как, вот как, серенький козлик…» — начал лениво наигрывать Р.Г. с самым постным видом. Колен и Элли, оба в белом, с теннисными ракетками прошли мимо окна. Колен улыбнулся и помахал им рукой.

— Да? — заинтригованно ответила Майя, тоже подаваясь к Федину.

— Майя, вы должны мне кое-что объяснить, — вновь зашептал тот. — По-видимому, произошло какое-то недоразумение. Я готов вас выслушать. Я готов попытаться понять…

«Вот как, вот как, серый козёл!» — закончил мелодию Роберт так трагично и мощно, что когда Федин и Майя, от неожиданности отпрянув друг от друга, с одинаковым изумлением уставились на него, последний звук ещё продолжал звенеть в воздухе.

Майя вопросительно взглянула на Федина, но, увидев его физиономию, закрыла лицо руками и вдруг расхохоталась. Федин вскинул на неё свои беспомощные, полные боли и укоризны глаза, потом, зажмурившись, замотал головой, вскочил и бросился прочь. Майя смотрела ему вслед и смеялась только неудержимее.

У двери Федин оглянулся, вздохнул и, опустив плечи, вышел из комнаты.

— Вы невыносимы, Роберт, — утирая слёзы, проговорила Майя. — Вот, по вашей милости мы с вами обидели добрейшего человека.

— Добрейшего?! — задохнулся Роберт. — Добрейшего?!!! — и развёл руками, у него не было слов.

— Вы даже не представляете себе, Майя, кого вы защищаете! Он называет вас реликтом, а своё жалкое донжуанство актом милосердия! — вскричал Р.Г., потрясая потёртой записной книжкой. Майя удивилась и неуверенно протянула к ней руку.

— Майя, вы ведь не ребёнок! Майя, Майя… — он укоризненно покачал головой и швырнул на стол блокнот так, что стало ясно, что прикасаться к нему было для Роберта невыносимым. Он отвернулся и, в свою очередь, быстро покинул комнату.

Оставшись одна, Майя принялась с интересом листать блокнот.

 

Час спустя Майя собрала всех перед домом. На подъездной дорожке были свалены друг на друга несколько спортивных велосипедов.

— Ещё одно маленькое соревнование нам ведь не повредит? — задорно спросила она в той манере детсадовских воспитательниц и массовиков-затейников, которая предполагает хоровые ответы.

— Нет! — один за всех мальчишеским басом прокричал Колен.

— Ну я, понятно, не в счёт, — легко произнесла она. (Федин стремительно потупился). — А вы? — тут же спросила она у него почти с материнской нежностью, приложив мягкую ладонь к его предательски вздрогнувшей лопатке. — А? — спросила, близко заглядывая в лицо, как спрашивают маленьких. — А?

— Я не умею, — точно и был маленьким, пролепетал Федин и густо покраснел.

— Ну а вы, Роберт? — обернулась Майя к Р.Г.

— Умею и неплохо, — возмущённо отозвался тот.

— Значит, трое.

— Нет, не значит, — буркнул Роберт, раздражённо дёрнув шеей. — Ещё не хватало…

Его отказ, на взгляд уже немного оправившегося Федина, прозвучал грубовато.

— Господин гений мог бы просто дать нам с Элли фору, — находчиво предложил лучезарно улыбающийся Колен.

— Дело не в этом, просто я не могу позволить себе так глупо рисковать. Сам не стану и вам, Элли, очень не советовал бы, — сумрачно объяснил Р.Г., не заметивший подвоха.

— О, не волнуйтесь, дистанция не так велика, чтобы говорить о каком-то риске, — заверила Роберта Майя. Роберт величественно безмолвствовал. — Так всё-таки нет? Что ж, не буду неволить, — легко согласилась Майя. — Итак, двое, — подытожила она.

 

Федина определили стоять с секундомером на финише. «Чтоб не путался под ногами», — с улыбкой пояснила Майя. Федин проглотил.

Элли была уже в седле. Колен застегнул на себе шлем и тоже вскочил на велосипед.

Стартового пистолета, естественно, в доме не нашлось, и гонка началась по выстрелу, произведённому Майей из снятого с ковра коллекционного «Веблей-Скотта» модели 1909 года.

Колен слегка замешкался на старте, поэтому Элли удалось сразу же существенно от него оторваться. Но, набрав скорость, он уже летел, как птица, и, подрезав её на повороте, где с просёлка на шоссе выруливал крытый грузовичок, пришёл к финишу первым.

Элли подкатила к нему и остановилась в полуметре впереди.

— Ты не видел грузовик? — спросила она через плечо, всё ещё тяжело дыша.

— Грузовик? — округлил свои красивые глаза Колен.

— Колен, неужели для тебя и вправду так важно было победить в этой дурацкой гонке, что ты готов был даже толкнуть меня для этого под колёса?

— Да не было никакого грузовика.

— Правда?

— Конечно! А потом, спорт есть спорт, — убеждённо произнёс он, жестом призывая в свидетели всё ещё ошалело всматривающегося в секундомер Федина.

Потом Колен всё-таки не выдержал, расхохотался и, — ну, всё, мол, хватит дуться, — сорвал с головы Элли её белую бейсболку. Льняные волосы рассыпались по плечам.

 

— А этот всё озорничает, — с неприязнью прокомментировал, оглянувшись на них, Р.Г. Он и Федин, оставив велосипедистов препираться наедине, уже шагали по шоссе к воротам усадьбы.

Федин посмотрел на Колена долгим, печальным взглядом и неопределённо пожал плечами.

Что он должен был чувствовать теперь? Стыд, страх, гнев, ревность? Да, Колен был виновником и свидетелем случившейся катастрофы, будучи при этом ещё и его счастливым соперником, но Федин не мог его ненавидеть. Роберт и Элли ведь тоже были его соперниками, в другом, правда, смысле, так что же ему теперь, ненавидеть всех?!

На столбике с почтовым ящиком висела табличка. «Староямщицкий тракт, 6, Биг Хаус» — вот так затейливо звучал их адрес.

Колена Федин ненавидеть не мог, он слишком его понимал. Но вот Майю, Майю простить ему было трудно. Он подумал, что, наверное, смог бы её убить, но потом представил её костыль, её кривую спину… Её неуверенную, почти заискивающую улыбку, жар мягкой ладони на его спине, глаза, ищущие его взгляда, её тихое, материнское «А?» и понял, что нет, не сможет. И почувствовал громадное облегчение.

Налетел ветер, обсыпав их пылью и швырнув в ноги Федину большой газетный ком. Как-то сразу потемнело. Федин посмотрел на небо и поёжился.

— Я всё понял, это его тактика. Эти странные кражи, эта травля, эти интриги и постоянные попытки меня унизить, вывести из себя… Он специально доводит меня, — нудно жаловался Федину Р.Г., когда они уже входили в дом. — А ведь художники так ранимы. Художника, знаете ли, убить ничего не стоит. И рано или поздно он добьётся своего. Когда это произойдёт, вы расскажете людям правду. Ведь расскажете? Вы единственный здесь порядочный человек. Вы единственный заслуживаете доверия. Я ведь могу на вас положиться? Вы должны мне это твёрдо пообещать. Вы не можете отказать умирающему. Вы не можете отказать умирающему!!! — схватив Федина за лацканы пиджака, Роберт вдруг с мольбой в глазах прижал его к перилам.

— Уверяю вас, вы преувеличиваете. — Но глаза Роберта по-прежнему переполняла мольба, лихорадочное дыхание обжигало лицо, красивая длиннопалая рука по-прежнему исступлённо сжимала лацкан. — Да, да, конечно, — наконец беспомощно пробормотал Федин и осёкся. С порога на них смотрел неизвестно когда появившийся Колен. И тут дверной проём за его спиной почернел, загрохотало, закрутило пыль, и начался какой-то прямо-таки тропический ливень.

Р.Г., ни на кого не глядя, прошёл в гостиную и с каменным лицом направился к роялю. Заиграл, как обычно, Скрябина.

Колен, задиристо расправив плечи, двинулся за ним. Следом, увидев, что Элли и Майя тоже уже поспешно входят в комнату через террасу, вдвоём запирая за собой дребезжащую от порывов ветра стеклянную дверь, в тоске потянулся Федин. Колен остановился, опершись на рояль и, не отводя злого взгляда от Р.Г., поинтересовался:

— А ваша тактика, значит, Горький со Скрябиным? Какой причудливый вкус! И какое удачное совпадение! Может, это просто наитие? Признайтесь, Майя, вы действительно без ума от Скрябина, или господин Гарт неверно информирован?

— Вы же знаете, что я готовлюсь к турне, — раздражённо парировал Роберт.

— Значит, вы намерены покинуть нас, не дожидаясь окончания проекта? — наивно удивился Колен.

Роберт шипел сквозь зубы что-то нечленораздельное.

— Ах, нет?! Слышите, Майя, значит, это ВАМ придётся поторопиться.

Федин закрыл глаза. Сейчас они опять сцепятся. Нет, это невыносимо.

― Да, прекратите же, наконец, — вдруг взмолился он, страдая за обоих. — Колен, как вы можете?!

Майя посмотрела на Федина долго и внимательно. Во взгляде её, показалось ему, были удивление и какая-то застывшая серьёзность.

— А что такого? — огрызнулся Колен. — Ложь — религия рабов и хозяев. Правда — бог свободного человека, верно, Майя? — и Колен как ни в чём не бывало, пересёк комнату чтобы включить приёмник. Марк Алмонд пел «Kept boy». Подпевая ему, Колен обернулся, заговорщицки подмигнул Майе и блаженно вытянулся в кресле. Майя проковыляла к нему через всю комнату, чтобы со смехом («Шалопай!») растрепать ему волосы. Затем обернулась к остальным и, радостно повторив, что Колен шалопай, по-детски, как-то неловко и трогательно всплеснула руками.

Р.Г., заглушаемый томным Алмондом, громовыми раскатами и ровным шумом дождя, упорно продолжал играть.

 

Через несколько минут Майя, чтобы восстановить мир, приглушила приёмник и вкрадчиво обратилась к Р.Г.:

— Роберт, а сыграйте-ка вы нам эти замечательные прелюдии, — попросила она, склонив голову к плечу.

— Только при одном условии, только при одном условии, — тут же закокетничал Роберт. — Вы должны пообещать, что нынче же вечером вновь побалуете нас своей изумительной игрой на терменвоксе.

— Ах, Роберт, — печально ответила Майя, — если бы вы только знали, чего бы я ни отдала за умение играть на каком-нибудь человеческом инструменте…

— А аккордеон?! — воскликнул вдруг Федин, просто засветившись от радости, что так кстати нашёлся. — Ну зачем вы скромничаете, Майя, а как же аккордеон?! Вы ведь играете на аккордеоне!

— Я?! — глаза Майи расширились от удивления. — Кто вам сказал?

— Да ведь вы сами… — в свою очередь изумлённо вытаращил глаза Федин.

— Я?! — повторила она снова. — Знаете, Федин, вы иногда очень меня беспокоите. — Закончила она тоном, в котором сквозило вовсе и не беспокойство, а лишь холод и раздражение.

Ну правильно, — подумал Федин, выходя из комнаты. — Теперь она будет то ласкать его, то шпынять, попеременно. Чтобы он с ума сошёл от этих контрастов. К чему ей всё это притворство, эта неубедительная игра? Интересно, если он напомнит ей о вчерашнем вечере, она тоже скажет, что вздор, что ему всё приснилось?

Федин начинал всерьёз злиться. Он в раздражении послонялся по дому и заглянул в кухню. Румяная после бани бабушка наливала себе в блюдечко чай. Федин зарычал и хлопнул дверью.

 

 

ГЛАВА 4. Накануне

 

День начался с того, что он обнаружил в своей комнате жучок. Находка изумила его. «Что можно подслушать в комнате, куда никто не заходит?» — записал он в блокнотик и дважды обвёл написанное. Потом в панике стал припоминать, нет ли у него досадной привычки думать вслух. Но вопрос его так и остался без ответа. То есть, несмотря на то, что часа два он следил за собой и, как ему казалось, иногда ловил себя на желании издать какой-нибудь звук, но полной уверенности в том, что издал бы его без дополнительного подначивания вдруг проснувшейся мнительности, у него всё же не было. Подозрение, не важно, насколько обоснованное, провоцирует нас его оправдывать, вот и всё.

Но, ради всего святого, чем он занимается?! — вдруг пришло в голову Федину. — Сейчас, когда каждая секунда стала слишком важна?! И сразу вслед за этим он очень отчётливо почувствовал, именно почувствовал: да, вот и наступило время разобраться с загадками.

Это было похоже на неведомо откуда пришедший сигнал, на зов, и, повинуясь этому зову, Федин вскочил, почти бегом спустившись с пахнущей мокрым деревом только что вымытой лестницы, покинул дом и бодрым аллюром углубился в парк.

Хотя солнце стояло уже достаточно высоко, парк ещё дышал свежестью. Дорожки были влажны и от скорости сливались в одну тёмную полосу, тяжёлые ветки на миг выдвигались из густой, влажной зелени и, прорисовавшись с поразительной чёткостью, тут же исчезали за спиной, ветка сменяла ветку, дерево ― дерево, аллея — аллею, и неизвестно, сколько длились бы эта рябь, мелькание и змеение, если бы деревья вдруг не расступились и впереди не замаячил летний театр. Федин сбавил темп и лишь тогда заметил, как он запыхался.

Перед невысокой полукруглой сценой амфитеатром расположились облупленные лавки. Федин, утираясь платком, опустился на крайнюю, достал блокнот и задумался.

Да, пришло время разобраться с загадками. Не то чтобы загадки его пугали, как пугают они, например, Элли, нет, просто сейчас загадки взывали именно К НЕМУ, он это чувствовал, к нему персонально. И оставить их без внимания было бы как-то даже невежливо, — рассудил Федин.

Его как будто заманивали. Специально разжигали его любопытство, словно уже отчаявшись чего-то добиться от него обычными средствами. Его, как малыша, капризно уворачивающегося от ложки с кашей, вовлекали в игру, в которой еда становилась уже не скучной обязанностью, а призом. Так его ловили на интерес к его особе. Ловили на любопытство. Почему, чтобы привлечь наше внимание, побудить нас к действию, нужно непременно что-нибудь эдакое?

Почему так происходит? Достаточно кому-то перейти на шёпот («Пятница, — вспомнил Федин шёпот Элли, — ПЯТНИЦА!»), как мы уже напрягаемся, предвкушая важное: ответ на давно мучивший нас вопрос, посвящение в тайну, начало любовной истории. А стоит нам заметить, что кто-то за нами наблюдает, как мы тут же принимаемся с тревожной пристальностью тоже наблюдать за собой, каждое наше движение становится значительным, и мы очень быстро узнаём о себе много такого, о чём прежде даже не подозревали. Да и как было подозревать, если теперь, вынужденные оправдывать чьи-то ожидания, чему-то соответствовать, мы уже стали другими? Нас сочли достаточно интересными для наблюдения, и мы, словно чтобы не разочаровать невидимого наблюдателя, может быть убийцу, действительно начинаем думать и действовать с энергией и изобретательностью, на которую, казалось бы, раньше не были способны и близко. Делаемся проницательнее, начинаем многое замечать… Как же не хватает, оказывается, человеку внимания!

Но он отвлёкся.

Итак, шёпот как, скажем, знак особого доверия, наблюдение как знак особого интереса, и то, и другое — зов.

Да, загадки, окружившие сейчас Федина, были нацелены персонально на него, тем самым, надо признаться, приятно польстив ему. (Об опасности он старался даже и не думать, — что толку?) Так что ж такого важного углядели наблюдатели в нём, Федине? Чем он вдруг стал так интересен? И кому? (Нет, в данной-то ситуации он был интересен всем, но не до такой же степени, — думал Федин, — не до такой же степени). Что такое он, сам того не ведая, растревожил? («Зачем он так тревожит её? — прочитал он вчера в тетради. — Зачем он начинает тревожить её так рано?»). Какие силы вдруг вступили в борьбу за него? Какой во всём этом смысл? («Никакого, — тут же с готовностью ответила тетрадь, — абсолютно никакого! Но бессмысленность отчего-то и придаёт происходящему силу наваждения»). Федин рассмеялся.

Да, эти загадки действительно казались и бессмысленностью, и наваждением. И этот жучок, и дружеский жест рабочего, и чёрный фонтан, и пропадающие вещи, и… Что там было ещё? Ещё была тетрадь…

По большому счёту, что именно он ищет, Федин не имел ни малейшего представления, но в тоже время он не сомневался, что обязательно это найдёт. Ведь всего-то и надо было, что собрать воедино всё разрозненное, проявить чуткость, добиться отстранённости, взглянуть на всё как бы со стороны, — и тогда уже концы сами свяжутся с концами и искомое с неизбежностью обнаружится. Ведь теперешняя ситуация попросту не предполагала другого исхода. Ситуация, при которой ни один факт не мог быть незначительным или случайным. Ситуация крайней сгущённости, вызванной сжатием. Он имел в виду, что слишком мало было отмерено времени, слишком ограниченным было число персонажей, слишком невелик разброс их устремлений. Никакого, скажем прямо, разброса. Одно устремление. Одно на всех.

Федин задумчиво нарисовал в блокноте сердечко и уставился в пространство.

Шёпот как знак особого доверия, наблюдение как знак особого интереса, и то, и другое — зов. Его зовут, он идёт. Он идёт…

У истока начинавшейся сразу за сценой неприметной аллейки стояла гипсовая скульптура добротно сложенной пионерки, отдающей салют помещавшемуся напротив фонарю. Скульптура… — В его голове на миг мелькнуло что-то важное, сути чего ухватить он не успел. Федин почесал лоб и направился к этой неисследованной раньше аллее, охраняемой грудастой пионеркой. Аллейка, — запущенная и местами труднопроходимая из-за почти смыкающихся веток, — вывела его прямиком к реке. В кустах справа сквозь зелень что-то белело. Федин осторожно отвёл ветку. Гипсовый горнист лежал на спине и пристально смотрел в небо. В жерле приставленного к его губам горна торчал скомканный лист нотной бумаги. Федин развернул его. Так и есть, Скрябин. «ТАКИХ, КАК ОН, НЕТ БОЛЬШЕ. ГЛАЗА ЕГО БЫЛИ ХОЛОДНЫ И ГОРДЫ, КАК У ЦАРЯ ПТИЦ. ОН ЛЕЖАЛ КВЕРХУ ЛИЦОМ И ВИДЕЛ — ВЫСОКО В НЕБЕ ЧЕРНЫМИ ТОЧКАМИ ПЛАВАЛИ МОГУЧИЕ ОРЛЫ. В ЕГО ГЛАЗАХ БЫЛО СТОЛЬКО ТОСКИ, ЧТО МОЖНО БЫЛО БЫ ОТРАВИТЬ ЕЮ ВСЕХ ЛЮДЕЙ МИРА», — прочитал Федин на обороте и задрал голову. В вышине сияющим облачком парила стая белых голубей. Хоть текст и был написан печатными буквами, способ их начертания показался Федину знакомым. Как, впрочем, и слова. Он поколебался, но всё же решив, что так будет благоразумнее, переписал слова в блокнотик и вернул листок на прежнее место. Посмотрел на горниста и снова, вслед за взглядом гипсовых глаз, в небо. Откуда здесь голуби?

Аллея заканчивалась каменными ступенями, ведущими прямо в воду. Федин немного постоял на нижней и огляделся. И тогда он увидел чуть в стороне старое, но вполне ещё живое дерево, какими-то садоводческими ухищрениями перегнутое через сонную речушку и образовавшее таким образом крайне живописный и такой же неудобный мост. Федин, хватаясь за сучья, осторожно перебрался по нему на другой берег.

Насколько он знал, имение рекой не ограничивалось, а значит и те странные постройки, что он разглядел с «моста», также принадлежали Майе. Ближе всего, прямо за отделявшей её от реки купой деревьев, стояла на сваях огромная голубятня. Незапертая дверца тихо поскрипывала. Федин не удержался от искушения и стал взбираться вверх по шаткой, гулко звенящей в полуденной тишине лесенке.

Внутри остро пахло голубями и нагретой жестью. Снаружи пыльным столбом падал свет. «Слепой свет», — почему-то подумал он. Это было то странное освещение, которое совсем не напрягает глаз и, одновременно, придаёт цвету какую-то особую глубину и чёткость. Как на старой желтоватой киноплёнке. Или как в донесённых памятью картинках детства. Федин поднял с пола голую пластмассовую куклу. Розовая нога, выскользнув из зачем-то оплавленного паза, упала на покрытый коркой птичьего помёта пол.

И тут Федин вспомнил свой сон. (Знакомо ли ему то странное состояние, — спрашивалось в тетради, — когда, проснувшись, мы знаем, что проснулись, и что сон, который снился нам, только сон, но вдруг с какой-то над-трезвостью понимаем, что в нём, в кошмаре, гораздо больше правды и зрения, чем в суетливом и очумело-деловитом наваждении нашего бодрствования?) То есть он и раньше помнил, что ему что-то снилось, но сам сон изгладился из памяти начисто, оставив, впрочем, какой-то тёплый и очень приятный след. Сладкий, сладкий видел он сон, сладкий, как в детстве.

Но нет, это был, увы, не детский сон. Совсем не детский. Сначала он шёл по длинному полуосвещённому коридору, а навстречу ему двигалась женщина с глазами, про которые он знал, что они «с двойным дном». Он смотрел в эти её глаза и не мог отвести взгляда, предчувствовал недоброе, но не мог остановиться или свернуть, будто его что-то затягивало, и так молча шли они друг на друга, шли лоб в лоб. А в момент столкновения он увидел яркую вспышку, и тут же его выбросило куда-то, — в другую реальность, в какой-то зал, может бальный, может просто школьный актовый. Он сидит в полутьме у стеночки, ожидая танцев, нога на ногу, неприметно озираясь… И тут мельком цепляется взглядом за носок своей ноги, которой он в такт музыки эдак слегка покачивает. А на ноге — туфля-лодочка, а выше чулки… И тут же, как бывает в снах, он без удивления понимает, что превратился, значит, в ту женщину, с глазами… И даже чувствовать себя начинает как женщина: подобрался, изменил позу, насмешка и вызов во взгляде, посланном проходящему офицеру. Тот ухмыльнулся в ответ. Ухмылка его Федину не понравилась, и следующий взгляд, незаметный, быстрый, он бросил уже на себя, всё ли в порядке. И снова шок, — ведь вторая нога у него нормальная, мужская, и остальное тоже… Федин помнит, как он похолодел, с каким ужасом попытался эту женскую свою ногу, что напоказ топорщилась, под стул спрятать, а она не слушалась, продолжала как ни в чём не бывало торчать, да ещё и вальяжно носком покачивала. Он — помогать себе руками, и вот держит её в руках, держит, как вещь, ногу уже отдельную от него. Ужас! Он оглядывается по сторонам. Справа — греческая статуя, женская, но с обеими ногами, слева — огромная ваза, тоже греческая, позеленевший мрамор. Он потихоньку суёт ногу в вазу. Вздохнул с облегчением, руки на коленях складывает, а в них ― снова нога… Потом снова. И снова… Страха больше не было, только досада, хватит, сколько, мол, можно, и что-то неприятное. И приятное, почему-то, тоже… Но он уже сильно тогда разозлился. Поднял ногу к глазам, не скрываясь, стал смотреть строго, пристально, словно гипнотизируя, знал, что сейчас исчезнет. А она — нет, даже и не подумала. Но тут он моргнул, и всё — пустота, не только в руках, вообще пустота.

Такой вот был сон. Не детский и не приятный. А впрочем… М-м-м, — Федин страдальчески поморщился и скрипнул зубами.

Федин сник. Очевидная грязноватая пикантность некоторых подробностей заметно подпортила ему настроение. Но потом он взял себя в руки и очень убедительно напомнил себе, что сон его вполне объясним и простителен, что чему удивляться, если слушаешь на ночь бредовые рассуждения Роберта, если тебя запугивают недомолвками и намёками. (Пятница, — вспомнил Федин. — Сегодня пятница!) Да ещё эта тетрадь… Тетрадь, за чтением которой пролетел почти весь вчерашний день.

Со строгим лицом Федин покинул голубятню и вернулся к реке.

Федин снял туфли, устроился с блокнотом на стволе перегнувшегося через речушку дерева и перечитал последние записи.

Так кому же мог понадобиться этот проклятый жучок? — Думал он, болтая белыми ступнями в воде. За деревом располагалась тихая заводь, коричневые серёжки плавали в чёрной воде. ― Пахнет головастиками, ― попутно отметил он, хотя о том, чем пахнут головастики, представление имел весьма приблизительное. За слизким камнем что-то смутно угадывалось. Федин сходил на берег за длинной палкой и осторожно пошарил ею в воде. Всплыла сохранившая пузырь воздуха позеленевшая пластиковая бутылка. Федин долго смотрел на неё, приоткрыв рот. Заметил, закрыл, нарочно передёрнул плечами и недовольно поморщился.

Итак, кому понадобился этот проклятый жучок? Спрашивай: кому это выгодно. Кто мог хотеть знать, что он там себе бормочет, если он действительно что-то бормочет, оставшись в одиночестве? Только стоит ли гадать, что и кому выгодно, если сделать это имел возможность лишь один человек. Но, всё-таки, хотелось бы знать причину. Ведь зачем? Если она что-то хочет знать, пусть просто спросит его, он ответит. Значит, есть что-то, о чём она спросить не решается, так? — предположил Федин. — Потому что тогда, скажем, она должна будет кое в чём признаться сама, ведь вопросом всё равно себя выдаст. И в то время как рука его неуверенно выводила в блокноте имя «Майя», он мельком подумал о тетради, и всё неожиданно встало на свои места. То есть всё очень просто объяснилось бы, если бы автором написанного в ней текста вдруг оказалась бы Майя.

Чтобы проверить свою догадку, Федин, как был босиком, бросился назад к поверженному горнисту и снова развернул бумажку. Да, буквы действительно были похожими!

Годы копилась в ней эта нежность, — было написано в тетради. — То есть она, Майя, писала ему, Федину, что, может быть, годы копила ту нежность, что теперь переполняет её. И это именно он, Федин, он один виноват в том, что шлюз вдруг открылся. Так почему же он теперь противится тому, чтобы нежность эта наконец свободно излилась? Или она не по сердцу ему? Так, может быть, он просто ещё недостаточно хорошо её знает?

Так неожиданно жучок связался с тетрадью. Как встраивается в эту схему остальное, было уже не так важно. Но ведь, в конце концов, с деталями можно разобраться и потом…

Федин вдруг так разволновался, что уже не мог выносить неподвижности. Он обулся и молодцевато спрыгнул с дерева.

Куда двигаться, по большому счёту, особого значения не имело, но Федин, ни секунды не раздумывая, направил свой пружинистый шаг к загадочным постройкам. Федина с этой минуты неодолимо влекла неизвестность.

Здания, а точнее руины, возвышавшиеся в звенящем птицами сосновом лесу, представляли собой единый комплекс. Вероятно, промышленный или научный. Косые рукава над землёй соединяли находящиеся в разных фазах готовности и разрушения постройки и вились вокруг них крытыми галереями. Внутри одного из каким-то чудом сохранившего стёкла переходов на просвет виднелась засохшая пальма в кадке.

Перед главным зданием помещался фонтан. В его сухом бассейне вдоль стенок рос камыш. Одинокая трясогузка деловито бежала по бортику. На верхней из каскада площадок, откуда полагалось стекать воде, в нанесённой ветром почве закрепились уже две юные сосёнки.

Поднявшись в здание по зияющей пустотами боковой лестнице, Федин наткнулся на заросшую полынью и кипреем гальваническую ванну. По балкам видимого через пролом в стене странного бетонного скелета во внутреннем, замкнутом с четырёх сторон и открытом только небу, дворе по-хозяйски сновали дети.

Впечатление крайнего упадка, тоской отозвавшееся в Федине в первые минуты, уже заглушено было восторгом от причудливости проявлений природы, быстро осваивающей покинутые людьми постройки. Он постоял на заросшем травой крыльце, бездумно потыкал носком туфли осыпающуюся кладку. «Окаменелость» — вдруг пришло на ум волнующее слово. «Окаменелость» — мечтательно повторил он вслух, и ноздри его раздулись, как у почуявшего самку зверя.

«Годы копилась в ней эта нежность». В своих признаниях она казалась искренней и абсолютно невинной. Не в том, конечно, грубом смысле, какой вкладывают в это слово ханжи. Это была невинность зрелой женщины, невинность душевная, убеждающая гораздо больше, чем формальная невинность этих нынешних развязных отроковиц. Так ему, по крайней мере, казалось. А впрочем, он никогда не был вполне уверен в своём чутье относительно женщин. Вполне возможно, он заблуждался и сейчас. Но тогда это было очень приятное заблуждение.

В первый раз он влюбился в субботу 5 сентября, в 16 часов с минутами. Голубой автобус выгрузил студентов у сельсовета. Рюкзаки и сумки были уже горой свалены на веранде. На подоконник открытого окна кто-то пристроил разбитый кассетник. Стоял тихий, пронзительно-солнечный день. Федин запомнил зелёные ставни, подсолнух, астры и гладиолусы, увитый виноградом палисадник и яблоко, плавающее в бочке с водой. Стоял тихий, пронзительно-солнечный день, а потом вдруг ударил град. Конечно, град был только фоном, но не может ли иногда и фон, — спрашивал себя Федин, — быть тайной причиной разыгрывающихся на нём событий и вдруг захлестнувших тебя чувств? Эта смесь крупных градин и сизых ягод, что он зачерпнул тогда горстью… Сначала белое и сизое, потом водянисто-белое и фиолетовое, а потом градины медленно начали окрашиваться розовым, и вот уже холодные голубовато-рубиновые струйки побежали между его пальцами. И тогда его плеча коснулась ОНА. Он ещё не видел её, но даже прежде, чем он обернулся и подёрнутыми нежностью глазами посмотрел в лицо девушки, он уже знал, что любит её и будет любить всю свою жизнь.

Он до сих пор помнит вкус ледышек и изабеллы во рту, смоченное дождинками стекло с отливом голубого сентябрьского неба, пупырчатое отражение подсолнуха (а в каждой капельке — снова подсолнух!) и затихающие во времени звуки «You’re in the army now», несущиеся из старого кассетника на подоконнике сельсовета.

Градины и виноградины… С ума сойти… Не каждому выпадает такая первая любовь.

Сейчас фон был другим. Теперешняя любовь мощно надвигалась из полумрака старого графского парка, из заросших полынью фонтанов и гальванических ванн, из вознесённых над землёй сквозистых бетонных лабиринтов и обрушивалась на него потоком солнца и белых птичьих перьев с раскалённой жести голубятни.

Годы копилась в ней та нежность, которую она предназначила ему. А он подарит ей всю эту красоту, этот мост, эти руины и эту голубятню. Хотя нет, все они и так ведь принадлежат ей.

Градины и виноградины, с ума сойти, — думал Федин, возвращаясь в ухоженную часть парка. — Градины и виноградины.

И едва Федин ступил на главную аллею, произошло ещё кое-что. Кто-то прохладно коснулся его пальцев. И, — вот странность, — когда размягчённый воспоминаниями Федин опустил глаза, его как будто совсем не удивило, что его руку с какой-то трогательной птичьей бесцеремонностью сжимал теперь неведомо откуда появившийся малыш. Сжимал, будто это было чем-то само собой разумеющимся, сжимал, даже не глядя на Федина, как по давней привычке, и вот так, спокойно держась за руки, оба они дошли до конца аллеи, где парнишка, вертевший по сторонам лохматой головой, заметив мелькнувших за беседкой товарищей, мальчика и девочку, выдернул свою ладошку и мгновенно исчез в кустах, опять не взглянув на Федина. И тогда Федин, с ощущением незнакомой новизны рассматривая и ощупывая пальцами свою замечательную руку, подумал, что а как же иначе?! Ведь рука эта теперь принадлежит всему миру, как принадлежит миру град, солнце или птица в небе.

Тут Федин увидел недалеко от беседки сидящего на корточках Колена, занятого чем-то странным, и любопытство заставило его подойти поближе. Разглядев же в чём дело, он восхищённо ахнул и опустился рядом. Колен увлечённо возился со смешным толстолапым щенком.

— Какой славный щенок, — радостно изумился Федин. Только что руками не всплеснул от умиления. Для него всё сегодня вдруг стало славным и изумительным.

— Вы опоздали, — засмеялся, глядя на него, Колен. — У этого парня уже есть хозяйка.

— Майя? — тут же догадался Федин. И смутился, услышав, как отчётливо дрогнул его голос.

— Да… — весело подтвердил Колен. — Я бы сказал, хозяйка с первого взгляда.

— Что вы имеете в виду? — спросил Федин, но сердце его уже сладко заныло.

Колен в ответ рассказал, как они с Майей наткнулись на щенка у конюшни. «Смотрите, смотрите», — очень похоже изобразил он Майю. — Смотрите, — воскликнула она, возбуждённо дёргая его за рукав. — Смотрите, какой хорошенький щенок!»

И щенок, точно его позвали по имени, сломя уши, бросился к ним, с разбегу сел на хвост у её ног, посмотрел на неё влюблённо, взвизгнул и немедленно сделал лужу. Уписался от счастья.

— Ничего удивительного, — загадочно прибавил Колен, опустив голову так, что упавшая соломенная чёлка скрыла от Федина выражение его глаз.

Федин вдруг страшно разволновался.

— Да, щенок действительно хороший… — смущённо пробормотал Федин, чтобы что-нибудь сказать.

Щенок изловчился и с потешным рычанием вцепился Колену в палец.

— Вы думаете? А по-моему, самый что ни на есть обыкновенный, — возразил, встряхивая рукой, Колен и посмотрел на Федина уже откровенно насмешливо.

Федин, сдержанно улыбнувшись в ответ, поднялся на ноги.

Солнце немилосердно пекло ему голову. Оставив Колена возиться со щенком, Федин побрёл к беседке. Там он снова достал свой блокнот.

«Что можно подслушать в комнате, куда никто не заходит?» — было записано вверху странички. А ниже Федин с удивлённой улыбкой обнаружил тревожащее слово «Окаменелость». Он вспомнил живописные руины и высокие палки полыни и бодяка между засасываемыми землёй камнями, на секунду задумался и, наморщив лоб, стал старательно вымарывать «Окаменелость». Вместо неё он написал показавшееся ему теперь более сдержанным слово «Реликт».

Федин подумал: а ведь то, что Майя позволяет этим детям играть здесь, является в некотором смысле актом милосердия.

Майя. В ней было нечто монументальное. Вот именно, — думал Федин, — монументальное. И дело было вовсе не в крупности её телосложения. Её лицо казалось высеченным из камня. И на этом каменном лице очень живые и проницательные глаза цвета коньяка. Если бы не они, Майя сильно смахивала бы на Сфинкса, — подумал Федин, но тут же прогнал и эту мысль как неуместную.

Но существовало и кое-что ещё. Перед чем он всякий раз оказывался абсолютно беззащитным. Сердце его начинало биться в горле, ноги подкашивались, дыхание пресекалось, когда на него падал свет этих её удивительных глаз.

А глаза Майи не то чтобы банально сияли, они в самом буквальном смысле излучали какой-то странный, приглушённый свет. То тёплый, то пронизывающе-холодный. И если свет этот был тёплым, то в его лучах не растаять могла разве что мраморная статуя. А вот если он был холодным… — сердце Федина упало куда-то глубоко, на самое дно. Федин сглотнул, облизнул мгновенно пересохшие губы и предпочёл об этом больше не думать.

Итак. По-видимому, она неплохо относится к детям. Она любит природу. Дурной человек не способен любить природу. — С каждой минутой Федин находил в ней всё больше достоинств. — У неё просто фантастическая, несгибаемая воля. Она, потеряв ногу, нашла в себе мужество продолжать жить абсолютно полноценной жизнью. Она умна. И наконец, — Федин напрягся, — и наконец, она выбрала ЕГО, Федина!

Последняя капля упала в тёплую бездну его сердца, и бездна эта забурлила. Федина залихорадило, и тогда он решил бесповоротно: он должен её найти и ответить любовью на любовь. Немедленно.

 

Всю вторую половину дня он, как оглашённый, метался по поместью, и его лихорадка всё усиливалась.

Федин искал. Дважды быстро и гневно проходил мимо него Роберт; Колен со скучающим видом играл в городки с людьми из флигеля; у Кошкиного пруда из-за автомобильной покрышки злобно ссорились дети; Элли и Роберт в четыре руки исполняли аллеманду ми-минор Баха в большой гостиной; рядом, в библиотеке, Колен и Майя с лупой склонялись над огромной книгой; бассейн сухого фонтана заполняли каменки и горихвостки; разгорался закат; гипсовый горнист пристально смотрел из травы в вечереющее небо; огромная голая бабка, поводя от удовольствия толстыми плечами, медленно входила со ступенек в прогретую за день воду, но всё это было не то, не то, Федин продолжал искать, ему нужна была Майя, Майя ОДНА, одна Майя…

И ещё что-то постоянно саднило. Было как-то слишком больно. Почему ему никогда не бывает вот так больно и одиноко, если он не одержим любовью? Любовь обостряет чувство одиночества? Но ведь это нелепость. Почему ему так невыносимо хочется прикоснуться к этой почти незнакомой и совершенно чужой ему женщине? Хотя бы кончиками пальцев к кончикам пальцев? Полцарства за одно прикосновение!

Почему этой женщины нет в беседке, почему она не сидит в одиночестве на скамейке с львиными лапами, почему Федин так и не столкнулся с ней ни на одном из поворотов аллеи, почему её нет у реки, в саду, нет на террасе? Как будто одна уже невыносимость его желания тут же сделала это желание неосуществимым. Ему совершенно необходимо было сейчас встретиться с Майей наедине, без посторонних… Но слишком сильные желания — неосуществимы. Слишком сильные — неосуществимы. Неосуществимые желания — самые сильные.

Стемнело. Федин начал терять надежду.

Но как только он затвердился на идее неосуществимости и, вроде бы, даже с неосуществимостью этой смирился, то тотчас же, наконец, и увидел Майю. ОДНУ. Майя улыбалась. Майя шла ему навстречу, растворяясь в своей улыбке.

Федин переступил с ноги на ногу, не отводя от её прекрасного лица почти испуганного взгляда. Да, лицо её действительно казалось ему теперь божественным.

Он хотел сказать ей: «Майя, я прочёл ваш дневник», но не сказал, в единый миг потерявши себя. Не сказал, — залепетал, замычал. Замычал то ли «Майя», то ли «моя», замычал, уже сам не разбирая, что он там мычит.

Это называется захват мягкой лапкой. Такой обезволивающе мягкой, чтобы не мочь даже помыслить вырваться из этой вязкой мягкости. Пленённый вязкостью куда вернее, чем если бы вот сейчас над ним наматывались тяжёлые цепи и скрежетали металлом метровые шестерни, Федин, как загипнотизированный, взял Майю за руку.

Блуждающие пальцы, неотрывные взгляды. Они переплетались, стонущими, изнывающими руками. Переплетались, свивались, сливались. Вся её подавляемая нежность, его трепетность, её какая-то бездыханность, пронизанность светом, когда она, ослабев, оседала в его руках, и снова он, с мокрым от счастья лицом, и она, странно смеющаяся ему прямо в губы, и её смех — вдруг оборвавшийся, захлебнувшийся, и огромная луна у неё над головой, и опять он, Федин, как бы со стороны наблюдающий, как поднимается что-то такое же большое, глубинное в нём, и опять она — уже сильная, жадная, требовательная, и снова он — изголодавшийся, разнузданный… А потом — тонущий, тонущий, как она и обещала.

Вот так, вот так их захватило и понесло, и погнало, крутя и подбрасывая. И рядом плыла луна, а у их ног кружились тени деревьев и кустов и то напитывались графитной чёткостью, то размывались и таяли, когда фонари поворачивались, а луна куда-то скрывалась.

Что он делает?! — думал он, судорожно целуя её. — Она ведь умрёт! Или он. Или они оба умрут, чтобы жил кто-то третий.

— Я спасу вас, спасу! — жарко шептал ей в губы Федин и целовал, целовал…

И тут Майя вырвалась.

Случилось невообразимое, но откуда-то взялось сонное дежа вю, как будто он, Федин, уже видел всё это тысячу раз, знал это наизусть. Наизусть холодное «отпустите», наизусть обидный смешок, наизусть удаляющуюся, смертельно равнодушную спину.

Что произошло, Федин так и не понял. Как будто Майя увидела что-то, всё вдруг в корне меняющее, некий запретительный знак, или будто какой-то враждебный демон, глянув из темноты, сурово погрозил пальцем и отрезвил её взглядом своих ледяных глаз.

Что произошло, Федин так и не понял. Он понял только, что в один миг он был сброшен со счетов, отринут, отвергнут, вычеркнут, отлучён от любви, лишён права даже молить о ещё одном шансе.

Майя ушла.

Федин застонал и, держась за сердце и пошатываясь, двинулся в противоположную сторону, вглубь сада, в темноту, хаос и безвременье. Откуда-то у него вдруг появилась какая-то очень дрянная стариковская одышка.

 

Едва Федин кренделями скрылся за поворотом аллеи, враждебный ему демон действительно вышел из кустов, нагнулся, чтобы подобрать в траве потёртый блокнотик, и с интересом принялся листать книжечку под светом фонаря. Вопрос: «Что можно подслушать в комнате, куда никто не заходит?» Роберта, правда, слегка озадачил, зато следующую запись:

«Майя — реликт —

♥ — акт милосердия»

он расшифровал без труда.

 

Полчаса спустя бледный и страшный Федин решительно вошёл в гостиную. Его взгляд остановился на Майе. Но почти тотчас же взгляд этот, метнувшись влево, потом вправо, потух, и Федин слепо нащупал стул и сел, упал на него, так ничего и не сказав. В любви всё время делится лишь на «вдвоём» и на «не вдвоём». И, если «не вдвоём», то почти не важно, сколько вас разделяет: расстояние вытянутой руки или тысячи километров. В гостиной они были «не вдвоём»…

Картина, открывшаяся Федину, была до того идиллической, — семейно-идиллической, — что ему от неё делалось нехорошо. Роберт и Элли мирно перешёптывались у рояля, Майя, полулёжа на кожаном диване, читала книгу, а Колен в другом конце комнаты был занят уютно бубнящим и посвистывающим приёмником.

Но вдруг Колен обернулся, негромко пощёлкал пальцами, привлекая внимание Майи, и взглядом указал ей на приёмник. Майя улыбнулась в ответ, но отрицательно покачала головой. Колен пожал плечами и продолжил переключать станции. И тут пальцами призывно защёлкала уже Майя.

Это, сделанное из тумана боли и непонимания, маленькое наблюдение, эти их взаимные улыбки, этот их пальцевый перещёлк, как знак заговора и сообщничества, вот что поставило для Федина точку. Всё прояснилось. Это Колен их застукал. А Майя, Майя… Потому что она и он… Федин беззвучно всхлипнул, он не хотел продолжать.

Колен же, как бы в подтверждение догадки Федина, вновь переглянулся с Майей, покрутил ручку громкости и удовлетворённо откинулся в кресле. Вера Дуглас, захлёбываясь, в который уже раз повторяла бессмысленный припев:

Всё было бы по-другому,

Если бы судно дошло.

С пробоиной в груди

Наматывает волны, как бинты,

Но всё вокруг уже пропитано закатом.

Есть только море.

Это море не знает, что где-то можно,

Отражаясь в мерцающей воде,

Прыгать с лодки на лодку

В жёлто-зелёной гавани,

В ожерелье островов.

Она могла бы унести его в ладонях.

Теперь он легче пёрышка.

Он мог бы позвать, а она могла бы его услышать.

Но случилось так, как случилось…

Федин сжал челюсти и снова вышел в ночь.

Это была катастрофа. Любовь должна была заворожить, прогнать наваждение, безумие их кощунственных отношений… Конечно, любовь сама наваждение и безумие, но наваждение и безумие гораздо более светлое и естественное…

Случившееся было смертным приговором. Но нет, он, Федин, не станет жаловаться. Он останется мужчиной. Он уходил сейчас в темноту. Территория его боли должна теперь стать закрытой, запретной для людей, как чернобыльская зона.

«Всё могло бы быть по-другому… — продолжало звучать в его голове. — Но случилось так, как случилось…». И тут Федин обнаружил, что круг замкнулся, что он снова сидит на лавочке летнего театра, и он снова увидел утреннюю пионерку, которая, точно живая, стояла напротив ярко освещающего её фонаря и удивительно напоминала теперь ту ясноглазую девушку в стройотрядовской куртке, которая… Воздух вырвался из горла Федина, шипя и булькая. И Федин вдруг разрыдался.

 

Когда он вернулся в дом, в тёмном уже холле кто-то схватил его за руку и резко за неё дёрнул.

— Итак, сегодня она у вас? Поздравляю! Быстро же вы соображаете, — услышал он прямо у своего уха прерывистый шёпот Роберта, — П… п… — Роберт заикался от возмущения, — Тихоня птичник!

Федин замычал и вырвал руку. Он слишком устал. Ему было всё равно. Федина никак не тронуло даже и то, что безумец обругал его именно тем словом, каким его дразнили в детстве.

 

В коридоре мимо него тенью проскользнула Элли. Федин, вдруг что-то припомнив, застыл и обернулся к ней.

— Вот… — мучительно собирался с мыслями Федин. — Сегодня пятница. И ничего, кажется, такого не произошло, — наконец прошептал он, беспомощно глядя на Элли. — Ведь нет?

— А что должно было произойти? — в полный голос спросила тоже остановившаяся от удивления Элли.

— Но… Но вы же сами говорили… — промямлил ошеломлённый Федин. — Сегодня ведь пятница, — уже устало и безнадёжно напомнил ей он.

— Да? Что я говорила? О чём вы? Вы в порядке? — Элли смотрела на него как будто даже с опаской.

Федин только рукой махнул. И, не оборачиваясь, горестно поплёлся к себе.

 

Где-то должен быть барабанщик, — подумал Федин, без сил опускаясь на свою постель. И снова с необъяснимой навязчивостью: — «где-то непременно должен быть барабанщик», — пронзило его мозг за миг до того, как он провалился в сон.

 

 

ГЛАВА 5. Накануне

 

Вот она стоит, неподвижная, в один миг обессиленная охватившей её яростью, обессиленная болью и разочарованием, равнодушная.

Вот лежит он, красивый, свежий лицом, безмятежный, спящий. Причмокнул во сне губами, улыбнулся и со счастливым вздохом крепче, точно ребёнок медвежонка, прижал к груди пластиковую женскую ногу.

К чудовищному теряют интерес как-то подозрительно быстро. Видимо, разум защищается от крушения равнодушием. И вот теперь она просто стоит и равнодушно смотрит на него, обнимающего во сне эту мерзкую ногу.

Хорош женишок ― Элли недобро усмехнулась и тихо вышла из комнаты. Колен открыл глаза и долгим взглядом уставился в потолок.

 

Федин широко зевнул и тут увидел стоящую на прикроватном столике шкатулку. Он приподнялся, дотянулся до неё и, ласково поглаживая прихотливую резьбу, аккуратно утвердил шкатулку на коленях.

Федин помедлил немного, смакуя предвкушение, и наконец осторожно извлёк из шкатулки чёрную, с окантованными жёлтым металлом уголками, тетрадь. Федин поколебался и открыл её наобум.

Ожидание всегда рассчитывает на большее, чем только лишь ожидаемое. Но она не скажет ему теперь, чего ждёт от него. Пусть он сам, а она просто подождёт. Она привыкла. Хоть ожидание и истощает силы ждать, но оно ведь не оставляет сил и ни на что другое. Оно не оставляет выбора.

Федин бежал по выхваченным строчкам всё более разгоравшимися глазами. Что это? Небрежный дневник, литературные наброски, черновики писем?

Нет, не надо торопиться. Сейчас он спокойно отложит тетрадь, а потом, позже, начнёт читать по порядку. Но случайная страница не отпускала его.

 

В это время Колен с протезом в руках постучался в комнату в Восточной башне и негромко назвался. Майя крикнула из-за двери, что он может войти. Он вошёл и тут же застыл, смутившись. В круглой солнечной комнате с окнами на все четыре стороны света, среди канделябров, псевдогреческих статуй и искусственно состаренных картин она принимала ванну с какими-то травами и благовониями.

Когда полчаса спустя Колен неслышно затворил за собой дверь, тихо сбежал по лестнице и через главный вход покинул дом, Элли проводила его из гостиной злыми глазами. Прислонившийся к стене за лестницей Р.Г. отметил этот взгляд и снова погрузился в себя.

 

Федин читал.

Когда она его впервые увидела, он напомнил ей одного человека. Человека из прошлого. Она девочкой страдала по нём. Её ломало от непостижимого. Это была её первая любовь. То есть, это было бы любовью, знай только её чувство, как себя назвать.

Она была самой младшей в ансамбле, а он был печальным неудачником, руководителем этого самодеятельного девичьего ансамбля, игравшего вальсы в парке культуры перед танцами.

Едва их программа заканчивалась, он уходил, а она, девочка с аккордеоном, положив подбородок на свой громоздкий инструмент, исподлобья смотрела ему вслед. Он уходил, правда, благодарение Богу, всегда один, но он уходил. Уходил один, а она оставалась.

Она смотрела, как растворяется в темноте пятно его белой рубашки. Иногда она шла следом, помахивая отломанной веточкой, он, услышав её шаги, оборачивался, глядел на неё беспомощно и спрашивал: «Что?». Она молчала, помахивала веточкой, смотрела на него и мучилась, умирала от стыда и неловкости. «Что? ― без надежды повторял он, ― Темноты боишься? Тебя проводить?». Она помахивала веточкой и молчала. Она мучилась, и он мучился тоже. А потом он всё равно уходил. Уходил странно, боком, часто оглядываясь.

Это, видимо, и было реализацией её любви. Она никому не рассказывала о страшных минутах их совместного мучения, она знала, что они, эти минуты, и есть то тёмное, нехорошее, запретное, то, о чём даже представления иметь, и то ей пока не полагалось. Но она имела представление, более того, она делала это и она знала, ЧТО делает, и знала ещё, что он знает тоже. Оттого-то, знала она, днём на репетициях он и прячет от неё удручённо глаза.

Он, может быть, скажет, что всё было довольно невинно? Э-э-э нет, однажды, догнав худрука в темноте, она всё же сделала шаг вперёд и коснулась его голой под закатанным рукавом руки своей веточкой. Она едва не потеряла сознание. Он тоже. А потом он попятился от неё и побежал. Побежал почему-то не по аллее, а куда-то в сторону, ломясь сквозь кусты.

Почему она рассказывает ему все эти смешные, детские вещи? Да нет, не такие уж и детские, если одно воспоминание о той веточке едва не лишило её чувств уже теперь.

И всё же, к чему она ему всё это рассказывает? Да так, ни к чему.

Всего лишь несколько совпадений свели их. Совпадения — это духовная разновидность каламбура ― говорил Честертон.

Явившись перед ней тем вечером, он внезапно пробудил некое прошлое. Конечно, имело место лишь недоразумение, так, игра света в вечернем парке, он не тот, кого она любила тогда, но это, безусловно, даже к лучшему. Да, причиной всколыхнувшего её чувства было недоразумение. Далёкое воспоминание ожило на миг и схлынуло, оставив их теперь одних на пустынном берегу, обращёнными недоумёнными лицами к совершенно чужим друг другу. Произошло недоразумение. Но разве это повод, чтобы не любить, разве любви не порождают и большие нелепости?

Нет, она не торопит его, она подождёт. Чего? Хороший вопрос.

Ожидание всегда рассчитывает на большее, чем только лишь ожидаемое. Но она не скажет ему теперь, чего ждёт от него. Пусть он сам, а она просто подождёт. Она привыкла. Хоть ожидание и истощает силы ждать, но оно ведь не оставляет сил и ни на что другое. Оно не оставляет выбора.

 

«…Ну, и кому, по-вашему, понадобились эти ваши ноты? Помяните моё слово, отыщутся, сами, причём сегодня же». «Не думаю, молодой человек, ох не думаю». «Не думаете? И вправду, зачем музыканту мозги?!» «А зачем они жигало?» «Вот уж не скажите», — через открытое настежь окно доносилась из сада привычная перебранка. Федин вздохнул и нехотя подумал, что пора ему, наверное, спуститься вниз.

 

У бассейна он увидел Колена и Элли, одинаковых в своих белых купальных костюмах и шапочках, как члены олимпийской сборной. Этой особой любовью к белому цвету они напоминали Федину каких-нибудь ура-физкультурников из помешанных на маршах и спорте тысяча девятьсот тридцатых.

Поодаль, за столиком, Роберт в одиночестве поглощал свой завтрак.

Федин устроился напротив Роберта лицом к бассейну. Когда он потянулся за кувшином с соком, Роберт, понизив голос, спросил:

― Как по-вашему, она сумасшедшая?

― Кто? ― вздрогнул Федин.

― Наша хозяйка. Или она сумасшедшая, или… Но какая харизма, какой вкус, какая сила… Какая воля и какая чертовская жизненная сила!

Федин больше не слушал. Он с удовольствием потягивал апельсиновый сок и смотрел, как молодые люди, гладкоголовые, как тюлени, синхронно выпрыгивают из воды в своём безупречном баттерфляе. Трудно было ими не залюбоваться. Федин с доброй завистью поцокал языком и вздохнул.

— Ах, наша кукольная парочка? — глянул через плечо в направлении его взгляда Роберт. ― Барби и Кен.

— Кто? — рассеянно переспросил Федин, всё ещё мечтая и чему-то улыбаясь.

 

Колен уже выбрался из бассейна и, отфыркиваясь и хлопая себя по уху, весело поприветствовал Федина. Р.Г. развернулся вместе со стулом в его сторону.

— Послушайте, Колен, — с драматической интонацией произнёс он. — Что вы здесь делаете? Здесь, в поместье. Будьте добры объяснить это нам всем.

— Что делаю? Я такой же гость, как, скажем, вы или господин Федин, — кротко ответил Колен и тоже сел за столик. Элли бросила шапочку на бортик и последовала его примеру.

— Я и господин Федин, — вымолвил Роберт с достоинством, — в некотором смысле боремся за её сердце. А что, позвольте узнать, делаете здесь вы?

— Ну, я-то борюсь за сердце совсем другой дамы, — с галантной улыбкой ответил Колен и накрыл ладонью узкую кисть Элли.

— Правда? — спросила Элли, с неприязнью высвобождаясь. ― Так ты ещё не передумал на мне жениться?

― Не выходите за него, Элли, разве вы не видите, что он жигало, ― обратился Роберт на этот раз к Элли.

― Я подумаю, спасибо, ― с неожиданной теплотой отозвалась та.

Колен, расплывшись в улыбке, одобрительно кивнул. Роберт, испепеляюще посмотрел ему в глаза, швырнул на тарелку салфетку и в негодовании удалился.

Минуту спустя из дома вышла Майя.

― А куда это так торопился Роберт? ― вместо приветствия спросила она.

― Отлучился в уборную. Вместе с пафосом, ― вкусно жуя, ответил Колен.

Элли, ни слова не говоря, резко поднялась и, схватив полотенце, тоже ушла в дом.

― Вот так новости, ― задумчиво пробормотала Майя, глядя ей вслед.

— Я и господин Федин в некотором смысле боремся за её сердце, — рассмеялся Колен, очень похоже передразнив Роберта. — Вот пошляк!

Закончивший завтракать Федин встал, намереваясь подняться к себе. И тут из дома, негодуя и размахивая руками, ему навстречу выбежал Роберт.

— Опять! — бушевал Р.Г. — Что, чёрт возьми, здесь творится?! — Это вы, я знаю, это вы, — бросился он вдруг к Колену.

— Что я? Да уберите же вы свои бесценные руки, — с досадой отстранялся от него Колен.

— Ну, в чём сейчас дело? — с некоторым беспокойством поинтересовалась Майя. — Что опять стряслось?

— Теперь он украл моего Горького! Это он, я знаю, это он, — грозил Колену пальцем багровый от возмущения Роберт.

— Нет, нет, успокойтесь, — руки Майи делали заклинающие движения. — Это не он, это я, Простите, ради бога… Я сию же минуту…

— Ну что вы, что вы… — уже на глазах мягчал Роберт. — Читайте, пожалуйста. Мне бесконечно приятно…

«Параноик», — пробурчал Колен и, обиженный, отвернулся.

Федин под шумок скрылся в доме. Колен отправился в парк.

 

Колен маялся («майялся» — кривовато усмехнулся он про себя). Как-то нехорошо было у него на душе. Нет, не из-за Роберта, даже не из-за Эли, из-за Майи…

Сегодня он спросил её об автокатастрофе. Спросил почти напрямик. А она и не подумала изворачиваться.

Когда он вошел, она принимала ванну. И он решил, что случай для пробной атаки представился как нельзя более удачный.

— О, это ваш муж? — воскликнул он, как бы настолько заинтересованный висящим на стене портретом, что даже не заметил её наготы. — Какое у него властное лицо. Прямо мурашки по коже…

— Не лукавьте, — спокойно ответила Майя. — О его «властности» слишком хорошо известно, чтобы вам была нужда заниматься физиогномикой.

Майя лениво зачерпывала ладонью воду и наблюдала, как та витой струйкой стекает обратно в ванну. Колен начинал нервничать.

— Вы ведь вышли замуж уже за очень богатого человека? Прямо как в сказке про Золушку…

— Да, как в сказке… — ответила Майя, вставая из воды. Колен стремительно потупился. Однако оказался не в силах миновать взглядом культю, к которой Майя сейчас пристёгивала принесённый им протез.

— А потом эта ужасная катастрофа… — справившись с секундной неловкостью, скорбно произнёс он. — Странно, что вообще кому-то удалось в ней выжить.

— Вы полагаете, что я сама эту катастрофу и организовала? — напрямик спросила у него Майя.

Колен молчал.

— Могла бы, но я этого не делала. — Майя, не спеша, прошла мимо него за халатом. Прошла очень близко. Облако горячих запахов окутало его. — Хотя, знаете, садясь в машину, я ведь и вправду уже чего-то такого ожидала. — Колен, заворожённый, смотрел на неё. — Накануне мне снился волк, который, чтобы освободиться из капкана, перегрыз себе лапу. Но… — она обернулась к Колену, — но, к счастью, сны под уголовное право пока ещё не подпадают.

Колен ей поверил. Он не мог ей не верить. Или не хотел…

 

Колен маялся. Послонявшись по парку, не найдя себе в нём места, он перешёл через речку по нависшему над водой дереву и вскоре вывернул к полуразрушенному комплексу промышленных зданий.

Природа, что-то притопившая, а кое-где проевшая дыры в прочных когда-то конструкциях, сделала их ажурными, невесомыми. Колен, поколебавшись, шагнул в опутанный камнем сквозистый мир. И тут его повело, понесло этими тоннелями, переходами, и он увидел себя как бы точкой, движущейся на каком-то пожарном плане, точно зная теперь, где надо свернуть и куда зайти, чтобы… Вот только чтобы что, он пока ещё не знал.

Долго бродил он по усыпанным битыми стёклами, кирпичом и солнечными пятнами лабиринтам. Шаги его отдавались сухим эхом в пустотах. Странно, но эта бесприютность и заброшенность сейчас почему-то была ему по сердцу.

Колен, обвив рукой балку, застыл в пустом дверном проёме. Проём наружу располагался на метровой высоте. Ступенек не было, лишь травы в первобытном буйстве перехлёстывали через бетонный обрыв. Колен постоял немного над этим колышущимся зелёным морем. За спиной ветер передёргивал какие-то ржавые затворы, погрохатывал дырявой жестью. Вдалеке жалобно поскрипывала среди ветвей дверь голубятни. Колен повернул голову и сделал несколько шагов туда, где чертополох, пленив, успокоил жёлтый и хрупкий от времени газетный ком. Колен наклонился. Вести, сплетни и некрологи, казалось, на глазах крошатся и осыпаются в вечность. Сквозь дыры в объявлениях буднично сновали козявки. Неожиданно пришла мысль об уснувшей где-то в покое одинокой женской конечности. Колен до боли закусил губу.

Когда Колен возвращался назад, к выходу из лабиринта, что-то заставило его отклониться от пути и заглянуть в квадратный, без окон закуток, находящийся в конце солнечной, продуваемой ветром галереи. И, едва взглянув, Колен щёлкнул пальцами в победном жесте «Yes!», и расхохотался. Вот он и нашёл его, — подумал Колен, испытав какое-то злобное ликование охотника. Под строительным мусором, точно спрятанный труп, лежал на боку гипсовый барабанщик. Поверх родного, гипсового, пионерского, ему был повязан не новый, но вполне ещё приличный, со спиральным рисунком, мужской галстук. «НО ОНА НЕ ТВОЯ! — СКАЗАЛИ ЕМУ. — РАЗВЕ ВЫ ПОЛЬЗУЕТЕСЬ ТОЛЬКО СВОИМ? Я ВИЖУ, ЧТО КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ИМЕЕТ ТОЛЬКО РЕЧЬ, РУКИ И НОГИ. А ВЛАДЕЕТ ОН ЖИВОТНЫМИ, ЖЕНЩИНАМИ, ЗЕМЛЕЙ. И МНОГИМ ЕЩЕ. ЕМУ СКАЗАЛИ НА ЭТО, ЧТО ЗА ВСЕ, ЧТО ЧЕЛОВЕК БЕРЕТ, ОН ПЛАТИТ СОБОЙ: СВОИМ УМОМ И СИЛОЙ, ИНОГДА — ЖИЗНЬЮ. А ОН ОТВЕЧАЛ, ЧТО ОН ХОЧЕТ СОХРАНИТЬ СЕБЯ ЦЕЛЫМ», — было вкривь и вкось нацарапано углем на грязной, с сырыми потёками, стене.

«Десять негритят!» — мрачно усмехнулся Колен, вспомнив о горнисте.

Он задумчиво вложил в рот пластинку «Wrigley», скатал обёртку в шарик и метким щелчком запулил его барабанщику в глаз. Разбежавшись, прыгнул из ближайшего окна прямо в травяное море и с гиканьем помчался в сторону реки.

 

Федин в своей комнате был поглощён чтением.

Грусть — это какое-то страдательное богатство, в котором тебе самой ничто не принадлежит.

Вот вчера она смотрела на него, и ей вдруг сделалось грустно, как будто осень или как будто что-то от чего-то отпоролось. Было больно, она теряла его, ещё не обретя, то есть как будто бы обрела и вот теряла, и она почувствовала, что не хочет его терять, — он её понимает? — она НЕ ХОЧЕТ ЕГО ТЕРЯТЬ!

Он ещё ей никто, а уже тревога за него, а что же будет, если что-то всё-таки будет?! Зачем он так тревожит её? Зачем он начинает тревожить её так рано?

«Зачем, зачем…», вот она в панике чиркает глупыми словами, как камнем о камень, а он, должно быть, сейчас смеётся над ней. Или нет, не смеётся? Да пусть бы смеялся, может, от смеха его её б и охолонуло, приведя в чувство, нет, уведя, уведя из этого смешного, дикого чувства домой, в тишину, в бесчувственность. Ведь она, правда, взрослая, умная, а просто словно сманил кто-то шалый.

Пусть он скажет ей, что никакая это не любовь, а снова, как тогда, раньше, одна изломанность и больное воображение. Пусть он скажет, что не нужна она ему, дура, со всем своим взбунтовавшимся теплом, затопившим всё разумное и правильное своим непристойным половодьем.

И что, мол, это вдруг за нежность к ЧУЖОМУ? Уж не промахнулась ли она этой нежностью? А можно вообще промахнуться нежностью? Да разве ею целятся? Или, может, промахнуться можно, но только ДО, а стоит только ей, нежности, излиться на кого-то, как возможность ошибки тут же уже задним числом и перечёркивается?

Она опять говорит глупости. А не глупость вот что: Пусть он сам всё решит, разумом ли, чувством ли, телом ли одним, ей всё равно.

Вот вроде и полегчало. Значит, это, последнее, она сказала правильно. Значит, пусть так и будет.

Нет, она ещё должна ему сказать. Если он не хочет, только определённо, то есть наверняка, так пусть он просто уйдёт. Не надо объяснений. Это было бы слишком унизительно. Ну так как, он уходит? Да?

«Что бедняга ответит ей? Что скажет ей, встретив после этого?» — Федин неистово сопереживал этой паре. Он вдруг представил их встречу, их глаза, их заострившиеся в сумерках лица, и тут же всё заострилось, обострилось в нём самом. Федин всё глубже увязал, он просто пропадал от этой истории.

 

Элли и Роберт приближались к Кошкиному пруду. Русый ребёнок с трёхлитровой банкой в руках стоял по колено в воде.

— Клюёт? — мимоходом окликнул его Роберт. Мальчик посмотрел на него как на идиота и ничего не ответил. Было очевидно, что малец его не узнал.

В конце аллеи показались двое верхом. Майя в дамском седле скакала чуть впереди, Колен на рыжем Азиле, точно грум, следовал за ней.

— Импозантная женщина, — прищурился в их сторону Роберт. Дамское седло, красное платье и вороная лошадь, это, действительно, выглядело эффектно.

― А знаете, как зовут её кобылу? ― поморщившись, спросила Элли. ― Nightmare. Очень остроумно.

Элли, извинившись улыбкой, отошла от Роберта, Колен, проезжая, тоже придержал коня, и между ними вполголоса произошла быстрая, злая перепалка: Ты опять с Робертом? — Что ж делать, с Майей ведь ты сам. — И что ты в нём нашла? — Роберт назвал меня девушкой для кисти Ренуара. — Хорошо, что не Тулуз-Лотрека.

— Убирайся! — уже в голос велела Элли.

— С удовольствием! — ответил Колен и, пришпорив коня, помчался догонять Майю.

 

― Испанский веер! Дама вашего сердца! ― ругался Колен. ― Я когда-нибудь убью этого клоуна! Как, Майя, вы только выносите его людоедскую галантность?

— Не надо их осуждать, — мягко попросила Майя. — Не побывав в их шкуре, мы не можем сказать наверняка, как бы мы сами себя вели на их месте.

— Да, вы правы, — усмехнулся Колен. И на той же злой ноте добавил: ― Я тоже думаю, что вынуждать их грызться за жизнь жестоко.

Майя резко натянула поводья и, остановив лошадь, обернулась к нему.

― А раньше вы называли меня гуманисткой, ― глядя ему в глаза, спокойно проговорила она.

 

Судьба — ороговевший панцирь случайностей, — читал Федин, — гипс, в который однажды окунули тебя, чтобы увековечить стыдную в своей незначительности и бессмысленности гримасу. Вот скажите мне, какой смысл в той дурацкой веточке и моей теперешней глупой любви к вам? Никакого, абсолютно никакого! Но бессмысленность отчего-то и придаёт происходящему силу наваждения. Как бороться с тем, чего ты не понимаешь? Чего ты не способна понять не только “правильно”, но даже “превратно”? Почему? Да потому, что не та это область, где понимают. Понимание — это ведь возможность что-то изменить, а здесь ничего изменить нельзя. Ничего.

Уже год назад она думала о нём, да, о нём. И всю зиму (помнит ли он, стоял такой мороз, что птичья чернь — галки да вороны — днями напролёт митинговали в небе, одновременно ропща и греясь) она во сне раскрывала объятия, и под утро в них приходила спать кошка. Кошка, заразившись её томленьем, по весне исчезла, а летом вот появился он.

Выглядит так, будто ищу оправдание будущему, которому, может быть, даже не суждено наступить. Смотри, как странно развивается эта наша любовь, в которой тебя ещё нет. И твоё отсутствие с каждым моим словом делается всё более тягостным. Ты должен уже появиться, хотя бы лишь для того, чтобы могла уйти я. Нет, лгу, никуда я не уйду, ты ведь знаешь, что не уйду, и ничего ты не должен, мне — в особенности, и всё же… Какими словами мне умолять тебя?! — Прочитал Федин и замычал, и забился от этой женской тоски, невольно отвечая на неё тоской мужской.

Кто он? Пусть он расскажет ей о себе всё. Какой он наедине с самим собой? Что его пугает? Что он любит? Каким он был мальчиком? Правда ли, что мальчики любят своих матерей несколько мучительно?

Она тоже расскажет ему кое-что. Когда-то она очень любила одного слабоумного.

Нет, это не то, о чём он подумал. Речь идёт просто о соседе, к которому она приходила ребёнком и который её жалел.

Единственный. Она не знает, началась ли их связь с её рождения или позже, но когда в ней пробудилось сознание, в сознании этом уже твёрдо сидело, что то животворящее тепло, которое является источником и гарантом её младенческого существования — это именно он. Дети не ошибаются. Он любил её безумно. Это трудно объяснить. Видя её, он неизменно погружался в какое-то прирождённое материнство, необъяснимое в мужчине, пусть даже и идиоте.

Она помнит, как он защищал её. От шпаны во дворе, а чаще от родителей. (Она жила в грубом мире, может когда-нибудь она расскажет ему и об этом.) Прыгал между ней и ними, белый, дрожащий, прыгал, как воробышек, между ней и всем миром, сам трусил зверски, от него буквально за версту разило страхом, а всё равно защищал, грудью вставал, узкой и впалой. Она называла его мамой Колей, вокруг гоготали, а он светился от счастья.

А потом он надолго загремел в тюрьму, — подставили горемыку дружки-приятели, — и она за это время выросла.

Позже, когда она уже вышла замуж, она разыскала его.

Я — твоя девочка, — говорила она ему, — девочка, помнишь?

«Девочка», — повторял он, снова весь засветившись. Но она чувствовала, что что-то не так.

Девочка — это я! — втолковывала она и трясла его за плечи. — Я — девочка!

Он испуганно кивал и отводил глаза в сторону — хитрил, значит.

Я та, кого ты любишь, твоя радость, единственный свет твоей жизни! Я та, кого ты любишь, и я единственная, кто любит тебя! — кричала она, превращаясь в мегеру от ярости, готовая его растерзать.

Короче, он её так и не признал. Было больно, но она всё равно взяла его к себе, запирала конечно, чтоб друзья опять не сманили или сам что-нибудь по глупости… Так он угасать начал, подлец, как сыр в масле катался — и слабел на глазах. Отпустила. Хоть потом месяцами ещё не могла заставить себя зайти в бывшую его маленькую комнатку рядом с кухней. Отпустила. Насильно ведь никого не осчастливишь.

Это она к тому пишет, чтобы он не думал, что она этого не знает, что насильно не осчастливишь. Но здесь-то речь не о счастье.

Её теперешняя тоска по нему похожа вот на что. Знакомо ли ему то страшное состояние, когда, проснувшись, мы знаем, что проснулись, и что сон, который снился нам, только сон, но вдруг с какой-то над-трезвостью понимаем, что в нём, в кошмаре, гораздо больше правды и зрения, чем в суетливом и очумело-деловитом наваждении нашего бодрствования?

То есть это она к тому, что она знает, что они не будут счастливы вместе, знает, что, наоборот, они будут очень и очень несчастливы, но всё равно она ни за что от него не откажется. Пусть он так и знает. Пусть он…

Она… она утопит его в своей любви, как котёнка…

Нет, так нельзя, — подумал Федин. — Так она его только отпугнёт. — Федин слишком хорошо понимал, как катастрофически не права эта женщина и в своих притязаниях, и, главное, в своей откровенности. И всё равно был на её стороне. — Ну и к чёрту эту правоту! К чёрту правоту! Сердце-то всё равно слева!

Федин захлопнул шкатулку и через гостиную вышел из дома. На террасе в складном кресле сидел Р.Г. Имея вид человека, глубоко погружённого в себя, он нервно и коротко покачивался, и кресло его при этом так трагически скрипело, будто само готово было провалиться вместе с ним в подвалы артистического подсознания.

Как котёнка…, — вздыхал и качал головой Федин. — Но я ведь не люблю её. То есть не я люблю её. Да и он, этот её адресат, возможно, тоже не любит. Но… как он может?! Какое малодушие, какая низость не любить её…

 

― Хорошо, раз вы сами затронули… Не знаю, поверите ли вы, но такие понятия, как совесть, иногда материализуются. Вы уже слышали местную легенду о женщине-призраке, неприкаянной душе жертвы совершённого здесь страшного злодеяния? Это была громкая история. Случилось всё здесь, неподалёку, в Доме творчества. Так вот, некто N, писатель, заявил о пропаже жены. А год спустя вдруг умер. Умер по совершенно нелепой, казалось бы, случайности. Его искусали осы, и организм дал на яд сильнейшую аллергическую реакцию. Вот тогда-то и всплыл на свет божий его дневник с описанной в подробностях кровавой драмой. Жену свою, якобы покинувшую его чтобы воссоединиться с прежним возлюбленным, обосновавшимся в Канаде, он сам и убил. В дневнике было даже точно указано место, где несчастный спрятал тело. Но, увы, вызванные криминалисты долго не могли приблизиться к рассыпанным в отдалённом уголке парка останкам. В черепе жертвы, — что вы на это скажете? — помещалось осиное гнездо. Вещий Олег какой-то, проклятие фараонов… Да, да, всё так и было. Наш Роберт даже был когда-то знаком с жертвой. Представляете, с будущим призраком… Нет, вы только посмотрите на них, ― со смехом прерывала себя Майя, указывая на привязанных к дереву Найтмар и Азиля. ― Надо бы их развести… Не вышло б беды…

― И при чём тут совесть? ― спросил Колен, сдувая с глаз чёлку и бросая в костёр охапку листьев, ― Не хотите же вы сказать, что действительно собираетесь выполнять это ваше безумное обязательство? Странно, на дворе лето, а мы листья жжём. Сто лет не жёг листья. Запах детства… ― и продолжил каким-то другим, незнакомым голосом, ― А моё сердце, Майя, вам не сгодится?

― Верно… Запах детства… ― словно не слышала его вопроса Майя, ― Мы с бабушкой их специально осенью собираем… ― но не удержалась и подняла к нему мгновенно посерьёзневшее лицо. ― Нет, Колен, не шутите так… Что такое, Колен? Мне становится не по себе, когда ты… Когда вы не слушаете меня, а только смотрите на мои губы. У вас есть часы? Да, мне уже пора. Ну что вы делаете, Колен?! Колен! Ах, какие у вас мягкие волосы, мягкие, мягкие, как у котёнка, мягкие…

 

За деревьями, глядя туда, где рисовались сквозь ветви неподвижно склонившиеся к друг другу тонкие лошадиные шеи, стояла Элли. Она была бледна, губы закушены, рука ее методично, как-то механически то сжималась в кулак, то снова разжималась. Костерок на поляне, в сторону которой она смотрела, почти потух. Дым едва поднимался над кострищем и тихо тянул по траве свою белую лапу к Элли, точно желая её утешить.

 

Едва ступив в прохладу парка, Федин подумал, что сегодня ещё не видел зяблика.

Зяблик каждый раз подходил к нему. Подходил, крутил головкой, заглядывал снизу в лицо и, насмотрясь вдоволь, отправлялся по своим делам. Так, наверное, в девятнадцатом веке встречались господа где-нибудь на водах. Гуляя, неторопливо сходились, но, не будучи представленными, просто доброжелательно смотрели друг на друга и, не заговаривая, расходились. Однако, видясь каждый день, давно уже приветствовали один другого лёгким поклоном, может быть даже полуулыбкой или дружелюбным покашливанием. Так думал Федин в то время как ноги уже сами несли его к знакомой алее. Федин шёл раскланиваться с зябликом. Зяблик тоже уже слетел на землю, но пока ещё делал вид, что просто клюёт что-то поблизости от львиной лапы.

У беседки промелькнуло красное платье. И тут Федина, напугав, с окриком «Никогда!» обогнала Элли. Она крикнула ему это «Никогда!» как кричат «Лыжню!», и он поспешно посторонился.

— Не ходите туда. Вы слышите?! Никогда больше не ходите туда. Никогда! — Задыхаясь от быстрой ходьбы, гневно бросила она ему уже через плечо и, не останавливаясь, проследовала дальше.

Федин непонимающе посмотрел на Элли своими добрыми близорукими глазами, улыбнулся и часто закивал головой ей вслед.

— Да, да, конечно… Конечно.

Зяблика у львиной лапы уже не было.

 

— Ну, я здесь, — сказала Майя, когда Элли вошла в беседку. — Нечасто мне назначают свидания женщины.

— Вы ведь мной довольны? ― проигнорировав легкомысленную реплику хозяйки, выпалила Элли. ― Ни за что не в обиде? По-моему, вы должны быть мною очень довольны, — произнесла она немного с нажимом, так, словно не спрашивала, а констатировала, словно это разумелось само собой.

— О, ты и вправду яркая личность. С такой-то фантазией…

― И щедрая, верно? Не всякая, ох не всякая способна поделиться женихом!

Майя бросили на нее быстрый взгляд. Больше никакой реакции с её стороны не последовало, она лишь бесстрастно молчала.

— Значит, вы всем довольны? Тогда… Вы знаете, что мне нужно! — заявила Элли решительно.

Майя наигранно округлила глаза.

— Нет, не знаю, — ответила она после паузы и равнодушно пожала плечами.

Элли стояла, смотрела на неё и молчала. Кто знает, сколько длилось бы это их молчаливое противостояние, но Майя вдруг утвердительно («А, понимаю!») кивнула головой и улыбнулась. «Ну, уговаривай меня, уговаривай», — вот что должна была выражать её приглашающая улыбка. Но Элли не стала уговаривать.

— Я хочу это, — просто сказала она, указав на протез.

 

Перед ужином Элли приняла из рук Майи протез и так и стояла с ним, а по губам её блуждала холодная улыбка.

Колен появился с лодочкой из сосновой коры и принялся что-то с жаром рассказывать Майе. Майя от него рассеянно отмахнулась.

— Смотри. Тебе ведь нравятся такие вещи, да? — спросила Элли, поигрывая протезом перед носом заметно погасшего Колена.

— Ага, взялась, значит, за ум, — пробормотал тот и отвернулся.

Элли криво усмехнулась.

 

Ужин прошёл в молчании.

— Вы опять ничего не едите, — только укоризненно заметил Майе Роберт.

— Как приятно, когда кто-то о тебе беспокоится, — откликнулась Майя. Все потупились. Шутка не удалась. Элли с таким лицом созерцала лангустов в своей тарелке, будто собиралась их истязать.

— О, смотрите, вот и оно, светило, — предприняла ещё одну попытку Майя, указав им в окно на ещё бледную луну. — Да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времён, и дней, и годов! — подняла она свой бокал. — Что, никто не верит в знамения? — все молчали, все, вероятно, думали о фонтане. — Зря, — расстроилась Майя. — Жизнь пронизана символами.

А потом как-то вдруг сразу настала ночь, и в гостиной всё играла и играла музыка, и приёмник будто специально зарядили всеми самыми ранящими старыми хитами. Федин вышел на крыльцо. Было тревожно. Ветер гнул в темноте верхушки тополей. Во втором этаже дребезжали стёкла. И тут над ним вдруг зажужжала, замерцала шальная лампа, и Федин, поёжившись, вернулся. Как-то почти зримо расползалась по комнате эта зараза тоски. И Элли, бледная, фанатично горя глазами, уже кусала губы. И притихший, погасший Колен, опустив ресницы, безвольной куклой сидел в углу. И пронзительно синие глаза Роберта тоже по временам чернели от какой-то непомерной печали. Галас своим страшным голосом пела «Стальную леди», «Всё было бы по-другому, если бы… Но случилось так, как случилось», — захлёбываясь, кричала в ночь Вера Дуглас, «Who would have thought // It would end like this» — стонал Алмонд, и снова: «And how sordid this has become // As the means approach the end // And how long can we pretend?», а потом Меркури, срываясь на истерику, уговаривал их, что «The show must go on», но все уже знали, чувствовали, что нет, что это уже конец, и вправду, аккумуляторы скоро сели, музыка вдруг оборвалась, и свалившаяся на них тишина оказалась ещё нестерпимее.

Потом они молча, по одному, начали подниматься наверх и разбредаться по своим спальням.

В гостиной остались только Федин с Робертом.

— Как всё странно, — как бы сам себе тихо сказал Роберт. — Выходит, и он претендент… А сегодня она у Элли.— Федин повернул лицо в его сторону.

— Кто? — не понял Федин.

— НОГА, — наконец решился произнести страшное слово Р.Г. — Нога! — повторил он сниженным до шёпота голосом и застыл парализованный собственной интонацией.

— Обращаются с ней, как будто она — товар! — возмутился он, резкими движениями головы стряхивая с себя оцепенение.

— С ногой? Ну, в некотором смысле… — рассудительно начал Федин.

— Как вам не стыдно! Мы говорим о ЛЮБВИ! Пошляки, циники, вы всё готовы свести к торгу на блошином рынке!

— О чём, вы сказали, мы говорим? — встрепенулся Федин.

— Вам не понять.

Роберт помолчал.

— Когда-нибудь кому-то из нас она отдаст свою любовь и тогда…

Подождав немного и убедившись, что продолжения не последует, Федин мягко возразил:

— Почему любовь? Мне казалось, что она просто намеревается выбрать самого достойного.

— Так и есть, так и есть, — глядя куда-то в пространство загадочно подтвердил Р.Г. Тон, которым он говорил с Фединым, делался всё более рассеянным. — И избраннику она сообщит о своём решении, вручив ему в час X свой протез, — почти машинально добавил он.

— Протез? — недоумённо переспросил Федин.

— Вот именно, вот именно, — серьёзно подтвердил Роберт. — Вам, конечно, трудно это понять. Вы ведь человек, что называется, земной. А тут имеет место некий символ. Помните, что Майя сказала о символах? «Вся жизнь пронизана символами», — утробным голосом процитировал Роберт. А потом, точно сжалившись над Фединым, нехотя пояснил: — Знаете игру, в которой под музыку некий предмет быстро передаётся участниками друг другу? В этой игре проигрывает тот, в чьих руках предмет оказывается, когда музыка обрывается. Только у нас проигравший — победитель.

«Да он действительно сумасшедший! — ошарашено подумал Федин. — Протез передаётся участниками под музыку… Безумие какое-то. Дурной сон!».

«А, и пусть его!» — у Федина больше на всё это не было сил. Ему вдруг страшно захотелось спать. Была у него такая странная особенность: укрываться в сон от самых тягостных впечатлений. Но, поднимаясь к себе, он успел ещё по поводу вспомнить, как когда-то, в четвёртом, кажется, классе, на уроке о пионерах героях, учительница вдруг спросила, а кто из них, детей нынешних, смог бы вот так же, как те, выдержать пытки. Подняли руки все, кроме Федина, а он ведь, правда, не знал, сможет ли, ведь как это можно знать? Он думал тогда: а как это, когда вырывают ногти или зажжённой сигаретой в пах, и не знал, смог бы или не смог. Ну, правда ведь, как это? Правда?! А теперь он подумал, что, возможно, тогда просто заснул бы. «Заснул под пытками… Вот смеху-то было бы», — подумал Федин, уже почти проваливаясь в сон. Но тут в его дверь постучали.

Едва он открыл, как в комнату мимо него быстро протиснулась Элли и, затворив дверь, прислонилась к ней спиной.

— Что вы об этом думаете? Намерены ли вы что-либо предпринять? — без предисловий подступила она к Федину.

Федин смотрел непонимающе.

— Ведь завтра пятница, — дрогнувшим голосом возвестила Элли.

— Да… Пятница, — неопределённо подтвердил Федин, теряясь в догадках.

— Вы так спокойно об этом говорите… — Элли пытливо вглядывалась в темноте в его лицо. — Или вы просто ничего не знаете? — поняла наконец она.

— О чём? — осторожно спросил Федин.

— О том, что происходит в доме по пятницам, — торопливо прошептала Элли и, сделав Федину знак молчать, прислушалась.

— А что происходит по пятницам… — как можно тише попытался всё же выяснить Федин.

— Тсс, — прервала его Элли, приложив палец к губам, и продолжила напряжённо прислушиваться. Потом беззвучно охнула, испуганно всплеснула рукой и, снова показав жестом Федину отчаянное «Тсс», поспешно выскользнула из комнаты. Федин тоже прислушался. Ни звука. Он прислушивался ещё некоторое время после ухода Элли, но так ничего и не услышал.

Это маленькое происшествие тоже оставило у Федина привкус кошмара.

 

А в пионеры его тогда так и не приняли.

 

 

ГЛАВА 6. Накануне

 

Первое, что он увидел сегодня, открыв глаза, была галка. Галка сидела на карнизе и смотрела на Федина. Несколько минут они, зеркально отклоняясь, выглядывали друг друга в обход висящей на окне гардины. И эта диагональная симметрия их движений навела Федина на воспоминание, что так взрослые играют с ребёнком. Но вот кто из двоих заменял ребёнка, на это, видимо, у каждого из них был собственный взгляд. Поэтому, когда ушлая галка в полной уверенности, что она уиграла Федина, улетала, довольная, с печеньем в клюве, Федин, будто выгадавший несравнимо больше, от радости хлопал в ладоши и победно задирал вверх руки.

Федин любил птиц. Он был ПТИЦЕВИДЕЦ, и птицы для него являлись такой же несомненной реальностью, как для иного Форды или Тайоты в абсолютно однородном, на взгляд Федина, потоке машин.

Это был один из параллельных миров. Есть люди, рассуждал Федин, которые не видят аур или не слышат ультразвука, другие не видят птиц. Таких, в общем-то, всегда было большинство. Большинство людей не видит птиц. А вот Федин видел. И он птиц слышал. А другие — нет. Правда, правда. Сколько раз случалось ему останавливать собеседника: «Вы слышите… Вот опять… Слышите?» и получать ответ: «Нет, ровным счётом ничего не слышу». А это был, к примеру, зяблик.

Ещё в школе косил Федин с любопытством глазом на товарищей и раз за разом убеждался, что те, и в самом деле, ничего не видят. А траву между тем шевелили легионы рябинников, и под ногами шныряли зяблики, и черничники взрывались дроздами-белобровиками, и бассейн высохшего фонтана вдруг заполнялся каменками и горихвостками, и из всех просветов в ветвях сонно щурились на мальчишек предающиеся сиесте разнеженные вороны.

Федин — птицевидец, а значит свидетель вряд ли надёжный, так же, как сновидцы и контактёры, — волнуясь, рассказывал приятелям, что своими глазами наблюдал птичку, выковыривавшую из щели гусеницу палочкой, и что однажды прямо ему в ладонь слетела молодая трясогузка. А те авторитетно отрицали возможность палочки Энгельсом, а заодно огульно отрицали и трясогузку.

Федин вновь ясно вспомнил трясогузку и тогдашнее ощущение в руке. Там в тёплый перьях билось маленькое, бойкое сердце птички, с доверчивой бесцеремонностью вцепившейся в бугорки его ладони крошечными, но крепкими коготками. И следом вспомнил, как в детстве его брата, большого любителя разбирать все попадавшиеся ему на глаза часы и запускать руки в клетки с чижами и канарейками, учили — бывшей для самого Федина врождённой — трепетной осторожности, смешно объясняя, что птичьи пружинки, даже по сравнению с часовыми, совсем тоненькие, и их механизм вообще столь нежен, что сломать его гораздо легче, чем не сломать.

Федина часы и механизмы никогда не интересовали. А вот птицы…

Воспоминания затянули Федина, и вскоре он, кажется, снова уснул.

 

Около одиннадцати Федин спустился в гостиную, застав там какие-то странные приготовления.

Окна уже были плотно зашторены, и когда на пробу выключили свет, комнату заполнила непроницаемая темнота. В темноте Федин вдруг опять на мгновение погрузился в детство и оттуда, из детства, с замиранием сердца успел подумать, что, верно, будет кино, успел предположить, что покажут «Клаву К.» или «Неуловимых» и страстно пожелал «Неуловимых». Но тут свет снова зажёгся, и в комнату торжественно вплыла бабушка с канделябрами, а потом свет опять погасили, но повсюду уже дрожали и многократно отражались язычки свечей. Зашуршала бумага, Колен комично кашлянул, Элли укоризненно на него шикнула, и всё стихло.

Федин следил за происходящим с открытым ртом, — сегодня утром всё это слишком уж отдавало фантасмагорией. Но тут Р.Г. сел к роялю, и Федину, наконец, открылся смысл действа. Федин тихонько опустился в ближайшее кресло и изготовился слушать.

Минуту, однако, ничего не происходило, а потом Р.Г. взмахнул руками и быстро побежал пальцами по клавишам. Тени двух чёрных крыльев, слегка запаздывая, метнулись по потолку. Это длилось всего лишь миг, как проба, тест, и сразу – дрынь! – сорвалось, Роберт как-то весь сломался и обмяк. Опять наступила тишина. И почти с минуту Роберт, потерянно округлив поглупевшие глаза, странно смотрел на какую-то сыто поблескивавшую в углу пузатую вазу.

Так он просидел ещё минуту, вялый и задумчивый, и вдруг совершенно преобразился. Преобразился буквально, мгновенно сделавшись неузнаваемым и лицом и повадкой. Он откинул со лба свои смоляные волосы, распрямился и взял первый экспрессивный аккорд. И сразу снова опустил пальцы на клавиши. Мгновение — и пальцы уже скакали в бешенном ритме. Музыка была терзающе-непривычной, но — это почувствовалось сразу же — странно гармоничной. Какие-то совсем коротенькие пьески, жутко концентрированные, и среди них ― те мучительные, светлые несколько нот. Элли оставила Колена и подошла ближе. Она слушала эти сыплющиеся, катящиеся, стремительные, как поезд, как ливень, как камнепад, как задыхающийся бег, рушащиеся, обгоняющие друг друга звуки и заворожённо смотрела на прекрасное, овеянное вдохновением лицо Роберта, страдальческую складку меж бровей, на его длинные пальцы, на плечи, ходящие вверх вниз, как у большой и сильной птицы…

Прошло, должно быть, не менее часа, когда Р.Г. оборвал музыку и бессильно уронил голову на грудь. Концерт был окончен. Зажгли свет.

Элли была потрясена. Она глядела на Роберта полными слёз глазами. Она сказала, что он не человек, что для человека такое невозможно. А ещё, кажется, сказала, что она хотела бы теперь целовать эти руки, эти длинные, тонкие пальцы. Неужели она это сказала вслух?! Элли?

Он был, конечно, очень польщён. А ещё смущён. Отсюда и бестактность – он сбивчиво попытался объяснить ей, что сублимирует в свою дышащую страстями музыку как раз то, что она сейчас конденсирует из неё обратно.

Федин очнулся и почему-то на цыпочках направился к выходу. Он был взволнован не меньше Элли, ему требовалось переварить всё это в одиночестве. В дверях стояла растроганная бабушка и поочерёдно прикладывала то к одному, то к другому покрасневшему глазу уголок скомканного платка.

 

Говоря по правде, гениев Федин представлял себе немного иначе. И всё же тот факт, что Роберт действительно был гением, становился для него всё очевиднее.

Всё, что Федин пока успел узнать о Роберте, он знал исключительно со слов Майи. «О нет, он очень интересный человек, очень. Он человек замечательный» — говорила она ему, будто за что-то оправдываясь, или так, словно он, Федин, с грубой непримиримостью подростка выражал сомнения в достоинствах Роберта.

Да, характер у него непростой, — продолжала уговаривать Федина Майя, — но причина этого кроется, скорее всего, в повышенной восприимчивости, в восприимчивости, граничащей с экстрасенсорной.

Проявилась она, впрочем, не сразу. Говорят, Роберт был очень милым ребёнком, затем вполне заурядным молодым человеком. Правда, немного нервным, но разве это такая уж редкость для студента консерватории?

Нервность действительно была вполне естественным атрибутом не только артистически ориентированной натуры, но и попросту возраста Роберта. Поэтому, когда из Вены, где он заканчивал образование, стали поступать тревожные вести, семья поначалу не придала им особого значения. Вероятно именно вследствие этого так трудно теперь с точностью определить момент, когда с Робертом что-то стряслось. Что-то, изменившее его до неузнаваемости.

Что это было, тоже неизвестно наверняка. Одни утверждали, что всё началось в тот день, когда он ни с того, ни с сего упал в обморок в церкви, другие — когда на его глазах машиной сбило собаку, третьи, что виной всему была какая-то пустяковая размолвка с невестой, некой Кетхен, вагнеровской сопрано, тем не менее повлекшая за собой их разрыв. Большинство, однако, досадливо отмахиваясь от сострадательных предыдущих, дружно сходилось на том, что его роковое происшествие, чем бы оно ни было, на взгляд трезвый вряд ли стоило намного более выеденного яйца.

Такое единодушие, по мнению Федина, могло свидетельствовать о том, что уже и в то время любить Роберта было нелегко.

В общем, с тех пор его поведение всё чаще стало вызывать замешательство. Знакомые начали избегать его. Но дурные изменения, увы, лишь прогрессировали. Эти его многозначительные гримасы, намёки. Но ещё больше — странные умалчивания. Всё, что можно было теперь узнать о его жизни и планах на будущее, узнавалось стороной, а потому было крайне противоречивым. Говорили, что он решил навсегда отказаться от музыки. Ходили даже слухи, будто бы он собирался уйти от мира и запереться в монастыре, но потом счёл этот жест излишне нарочитым. Когда стало совершенно ясно, что психика его пришла в расстройство, близкие стали всерьёз опасаться его самоубийства. А ко всему прочему в нём начал развиваться смущающий своей неоднозначностью дар, заключающийся в невероятной чуткости рук. Руки его теперь перевешивали всё, будто именно туда перетекли теперь все его чувства, вся его ставшая одной лишь этой болью жизнь. Отныне у него были руки самоубийцы, медиума и врачевателя.

Его странности сделались разительными, его несчастья приобрели закономерность. Причём несчастья, увы, не мнимые, а самые настоящие. Всё, буквально всё было против него. А потому вскоре наступил день, события которого, сошедшись разом, без вкуса и без жалости, подвели некую черту. В этот день Роберта исключили из консерватории, он получил приглашение на свадьбу Кетхен в качестве музыканта, а в довершение всего его на улице избила и ограбила весёлая компания, возглавляемая хохочущим точно так же, как и в известном фильме, краснощёким Моцартом. Роберт, весь в крови, всё бросался на обидчика, приказывая ему замолчать, но Моцарт ржал только всё громче, всё выше и беззаботнее, напудренный парик едва не соскальзывал с закинутой назад зубастой головы, а Роберт получал и получал новые удары от вошедших во вкус аккуратных Моцартовских дружков, получал их до тех пор, пока после очередного так и не остался лежать на мостовой, не имея больше сил, чтобы подняться, не имея больше сил, чтобы жить…

На следующий день Роберт, оставив прощальную записку, исчез, но поиски его тела не дали никаких результатов. А потом тело это, причём в гораздо лучшем, чем до исчезновения состоянии, обнаружилось на другом континенте, в знаменитом кукольном театре. Театр был авангардным, и куклы в нём использовались весьма условные, но у этих плоских, как мишени на стрельбище, кукол из рукавов торчали живые, нервные и чуткие кисти, которые, так контрастируя с торсом и лицом — мёртвыми, механистичными, бездушными — собственно, и были героями действа, наполняя пьесу таким драматизмом, о котором и не мечталось печальным литераторам.

Руки эти, принесшие оглушительный успех театру и сами мгновенно сделавшиеся знаменитыми, были, разумеется, руками Р.Г.

Могло показаться, что жизнь его начала выправляться, но нет, не тут-то было. Он изнывал от свалившейся на него популярности и жаловался, что руки его стали узнавать на улицах, что где бы он ни появился, десятки взглядов мгновенно оказывались прикованными к ним. И, как бы комично это ни звучало, он был не так уж далёк от истины. Внимание людей неодолимо привлекали его руки, что было особенно непонятным, если вспомнить о выдающейся внешности Роберта, о его росте и статности, о необычно красивых и чистых линиях лица, о прекрасных чёрных волосах и синих глазах, наполненных высоким трагизмом.

Он начал (в сорокоградусную жару!) носить перчатки, но и это не спасало. Так он мучился, пока на гастролях в Японии пальцы его не поразил какой-то странный тик. Позже выяснилась, что тик этот загадочным образом пропадает при игре на фортепьяно (к счастью, музыкальные занятия свои он всё же не забросил окончательно), как пропадает заикание при пении. И Р.Г. со всей присущей ему страстью вновь отдался музыке.

Решение это – этот, похожий на новое бегство, откат назад – неожиданно оказалось целительным, и не чаянное уже облегчение всё-таки наступило. Музыка, вроде бы, позволила ему наконец забыть о руках, отвлечься от них именно путём крайнего на них сосредоточения.

В год с лишним он превратился из весьма заурядного музыканта в одного из лучших исполнителей мира. Не только благодаря маниакальному упорству в занятиях, но и, к слову сказать, не без помощи лишь обострявшейся с годами нервности натуры.

Это, видимо, надо было понимать в том смысле, что характер его окончательно испортился, — заключил про себя Федин.

Да, многие отзывались о нём как о мрачном нелюдиме, истерике и патологически подозрительном параноике, носящемся со своими химерами. К тому же с недавнего времени он приобрёл скандальную репутацию и в музыкальных кругах, когда, уже сев к роялю, передумал играть сочинение Вагнера, музыку которого после истории с Кетхен, видимо, воспринимал как нечто слишком личное, да не где-нибудь, а на юбилейных торжествах в честь великого немца, и вместо фрагмента из «Лоэнгрина» блестяще исполнил ноктюрн Скрябина, оставив тенора с мировым именем дураком стоять на сцене. Впрочем, к огромному облегчению устроителей, большинство публики накладки не заметило.

Кто бы мог подумать, закончила Майя не без некоторого пафоса, что он, этот великий музыкант, эта сложная и противоречивая натура, может проявить себя тем вполне милым и общительным человеком, каким все они его знают теперь?!

Федин вспомнил, как засияли при этих словах глаза Майи, и вдруг зашёлся в необъяснимой ревности. И на волне этого внезапного гневного бунта Роберт показался ему каким угодно, только не милым. Не милым! Припомнилось даже, что Роберт вроде бы сфальшивил в финале, а его безжизненно повисшие руки показались теперь Федину страшным ломанием.

 

Федин, всё ещё злясь, вышел из дома. И тут он увидел остальных, молчаливой группой застывших перед фонтаном. В сторонке оживлённо размахивали руками трое рабочих. Федин, поражённый, подошёл ближе.

Струя бьющей из фонтана воды была чёрной. Чёрные капли блестели на лицах рабочих, на зелени листьев, на лепестках роз. Пока один из парней в комбинезонах отправился перекрывать воду, двое других уже угрюмо начали замывать одинаковыми оранжевыми швабрами чудовищные потёки на белоснежных плитах.

— Наверное, это дети, — очнувшись, легко пожала плечами Майя. — Залили туда тушь какую-нибудь или что-то в этом роде…

— Нет, это не тушь, — как-то с трудом выговорила Элли. Майя с интересом посмотрела на неё, но та не стала продолжать и снова молчала, подавленная.

— Есть вещи, в которых разум беспомощен, — оказавшись рядом с пялящимся на рабочих Фединым, прошептала ему Элли через минуту. Глаза её были широко раскрыты, а взгляд остановился на чём-то Федину невидимом.

— О, очень часто! — с жаром подхватил Федин.

— И когда НЕНАЗЫВАЕМОЕ вдруг являет нам свой ужасный лик, разум предаёт нас первым…

Девушка была явно напугана, и Федин попытался как-то успокоить её:

— Да что вы такое хотите здесь… (Он указал рукой на фонтан. Привлечённый его жестом молодой рабочий взглянул на него и Элли и радостно помахал им рукой. Элли неопределённо кивнула и поспешно отвернулась.) Что вы хотите здесь постичь? И зачем? Появятся только новые вопросы, и так до бесконечности. Знаете, я думаю, что и не надо всё понимать.

— Но люди стремятся понимать. Потому что непонятное их пугает. Разве нет?

— Вовсе нет. Я вот всю жизнь мало что понимал в происходящем вокруг. Я всегда удивлялся, а не понимал. И моё непонимание совсем меня не пугает.

— Нет, вы и вправду безнадёжны, — задумчиво глядя на него, заключила Элли. — Вы как-то просто непроходимо… беспечны.

 

Ну вот, — думал Федин, уже расхаживая по своей комнате. — Она назвала его безнадёжным… Но то, что многие называют беспечностью, легкомыслием, бесхарактерностью, недальновидностью, ротозейством, может ведь на деле оказаться лишь скромностью и смирением, готовностью благодарно воспринять чудо, без жалоб встретить беду, исполнить предначертанное. В общем, подчиниться судьбе, — доказывал он ей задним числом. Он всего лишь как мог пытался успокоить её, но Элли почему-то только рассердилась. Почему? Ещё одна загадка. В ряду многих и многих.

Ко всему прочему куда-то запропастился его любимый, со спиральным рисунком, галстук. Не «Черрути», конечно, но Федин всё равно был очень расстроен. Он ведь ясно помнил, как вчера, разбирая чемодан, вешал его в шкаф вместе с двумя другими. Перед тем как спуститься вниз Федин ещё раз перетряхнул все свои вещи и с тяжёлым вздохом взял полосатый.

Во время обеда Федин сидел, мрачно уставившись в тарелку.

— Хорошо спали? — спросил его Р.Г. с кривой улыбкой.

— О, прекрасно. Просто прекрасно, — с вызовом ответил Федин, чуя в вопросе то ли издёвку, то ли подвох. Р.Г. понимающе покивал головой и снова усмехнулся.

Нет, в финале он точно сфальшивил, — подумал Федин, снова начиная остро не любить Роберта. Он сосредоточенно жевал и всё ждал, когда же спустится Майя, чтобы с одного взгляда уличить их, её и Р.Г. Но Майя так и не спустилась.

 

Элли и Колен тоже к обеду не явились. Вместо этого они, захватив с собой корзинку с фруктами, отправились к реке. Они давно уже разговаривали, удобно расположившись на звенящем кузнечиками лужке, когда Колен вдруг повалил Элли в траву и начал страстно целовать. Она попыталась освободиться. «Энергичнее, пожалуйста энергичнее, ну постарайся, ну ради меня», — хрипло шептал Колен ей в ухо. Она была ошеломлена.

Она поняла, что происходит, лишь когда с криками: «Животное! Прочь от неё, животное!» вверху, на краю обрыва, появился Роберт и запрыгал там в исступлении, всё ища чего-то на своей груди, слепо хватаясь за нее руками. Потом он проворно нагнулся и, подхватив с земли шишку, запустил ею в Колена. Колен хрипел и давился хохотом. Его горло судорожно сокращалось, выталкивая упругие волны воздуха прямо в рот Элли. Она с силой оттолкнула его и поднялась на ноги. Колен остался навзничь лежать на траве, грудь его ходила ходуном, из горла вырылись тонкие всхлипы и квохтание.

Р.Г. издал с обрыва победный клич.

Элли помахала ему рукой, давая понять, что всё в порядке. Р.Г., сочтя жест выражением признательности, поклонился в ответ и прогулочной походкой отправился восвояси.

— Ты не много себе позволяешь? — поинтересовалась Элли у Колена.

— А пусть чуть-чуть побесится, — Колен легкомысленно махнул рукой, блаженно потянулся и, закинув руки за голову, снова рухнул в траву.

— Ладно, — сказала она, всё ещё с холодным огнём в глазах. — Ладно. А теперь объясни.

— Тебе нельзя увлекаться Робертом, — ответил Колен, мгновенно посерьёзнев.

— Вот как? А почему? Потому что ты запрещаешь? — с сарказмом спросила Элли.

— Потому что ты здесь не для этого.

По весу, который Колен вкладывал в слова, было понятно, что он не шутит. «Тебе нужен не Роберт, тебе нужна Майя».

Колен неподвижно и хищно, как коршун, вглядывался в отдалённый от них речным поворотом берег. Там между деревьев раз-другой мелькнуло что-то яркое. Колен встал, потом приподнялся на цыпочки, потом всем телом подался вперёд, но как ни старался, больше ничего разглядеть так и не смог.

 

Цветы на юбке Майи мгновеньями складывались в бабочек. Федин шёл следом за Майей по узкой тропинке и заворожённо следил за ритмичным колыханием складок лёгкой материи. Майя, точно почувствовав его взгляд, обернулась и улыбнулась Федину.

Тропинка завела их в какие-то непролазные дебри. Под ногами в чёрной сырости чавкала гниющая листва, колючие кусты почти смыкались, а потом дорогу им и вовсе перегородил шаткий и склизкий забор. Тоже чёрный. Слева он уходил на горку и там терялся в зарослях, а справа спускался прямо в воду. По ту сторону к вбитому в прибрежную кашу измочаленному столбу привязана была полузатонувшая, пахнущая дохлой рыбой, лодка. Рядом валялась пóгнутая алюминиевая миска. На горке Федин разглядел покосившуюся избушку. За буйными, до середины окон, лопухами виднелась прислонённая к почерневшим брёвнам железная спинка кровати.

Майя повернулась спиной к забору и, прищурившись, глядела на Федина выжидательно. Федин запаниковал, теряясь в самых смелых предположениях относительно того, что, дабы не ударить в грязь лицом, должен он немедленно совершить.

Вот идиот, –– засмеялся про себя он, когда наконец понял, что это. Понял, уже совершая, автоматически делая именно то, чего и ждала от него Майя. Он просто развернулся и зашагал по узкой тропинке назад. Теперь уже он шёл первым, подставляя взгляду Майи свою беззащитную спину. И тогда Майя заговорила. Федин, и без того чувствовавший себя неуютно под прицелом её глаз, был подвергнут прямому и бесцеремонному допросу.

Нравится ли ему она, Майя? Что он почувствовал, когда узнал, что она выбрала его? Не возникало ли у него желания отказаться от приезда сюда? Были ведь и те, что отказывались… Чего он ждёт от своего участия в проекте?

Чего он хочет? Он не знает. Он ничего особенно не ждёт и ничего не планирует. Просто его пригласили, вот он и приехал.

Принять всё, что будет, погрузиться в поток и бездумно отдаться на его волю, таково его кредо, да?

Да, ничего не планировать, не загадывать наперёд, это тоже способ действия. То, что многие называют беспечностью, легкомыслием, бесхарактерностью, недальновидностью, ротозейством, может оказаться на деле лишь скромностью и смирением, готовностью благодарно воспринять чудо, без жалоб встретить беду, исполнить предначертанное. В общем, осуществить судьбу. Чем плох такой, лишённый гордыни и болезненности, способ восприятия жизни?

А о каком чуде он говорит? С кем должно произойти чудо? С ним? С ней? С кем-нибудь ещё?

Нет, с ней чуда не произойдёт. Ведь она привыкла всё держать в руках. Может повернуть ход событий, может сломить чужую волю. Так, по крайней мере, она выглядит. И потом она слишком хорошо знает мир и людей. Чудеса избегают таких, как она.

Майя дышала ему в спину и молчала. Федин цепенел от этого молчания.

— А вы заметили, кто вышел в финал? — голос Майи прозвучал странно. — Р.Г. понятно, гений. Элли — тоже понятно. Она словно из рекламы: «Самые блестящие представители нашей молодёжи. Таллантливы, спортивны, креативны». Нет, без шуток. Двенадцать языков — это чего-то стоит! Так вот, вас не удивляет, почему и вы оказались в их компании?

Федин набрал в грудь побольше воздуха:

— Но ведь это именно вы выбирали победителей, верно? Их понятно почему, а меня непонятно почему… То есть по каким-то скрытым причинам… По причинам, возможно, личным… Выходит, мои шансы выше, — поколебавшись, закончил он.

— А вы наглец, — но по голосу было слышно, что Майя совсем не сердится.

— Признаться, сначала я действительно не хотел ехать. А теперь я… я рад, что приехал, — пролепетал он красный, как рак.

Последние слова стоили Федину таких усилий, что было ясно, больше ничего из него выдавить уже не удастся. Глаза Майи смеялись.

Тропинка закончилась. Федин и Майя рядом пошли по аллее, где к ним присоединился возмущённый, добела раскалённый Роберт. И, оказавшись уже не наедине, Федин вздохнул с облегчением.

Федин расслабился.

— Он чудовище! Животное! — неистовствовал между тем Роберт. — Он едва её не изнасиловал!

Майя что-то ответила.

Федин кивал головой и улыбался. Он уже слушал зяблика. Фьють-фьють-ля-ля-ля-вичиу, фьють-фьють-ля-ля-ля-вичиу! Это был ЕГО зяблик. Это был точно его зяблик. Это «вичиу», этот росчерк, такой бравый и задорный ясно указывал на его давешнего знакомца. Ах, какой удалец, восхищённо бормотал Федин. Гусарик, как есть гусарик!

— И вы тоже чудовище! — неожиданно близким, буквально обжёгшим лицо, драконьим шёпотом вернул его на землю Роберт. Федин испугался, отшатнулся от него, оступился и упал в грязь.

Майя залилась звонким смехом. Федин, беспомощно елозя рукой в скользкой жиже, поднял на неё умоляющий взгляд. Он выглядел таким жалким и расстроенным, что она даже попыталась извиниться перед ним глазами. Но перестать смеяться не смогла.

 

Федин спустился к реке вымыть руки. Но прежде, присев в траву, он снял туфли и внимательно осмотрел подошвы. К одной прилип коричневый, в дырках, листок. Чуть ли не слёзы выступили от вида его на глазах у Федина. Жизнь его пуста и бесцельна, сам он никем не любим и никому не нужен. Федин посидел, как был, в носках, задумчиво шевеля в них пальцами и слепо глядя на речные блики, а потом извлёк из кармана книжечку и записал в ней:

«Скелетик листа несу я на грязной подошве.

Откуда –– не помню,

Ах, если бы ведать, куда…»

А и вправду, зачем он здесь? — с горечью подумал Федин. — А и вправду, может быть, лучше бы ему сюда не приезжать.

Федин обул туфли и сделал попытку встать. Ищущая опоры рука его раздавила скрытый травой свежий яблочный огрызок. В полуметре лежала персиковая косточка в оранжевых протуберанцах плохо объеденной мякоти. В ту же секунду на неё опустилась сине-зелёная стрекоза. Удивительного цвета. Стрекоза цвета шейки селезня, что-то в этом роде.

Когда Федин поднялся на ноги, то, отряхиваясь, увидел мелькнувшую в просвете деревьев пару. Роберт и Майя? — Федин привстал на цыпочки. — Нет, Элли и Колен… — Присмотрелся получше и увидел, что снова нет, — Роберт и Элли!

 

Роберт и Элли шли, опустив головы и не глядя друг на друга. Элли молчала. Говорил Роберт. Не говорил, — тихо и скучно бубнил себе под нос.

К чему я сейчас об этом? К чему я говорю это вам?

Музыка — это страдание, это сострадание к жизни, — продолжил он вдруг дрогнувшим голосом. — Музыка зовёт. Она зовёт кого-то разделить радость и боль. Да нет, в том-то и дело, что не кого-то, а именно нас. И мы откликаемся, мы разделяем, ведь мы что угодно разделили бы, только б не оставаться одним. Мы так боимся одиночества.

Одиночество это какое-то тысячелетнее бездомное животное в нас. Нам страшно смотреть ему в глаза. Но оно это ведь мы. Оно — это и мы, и не мы. Мы не хотим быть им. Нет, ведь мы другие! Мы молодые, мы жизнерадостные, мы наивные и мы — верим. А оно больше не верит. Ни в кого и ни во что. Ведь оно хорошо знает то, чего мы ни за что на свете знать не хотим. Что оно, одиночество, древне и неизбывно, что оно пребудет. И что оно — это мы.

Как мучает нас этот наш старый зверь — кроткий и грустный…, всё, что мы делаем в своей жизни, мы делаем лишь чтобы заставить себя забыть о нём. Для этого-то нам и нужны дети, Бог, любовь, музыка.

Роберт остановился, чтобы помочь Элли перейти через образованный родником ручей. Красновато-коричневая, — будто отвар луковой шелухи, — вода мерцала, насквозь просвеченная глядящим между кронами солнцем.

Нет, не так, музыка ведь это другое. Она увеличительное стекло, до предела концентрирующее одиночество, это та запредельная степень боли, которая уже больше не боль. Это экстаз зверя, когда зверь забывается в крике и делается вдруг ослепительно прекрасным. Да, пусть зверь кричит, ведь тогда каким-то парадоксальным образом мы оказываемся не одни, оно, наше одиночество, распрямившись, встаёт за нашей спиной, и оба мы, мы с ним, в блаженном единстве смотрим в небо влажными от счастья глазами.

Да, одиночество это наша слабость и наше величие. Да, музыка это зверь кричащий, одиночество вопиющее. Музыка это когда мы примиряемся с ним, примиряемся с собой. Вот мне, кажется, и удалось найти нужное слово.

Они вышли к пруду.

— Роберт, — неуверенно начала Элли, — Этот фонтан… Всё это пугает меня. Я, конечно, человек трезвый, но… — не найдя подходящего слова, Элли смущённо засмеялась. — Это очень глупо, что я так боюсь, — спросила она. — Да?

— Кто знает… — Роберт смотрел поверх её головы куда-то вдаль. — В жизни есть такие точки — узлы. Точки генеральных развилок, петель. Вокруг них обычно концентрируется много странных вещей. Необъяснимых, тревожащих. Дело в том, что все мы, кажется, пребываем именно в такой точке. Неназываемое здесь повсюду. И ваш чёрный фонтан — самый грубый и самый безвкусный из рассеянных здесь символов.

Поверхность пруда между тем заполнялась детьми, детьми на плотах, плотиках и автомобильных шинах, детьми с шестами и без, мальчиками и девочками, в шортах, платьях или джинсах с закатанными штанинами, детьми разных возрастов, рас и мастей, детьми с наполненными водой полиэтиленовыми пакетами и стеклянными банками, — начиналась тритоновая путина.

— Он классический охотник за наследством, — безо всякой связи с предыдущим тихо произнёс Р.Г.

— Я знаю, он сам мне сказал.

— Я только хотел вас предостеречь.

— Спасибо, — ответила Элли.

Детские голоса за её спиной взволнованно взлетели вверх. Элли даже не успела понять, что происходит. Она видела только, как Роберт застыл с открытым ртом, потом рванулся вперёд, задев, пронёсся мимо неё, мощно, как лось, вломился в кусты, прыгнул и с чудовищным всплеском ушёл под воду. Через мгновение он вынырнул, что-то прижимая к себе, и удовлетворённо откинулся на спину. На его груди дико таращила глаза и хватала ртом воздух грязная от тины русая головка ребёнка.

Через минуту Роберт в облепившей грудь мокрой рубашке уже снова стоял против Элли. В траве у их ног замысловато материлось, хлопая себя по уху, спасенное дитя.

 

Решение необычно провести вечер, проникнув в неведомый и опасный подземный мир, было единодушно принято ещё накануне, когда они всей компанией набрели на прикрытую белёной будочкой шахту артезианской скважины. Но, вернувшись сюда сегодня, оживлённые, взволнованные, экипированные какими-то цепями, верёвками и касками с фонариками, они увидели на дверях уже столь серьёзный замок, от попыток сладить с которым с первого взгляда решил отказаться даже Колен. Кто мог распорядиться навесить замок на будочку, находящуюся в пределах её поместья, Майя, по её словам, не имела ни малейшего представления.

Они возвращались к дому по вечереющему лугу. Пять разноудалённых друг от друга силуэтов выделялись на фоне оранжевого неба. Приключение не удалось, в воздухе витала неудовлетворённость, всех охватило чувство какого-то смутного разочарования, и тогда Майя, отпустив руку Элли и подойдя к другим, сказала «А знаете, что?!» и предложила взамен спелеологической экспедиции предпринять ночную вылазку в город.

Они поехали на аукцион, устроенный в старой школе. То есть то, куда они пришли, почему-то называлось аукционом, хотя в помине не было никаких лотов, молоточка и криков «Продано!». Вообще всё это напоминало, скорее, какой-то блошиный рынок, зато атмосфера была страшно богемная. На старорежимных громоздких партах, изрезанных похабщиной, верхом сидели две декольтированные дамы-близнеца с чёрными ногтями и мундштуками длиной в ладонь, рядом слонялись какие-то ухоженные длинноволосые юноши во френчах. Мужчина с очень грустными тёмными глазами, цитируя: «Немного красного вина, немного солнечного мая», налил рубиновое вино в два тонких бокала, которые он держал между пальцами левой руки, и направился к Майе. Та приняла бокал и скользнула насмешливым взглядом по триптиху за его спиной. С аляповатых портретов сладко глядели три ряженых в генералов педераста.

«Испанские веера! Лучший подарок для дамы вашего сердца, господа» — театрально выкрикнул лоточник, когда компания проходила мимо него. Р.Г. свернул к лотку и так, чтобы все это видели, купил самый дорогой веер, а затем торжественно вручил его Майе, только что с бокалом вина в руках присоединившейся к ним. И застыл перед ней как бы в ожидании, с выражением одновременно монаршего достоинства и мрачного страдания на лице. Майя посмотрела на него вопросительно. Он не шелохнулся. Тогда она раскрыла веер и, заслонив им лицо до глаз, сделала реверанс. Он поклонился в ответ, резким движением головы откинул назад волосы и, удовлетворённый, направился к выходу. Здесь его больше, похоже, ничего не интересовало.

— Какой вы, однако, шаркун. Кто бы мог подумать, — весело обратился к проходящему мимо Р.Г. Колен. Роберт вскинул голову, не удостоив того ответом.

— Не будь таким, Бо! — громко и капризно бросил ему вслед Колен.

Присутствующие начали на них с интересом оборачиваться.

Р.Г., словно его хлестнули плетью, застыл на мгновение, напрягся, медленно повернулся и деревянной походкой снова приблизился к Колену.

— Никогда, никогда больше не смейте, грязный вы тип… — попытался он говорить, дёргаясь щекой и страшно дрожа губами. Потом набрал в лёгкие воздуха и задержал дыхание. Самообладание уже вернулось к нему, и лишь голос выдавал ещё волнение, оставаясь слишком высоким и немного визгливым.

— И не надо говорить, что вам жаль! — раздражённо потребовал он этим своим визгливым голосом. — Слишком поздно сожалеть!

Колен только удивлённо пожал плечами. Роберт поморщился и, чеканя шаг, удалился.

— Пошляк, а ведь не без чувства юмора. Это ж надо: «лучший подарок для дамы вашего сердца!» — вслух восхитился Колен. Элли проводила Роберта выдававшим некоторое разочарование взглядом.

Федин застрял у лотка, за которым неподвижно высился седой казачий атаман. Наряду с матрёшками, имеющими язычески страшные лица, на продажу выставлялись некоторые личные вещи всё это сотворившего покойного художника. Федин заворожённо смотрел на шкатулку чёрного дерева. В ней лежала толстая тетрадь. Бог знает чем манила его эта тетрадь. Чёрная тетрадь в шкатулке чёрного дерева — от всего этого веяло чёрной же магией или, на худой конец, сердечной тайной. И вот теперь Федин стоял над этой чужой тайной и чуть не плакал от досады, что не взял с собой денег. Майя, тоже вперившаяся в шкатулку странно блеснувшими глазами, деловито расплатилась и, ни слова не говоря, протянула покупку Федину. Федин не нашёл в себе сил отказаться. Отойдя в сторону, он не удержался и заглянул в тетрадь. То, что он прочёл, было страшно непристойным.

Федин захлопнул шкатулку и, красный, бросился догонять остальных. Огибая очередной лоток, он едва не сбил с ног парня, чьё лицо показалось ему смутно знакомым.

Когда всем им надоело бродить по полутёмной школе, они отправились домой пешком мимо проступающих в рассвете пятиэтажных и двухэтажных домиков предместья, по дороге веселились, как дети, пили воду из-под колонки (у которой, вынырнув из каких-то трущоб, к ним вдруг присоединился Р.Г., предпочитая, правда, держаться несколько поодаль, как бы показывая, что он тут совершенно посторонний), и, обнявшись, горланили песню Веры Дуглас. Федин, вопреки ожиданиям, веселился наравне со всеми и не чувствовал при этом никакой скованности. А когда Майя объявила, что устала, Колен и Федин тотчас сложили руки в сидение. Припустивший было бегом Роберт опоздал и мог теперь спокойно кусать локти. Но тут Элли взяла его под руку, и Роберт, вдруг просветлев, затянул глубоким красивым голосом «Священный Байкал». Все подхватили с большим чувством, задирая вверх подбородки, как пьяные немцы.

А через два квартала, когда горланящий и в паре с Коленом волокущий болтающую ногами Майю Федин начал задыхаться (не надо геройств, вы себя совсем не жалеете, — взмолилась Майя), Колен легко вскинул на руки и довольно непринуждённо понёс Майю один. За поворотом, у открытого в бывшей бане варьете, на его счастье обнаружился не уехавший, вопреки легкомысленному распоряжению Майи, помятый «линкольн» с невозмутимым шофёром за рулём. Когда все они, шумя и ребячась, разместились в салоне, Майя, с возгласом «О, мой рыцарь» отстегнула, освободила от чулка и вручила церемонно (насколько это возможно было сидя) поклонившемуся Колену свой протез. Шутка была встречена разошедшейся компанией дружным хохотом. Бывают такие минуты, когда всё кажется ужасно смешным…

Но дома веселье как-то неожиданно иссякло. Они ещё немного натужно посмеялись, безуспешно перебрав одну за другой все недавние шутки, затем окончательно сникли и тихо разбрелись по своим комнатам.

Федин уже спал, а Р.Г. задумчиво стоял под душем, когда между Элли и Коленом, покинувшими гостиную последними, в коридоре произошла бурная ссора.

— Не дури! — ухватив Элли за локоть, зло шептал ей в ухо Колен. — Что ты себе придумала?!

— Я уезжаю, —  отчаянно вырываясь, повторяла Элли. — Ты, если хочешь, можешь оставаться.

Наконец освободившись, Элли быстро зашагала к двери своей спальни. Колен последовал было за ней, но Элли захлопнула дверь прямо перед его носом и быстро заперлась на ключ. Колен принялся в ярости дёргать ручку. Никакого ответа не было. Колен махнул рукой, плюнул, ещё раз пнул дверь и, что-то зло бормоча себе под нос, отправился восвояси.

 

Колен, стоя перед окном, задумчиво вертел в руках розовый пластиковый протез. Солнце уже всходило, а ему всё не спалось. Он думал об Элли. Он думал, что во что бы то ни стало должен заставить её взяться за ум.

Должен же быть способ… –– Колен в раздумье провёл по губам кончиком языка. Затем он нехорошо улыбнулся, взял протез, улёгся в постель, крепко прижав его к груди, и закрыл глаза.

 

 

ГЛАВА 7. Накануне

 

После завтрака Майя собрала их в жемчужно-бежевой курительной. Лишившись всех этих вчерашних корзин с цветами (что за дурацкая идея?!), искусственных пальм и канделябров, комната выглядела вполне прилично. Единственным ярким пятном в ней был красный грузинский ковёр, увешанный пистолетами и револьверами, которые Федин, вероятно, отнёс бы ко времени 1-й мировой.

Он был недалёк от истины. На ковре висели «Шварцлозе» 1908, «Чарола и Аинтуа» 1897 со звёздочкой на рукоятке, похожий на фичку «Хельфрит» модель 2 1921, «Менц “Лилипут”» 1927, артеллерийский «Люгер “Парабеллум”» 1913, «Дрейзе» 1910, «Веблей-Скотт» 1909, «Бергман “Марс”» 1903 и «Бергман» №5 1897.

— Жить мы будем ярко и весело! — объявила Майя. — Яркость вообще главное условие. Победит самый яркий из нас. Ну, а остальные… просто хорошо проведут время.

Бабушка, радостно улыбаясь и кивая, обходила присутствующих со сдобой и шоколадом. Уютный запах ванили и сахара сопровождал её.

Яркая и весёлая жизнь началась у них почти тотчас же.

— Роберт, — обратилась Майя к мрачному Р.Г., — правду ли говорят, будто вы лечите руками?

— Что такое человеческое тело? Кусок мяса, не более. Лечить надо дух, а дух лечат не руками… Впрочем, снять острую боль мне и вправду часто удаётся, — прибавил он, как бы нехотя. Колен хмыкнул.

— Кусок мяса? Даже столь совершенное тело, как у вас? — спросила Майя с лукавой улыбкой.

— Вне всякого сомнения.

— Вот как? Вы, кажется мне, немного кокетничаете. Ну да неважно. Коль так, будьте добры, избавьте меня от боли вот здесь, — и она похлопала ладонью по своей пиратской деревяшке.

Роберт немного походил по комнате, потирая ладони и хрустя пальцами, а потом решительно приблизился к Майе и возложил руки на её культю. Веки Майи вдруг начали сонно смыкаться, голова её откинулась на спинку кресла. Федин замер в ожидании. «Смотрите, смотрите… Сейчас он отрастит ей ногу» — убеждённо зашептал ему в ухо Колен. Майя вздрогнула и очнулась. Элли в гневе швырнула в Колена салфеткой.

Роберт, оставив Майю, ринулся на Колена. Колен вскочил ему навстречу и застыл, готовый к бою. Так стояли они секунду почти вплотную друг к другу, Роберт повыше, Колен пониже, но с решительно расправленными плечами. Пауза затягивалась. Колен покраснел, Роберт — побагровел.

— Уймитесь, господа! — гневно прикрикнула на них Майя. — Экий вы, оказывается, горячий, — негромко продолжила она, обращаясь уже только к Роберту. — Бросились на него, как на Моцарта.

Роберт остолбенел.

— Откуда вы знаете про Моцарта?

«Балаган!» — прошептал Федин, потихоньку покидая курительную.

В холле под его ногой что-то хрустнуло. — Неужели?… — поражённо подумал он. А он-то решил, что это был сон, кошмар, но всё, кажется, случилось на самом деле… В этот момент кто-то молча и настойчиво потянул Федина за рукав.

Федин обернулся. Это была бабушка. Многообещающе улыбаясь, она повела Федина за собой по коридору. У неё был вид человека, приготовившего совершенно поразительный сюрприз. Федин болезненно насторожился. Коридор был длинный, каждая дверь, при виде которой он вопросительно косился на бабушку, оказывалась всё не той. И вдруг у Федина ни с того ни с сего подогнулись ноги. Недоумевающей от его реакций могучей бабушке пришлось вволакивать Федина в свою à la russe коморку рядом с кухней чуть ли не на себе.

Бабушкин сюрприз оказался, однако, вполне безобиден. Усадив гостя напротив себя в покрытое клетчатым пледом кресло, расставив Федину безвольные кисти и поместив на них бухту белой шерсти, бабушка, ласково на него поглядывая, стала неторопливо сматывать нитки в клубок. Федин не сопротивлялся и, судя по лицу, о чем-то судорожно думал.

Он очнулся, когда бабушка вдруг запела. «Ой, во по-о-оле, во широ-о-оком…» — умильно выводила она тоненьким народным голосом.

Допела песню и замолчала, призывно глядя на Федина ясными старенькими глазами. Она явно ждёт, что он ей заплатит, — понял наконец Федин. — Она что, принимает его за иностранца? А ведь у него самого была когда-то бабушка!

Федин поднялся, кое-как пристроил нитки на спинку стоявшего у стола простого стула и, сминая самотканый коврик, начал со смущённой улыбкой пятиться к выходу. Бабушка проводила его удивлённой, ласковой и немного разочарованной улыбкой.

Дверь в библиотеку была открыта. Федин стремительно вошёл в комнату. Стоя у окна, растерянный Колен нежно держал за плечи Элли, тщетно пытаясь её успокоить.

— Нет, нет, нет! Я не могу, нет, я не могу! — всё повторяла и повторяла она.

Почувствовав свою здесь неуместность, Федин постарался выйти незамеченным. Но когда он оглянулся на молодую пару из холла, оба уже смотрели на него. Смотрели молча, смотрели с неприязнью.

 

А сразу после обеда Майя придумала устроить на сцене летнего театра самодеятельный концерт. Элли и Колен разыграли диалог из «Гамлета» (когда Гамлет запальчиво крикнул Офелии «В монастырь!», Майя зааплодировала), Р.Г. виртуозно показывал карточные фокусы, Федин похоже изображал голоса птиц, а Майя декламировала.

«Истёк ты кровью... Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгутся безумной жаждой свободы, света!» — с чувством читала Майя. Услышав эти слова, Федин с ужасом вспомнил об утрешнем осколке и едва не схватился за голову. «Так, значит, это был не сон. Не сон!» — дико стучало в его висках.

Победительницей единодушно признали Майю. Так не пойдёт, рассмеялась она, побеждать должны вы, а не я.

А потом, гуляя по окрестностям, так, без особой цели, они набрели на затерянную в лугах белёную будочку. Дверь была приоткрыта, и они заглянули внутрь. Чиркнув отшатнувшегося Роберта по лицу своим кожистым крылом, метнулась наружу висевшая над притолокой летучая мышь, и тут же на них пахнуло недрами, холодом и вечностью. Все они сошлись на том, что сооружение было, по-видимому, артезианской скважиной.

По дороге назад процессия растянулась. Колен приотстал и задумчиво изучал теперь спины остальных. Федин, наоборот, маячил далеко впереди. Майя опиралась на руку Роберта. Все давно уже молчали.

— Но почему Федин? — воскликнул вдруг Р.Г., как будто это было единственным, что никак не давало ему покоя. — Что вообще такое Федин?! Ни рыба, ни мясо…

— У вас такой вид, как будто вы действительно собираетесь его съесть, — засмеялась Майя. — Может быть, вам избрать какое-нибудь другое блюдо?

Федин, поджидавший остальных за поворотом и случайно подслушавший последние фразы, взвился, как ужаленный, и, в исступлении хлеща рукой по веткам кустов, кинулся напрямик к дому.

Федин готов был поклясться, что причиной этого его мгновенного бесповоротного решения, то есть последней каплей, было вовсе не нелестное высказывание о нём Роберта, а всё тот же, ставший наконец невыносимым, гадкий людоедский душок, витавший тут надо всем. Душок, почуянный им уже вчера. — Аu bleu, au bleu, — в негодовании бормотал он на ходу, — au bleu!

Итак, находясь в твёрдой решимости покончить со своим в этом участии сейчас же, немедленно, он мчался к дому. Хотя он уже и успел распаковаться, вещей с ним, к счастью, было не так уж много. Четверть часа, и — всё, — думал Федин, — Всё! Финита!

Главный вход и дверь с террасы, однако, были заперты. Дверь на кухню тоже. Федин склонился к кухонному окошку и, закрывшись ладонями от света, посмотрел. Бабушки там не было. Куда она подевалась? — недоумевал Федин. Таким, недоумевающим, негодующим в позе полдесятого, его и застала Майя.

— Вы умеете грести? — как ни в чём не бывало, спросила она. И так как он ничего не отвечал, онемев от неожиданности, просто взяла его за руку и увлекла за собой.

— А знаете, — сказала она Федину, когда они вдвоём проходили мимо засеянной английской травой ровной лужайки, — я безумно рада, что вы смогли к нам приехать. С вами так чудесно легко, как будто… как будто… я даже не знаю, что, — и засмеялась. Смех её был тёплым и нежным.

На лужайке люди из флигеля сонно играли в городки. Именно к ним, похоже, и направлялась теперь бабушка с большим блюдом в руках. На блюде горой дымились пирожки и пышки.

Наконец дорожка вывела Федина и Майю к спуску к реке. Внизу виднелся аккуратный лодочный сарай и причал с несколькими лодками по обеим его сторонам. Федин остановился в волнении.

— Знаете это радостное изумление, — заговорил он, почти задыхаясь, — этот восторг, когда деревья расступаются, а там — вода… Всякий раз — открытие. Озеро, река, море, лучше море, но и озеро или река тоже…

Федин подал Майе руку, помог ей устроиться в лодке, и минуту спустя они оказались в сказке. Боже, такой красоты он просто не ожидал!

Он сразу зарекомендовал себя некудышным гребцом. Едва отчалив, они вонзились в крону склонившейся к воде ивы. Когда ветви вдруг захлестали по их телам и ливнем обрушились на лодку, Федин от неожиданности пригнулся. Майя, уворачиваясь и закрываясь от плетей руками, весело смеялась. Потом, придержавшись за последнюю ветку, она отломила себе гибкий прут и всю прогулку не выпускала его из рук.

Он неутомимо грёб, лодка легко скользила по тёмной, тинистой воде, река была неправдоподобно тихой и прямой, точно канал, и с обеих сторон над ней нависали огромные кроны деревьев. По лицам бежали зелёные блики. Если бы они не сидели сейчас лицами друг к другу, ему бы казалась, что они гуляют по аллее старинного парка, той, например, аллее, что уже вчера так понравилась ему, — где у скамеек бронзовые львиные лапы и шары фонарей, непонятно на чём держась, красиво висят в густом, ароматном воздухе.

Дурное настроение Федина — он сам не заметил как, — рассеялось, не оставив по себе и следа. Все его недавние предчувствия и опасения уже казались ему полнейшим вздором. Федину было легко и радостно. Ему хотелось бы сейчас, как в детстве, свешивать руку в воду и, скользя пальцами как можно дальше по круглому стеблю, срывать водные лилии. Так хорошо всё это было: Майя, лодка, затока, стрекозы, солнечные пятна на воде, зайчики и капли с вёсел. И мокрые круглые листья. Но цветов на них почему-то не было. А ему так бы хотелось.

А назад они возвращались пешком через светлый и чистый сосновый лес.

— Опять она! Кукушка… — произнесла Майя, как-то вся сникнув, и начала беззвучно шевелить губами, — считать.

— Это не она, это он. Самки почти всегда молчат, — обстоятельно начал объяснять Федин.

Кукует самец, кукует, давая тем самым подруге знать, где он. На случай, если понадобится. А она в это время присматривает подходящее гнездо, наблюдает за ним и его хозяевами, ждёт удобного момента. Она долго сидит в засаде и смотрит на тех, кого она выбрала. И внутри неё происходят, по-видимому, какие-то загадочные изменения. Она ведь должна будет отложить для них строго определённое яйцо, яйцо нужного цвета, формы, размера, в точности такое, какие бывают у птичек именно этого вида.

Как она это делает, непонятно! Сродняется она с ними, что ли, за время этого наблюдения, как бы становится на время одной из них? Ведь для каждого гнезда — у неё своё особенное яйцо… В общем, что тут за механизм, — пока тайна. Но вот, наконец, чудо свершается, яйцо снесено. И…

Майя с каким-то просительным выражением вдруг оборотила к нему своё лицо. Федин посмотрел в её жёлтые глаза и увидел в них всё ту же тоску.

― Вот тогда-то кукушка и подаёт сигнал самцу, ― сказал он грустно. Тревожно так кричит «кли-кли-кли», — кличет.

Тот прилетает, не таясь, нарочно шумно, шум — это ведь входит в их планы. Да ещё и здесь у них хитрость, и здесь маскарад. Он же, разбойник, и окраской, и размерами, вообще всем — знали вы это, Майя? — похож на ястреба. Что ещё и наделало бы большего переполоху?! Так вот, вокруг шум, гам, а кукушка с бесценным яичком в клюве тихонько, тихонько… В общем, когда пичужки, повоевав, прогнав врага, возвращаются в свои гнёзда, их там уже ждёт сюрприз.

― Сюрприз! ― рассмеялась Майя светлым смехом ребёнка, легко коснулась его пальцев своими и, помахивая прутиком, зашагала вперёд.

 

В продолжение всего дня Колен озабоченно поглядывал на Элли. Она казалась погружённой в себя, что-то мучительно обдумывающей, словно бы зреющей к принятию важного решения. Это совсем не нравилось Колену. Беспокойство его всё усиливалось, он не единожды пытался поговорить с ней наедине, но всякий раз им мешали, и наконец он решил предложить ей съездить развеяться в город.

И вот теперь сидели они за столиком летнего кафе с видом на стройку и кладбище. Место ещё и потому выбрано было страшно неудачно, что не умолкавший ни на минуту рокот экскаваторов и грузовиков мешал им слышать друг друга. Но оба они, и Элли, и Колен, казались слишком уставшими, уставшими до безразличия, и потому поискать чего-то более удобного ни тому, ни другой просто не пришло в голову.

― Я не создана для этого. Я не могу, ― вымолвила наконец Элли.

― Потерпи немного, ― привычно откликнулся Колен. ― Мы ведь обо всём уже говорили. Потерпи.

А потом, оживляясь, добавил:

― Мне многое удалось выяснить. Ещё чуть-чуть, и у нас будет полная картина.

― Я больше не могу. Я уеду, ― твердила своё Элли.

― Но именно на это они и рассчитывают.

― Кто, они?

― Те, кто решил нас запугать. Кто-то специально пугает нас. Я пока не знаю, кто, но я обязательно найду мерзавца. Потерпи, мы же договаривались, потерпи. Я тебе обещаю, ― и он накрыл своей ладонью её руку.

 

После прогулки Федин принял душ и сменил рубашку. Постоял в ванной, задумчиво глядя на себя в зеркало, махнул рукой и ещё и побрился. Когда он наконец спустился вниз, то нашёл всех в большой гостиной. Посреди комнаты с отстранённым лицом стояла Майя и сомнамбулически водила руками в воздухе над какой-то обшарпанной штуковиной. Из штуковины лилась музыка.

«Опять?!» — подумал Федин, вспомнив утренний сеанс гипноза.

— Это терменвокс, дремучий вы человек, — шёпотом объяснил ему Роберт. — И именно тот экземпляр, на котором музицировал Ильич.

— Пётр Ильич? — растерянно уточнил Федин. Роберт только презрительно скривился и приложил палец к губам.

Когда речь заходила о музыке, Федин и вправду чувствовал себя беспомощным. Что поделать, он явно страдал «музыкальным кретинизмом». А ведь в детстве все говорили о его способностях… Увы, способности Федина к музыке, как и известной кухарки к управлению государством, оказались лишь потенциальными.

И всё-таки эти странные, ни на что не похожие звуки произвели на него сильнейшее впечатление. Федин заметил, что музыка изменила и настроение остальных. Никто больше не ссорился, все сидели молча, с тихими и какими-то очень хорошими лицами.

Он ещё раз подивился на Майю. Такая талантливая и такая сильная, — размягчённо подумал он. Федин не мог оторвать взгляда от её лица, полностью изменившегося во время игры. То было лицо светящееся, лицо почти красивое.

Вот пример человека, — думал Федин, — не сломленного своим несчастьем. Необыкновенная, совершенно необыкновенная женщина!

Вечер закончился на удивление мирно. Все с большой теплотой, чуть ли не с умилением проводили взглядами Майю, поднимавшуюся наверх в сопровождении бабушки, её, как она сама со смехом определила, старой доброй Арины Родионовны, которая, скрипя, казалось, всеми ступенями сразу, тяжело поднималась в башню Майи, чтобы, как ребёнка, уложить ту в постель и рассказать на ночь сказку.

Вскоре разошлись по комнатам и остальные.

 

Около двух часов ночи Роберт покинул свою спальню, огляделся и тихо двинулся по коридору.

Он уже обследовал дом днём, и многое в нём ему не понравилось. Почему, он сформулировать пока не мог. Так, просто чувство… Осталась только Западная башня. Со второго этажа попасть туда было невозможно, единственная лестница в неё находилась сразу за кухней, днём пойти туда он не решился. Лунная ночь благоприятствовала тому, чтобы закончить дело. Он прислушался к храпу бабушки и стал подниматься по ступенькам.

Комната Львых была забита мебелью и предметами старины. (Новой! — не сомневался Роберт). Черное дерево, розовое дерево, патинированная бронза, литье, инкрустация камнем, фарфор, чеканка, чернение, золочение. Камин. Каминные часы с канделябрами. Книги в кожаных переплётах. Верстак, два станка, колечки стружки. Не то склад, не то кабинет, не то мастерская. Роберт подошёл к одному из станков, склонился с интересом. Хозяин, видимо, развлекался тем, что вытачивал на досуге ножки для своих комодов. Ножки! — мелькнуло в голове у Роберта молнией. — Жизнь пронизана символами!

Все ящики огромного стола были пусты. На верстаке стояла открытой резная, чёрного дерева, шкатулка. Роберт повертел её в руках.

Эта «новая старина», говорят, стоила баснословно. Настоящий антиквариат побледнел пред ликом великолепной продукции Львых. Авторитет «старой старины» был раз и навсегда подорван эпитетом «б.у.», остроумно ввёрнутым в один из первых рекламных слоганов.

Роберт почти физически ощущал окружившую его роскошь. Все эти вещи уже родились старинными. Они были прекрасны, хотя и фальшивка. Но в этом, конечно, нет ничего дурного… Во многом, вроде бы, нет ничего дурного, что не мешает этому многому быть невыносимым. Их положение здесь, — усмехнулся Роберт, — тоже несколько фальшиво. Многое стало как-то зыбко, двусмысленно. Такое уж время. Но хорошо, что появились меценаты. Теперь Мамона склоняет голову перед прекрасным, как раньше склонял её Марс.

Роберт снова вернулся к письменному столу. Все ящики были пусты, но, к счастью, он кое-что смыслил в старинной мебели.

«Ну где он, этот рычажок?» — Р.Г. нетерпеливо ощупывал дно нижнего ящика. Рычажок действительно обнаружился. Не зная, что именно он ожидает найти, Р.Г. надавил на отполированный выступ. В выскочившем ящичке аккуратно лежали куклы-голыши различных фасонов.

«А он вообще был нормальный? — сглотнув, подумал Р.Г.. — Впавший в детство деспот, исчезнувшее богатство, старый дом, привидения… Тут всё прямо-таки пропахло кладами. Или, по крайней мере, кладоискателями». Он задумчиво остановился у окна, но вдруг опять увидел промелькнувшую в парке величественную тень Львых.

Роберт передёрнул плечами и бесшумно начал спускаться вниз. В коридоре, где располагались спальни, он метнулся к нише и застыл. Из комнаты Федина, тихо прикрыв за собой дверь, выскользнула Элли. В руках её был какой-то цветной лоскут. Галстук, — приглядевшись, понял он. — Мужской галстук!

Уму непостижимо, — думал он уже у себя. — Это что ж, теперь принято дарить такие сувениры? Уму непостижимо. Не успели приехать, как… Да она ведь и с женихом!

 

Элли прислушивалась за своей дверью к крадущимся шагам Роберта. Переждав некоторое время после того, как щёлкнул замок в его двери, она снова покинула комнату и в свою очередь отправилась в сторону кухни.

 

Федин был настолько переполнен впечатлениями, что о сне нечего было и помышлять. Давненько с ним такого не случалось. Он полночи прогулял по саду.

Когда он вернулся в дом, свет горел только в комнате Элли. Элли мыла руки. Пена, стекающая с её пальцев, была чёрной.

 

 

ГЛАВА 8. Накануне

 

Элли и Колен приехали первыми. Они отпустили такси, вошли в ворота и, поражённые, остановились. Идеальные шары кустов, розы, фонтан, веером расходящиеся от него белые аллеи, а там, за пеленой сыплющейся воды, за висящей в водной пыли радугой, — белый дом с башнями, увитыми плющом, не дом, замок, не просто замок, — настоящий Нойшванштайн.

Всё блестело и сверкало. Блестела яркая зелень, блестела вода, блестели, точно бриллиантами посыпанные, аллеи, блестели глаза Колена.

— Вот! — Колен обвёл руками открывшееся им великолепие. — Удачное замужество… — в волнении вымолвил он и вздохнул.

А она, похоже, сильная, — подумала Элли. Немногие при её происхождении и такой звероватой внешности могли бы рассчитывать на удачное замужество. На СТОЛЬ удачное…

 

Когда Майя показала им их спальни, когда были произнесены все требуемые случаем любезности, Колен, незаметно подав Элли знак оставаться с Майей, отправился пройтись. Не лишним будет, рассудил он, до приезда остальных здесь как следует осмотреться.

С тыла дома, куда выходила терраса, не наблюдалось уже той поразившей их с первого взгляда парадности, но и тут на вкус Колена всё было довольно миленько. Первым делом он наведался во флигель. «О, вы, похоже, и есть здесь старший», — польстил Колен седовласому великану, на которого наткнулся в располагавшемся слева от входа маленьком кабинете. — «Нет, нет, я вообще не из команды. Я просто семейный врач».

«Просто семейный врач» говорил с Коленом хоть и вежливо, но без особого энтузиазма. В продолжение всего разговора он с какой-то поэтической отрешённостью смотрел на деревья за окном.

— Нет, катастрофа не была такой уж страшной, — скучным голосом возразил врач. — Гибель Львых скорее даже случайность. Это даже как-то не очень понятно. (О?, — поднял брови Колен). Супруге вот только зажало ногу, а так — ни одной царапины. Но хоть собирать ложкой её и не пришлось, ногу всё же сохранить не получилось. В чём само по себе приятного, как вы понимаете, мало. А уж для женщины… Особенно для ТАКОЙ женщины. Я давно их семейный врач, и я её неплохо знаю. Ей противна сама мысль о какой бы то ни было ущербности. Когда она узнала о своей опухоли, она была в ярости. Именно в ярости, не больше, не меньше.

— Опухоль? — снова встрепенулся Колен. — Это выяснилось недавно? Что ж, тогда это многое объясняет…

— Нет, это было ещё до катастрофы.

— То есть она давно… нездорова? — спросил Колен.

— Она здорова, — сухо ответил врач.

— Выздоровела? — удивлённо переспросил Колен.

Врач молчал. Не глядя на Колена, он вдруг деловито начал переставлять что-то на столе. Колен уже собрался уходить, но тут его собеседник снова поднял глаза.

— Это можно назвать чудом, — бесстрастно произнёс он. И вдруг зевнул, зевнул широко, как зевают собаки. Или те, кому не хватает воздуха.

В обстоятельствах гибели Львых, стало быть, не всё так уж и ясно, — подумал Колен. — Этим можно будет попробовать поиграть. Нет, что-то здесь не так, — покачал головой он. — Человек, способный победить смертельную болезнь, не станет совершать самоубийство.

 

Элли принимала в отведенных ей апартаментах душ и вдруг почувствовала, что рядом кто-то есть. Она обернулась, — в комнате стояла Майя и как ни в чём ни бывало разглядывала её, опершись плечом о косяк. Элли была так поражена, что не могла произнести ни слова. Так они и стояли некоторое время молча и близко смотрели друг на друга.

— Ты красивая, — наконец удовлетворённо констатировала Майя и, не спеша, удалилась.

Элли была вне себя от ярости. Это чёрт знает что! Что она себе позволяет?! — думала девушка, чуть не сдирая с себя кожу полотенцем. Одевшись, она выскочила из своей комнаты и, пылая, помчалась по винтовой лестнице наверх, в башню Майи.

Она вошла, не постучав, и сразу начала говорить. Ей не ответили, и тогда она огляделась. Первым, что она увидела, был белый ковер, странный, не ковёр — медвежья какая-то шкура. Белая широкая кровать с золоченым балдахином была, как пеленой, задернута белым пологом из вуали. Элли рванула пелену. Никого.

— Ну? — услышала вдруг Элли за своей спиной.

Майя полулежала на белом с золотом канапе, расположенном в нише под окном. Над её головой плыли облака.

— Я... — сказала Элли и растерянно замолчала.

— Ближе, — величественно приказала Майя, сделав даже какой-то соответствующий жест рукой. Элли повиновалась.

Так и застыла она в шаге от Майи, стоя перед ней, как школьница, не зная, что сказать, что делать со своим лицом, руками. Майя тоже молчала и странно смотрела на Элли. Улыбка блуждала по её спокойному лицу.

— Зачем вы сюда приехали?— неожиданно спросила она.

Элли молчала. Тогда Майя продолжила:

— Вероятно, вы рассчитываете выиграть приз? Но за приз нужно ещё побороться. Так проявите себя, сделайте что-нибудь этакое. Что-нибудь яркое, искромётное. Способны вы на искромётность?

Элли закусила губу.

— Не надо быть такой серьёзной, — посмотрев на неё, мягко посоветовала Майя. — Рассматривайте всё это как игру.

— И каковы же правила? — наконец взяла себя в руки Элли.

— А не будет никаких правил. Включите воображение. Придумайте что-нибудь этакое, — повторила Майя и сделала мечтательно-неопределённый жест. — В общем, не будьте скучной. Действуйте  креативно. Вот и все правила.

— Что ж, хорошо, я попробую, — очень спокойно ответила Элли. Но в её голосе прозвучала некая нотка, обычно вызывающая у людей желание поёжится.

Но Майя, похоже,  была не из таких.

— Хорошо, когда девушка так покладиста, — проворковала она.

 

Федин смотрел в план, нарисованный ему суетливо услужливым человеком на станции. Под местом, куда вела дважды изогнувшаяся стрелка, печатными буквами было написано «ВЯЩИЕ ВРАТА».

Нет, это не врата, пусть даже и «вящие», — думал Федин, разглядывая грандиозное сооружение. — Это просто триумфальная арка какая-то.

А потом он увидел фонтан. «Белый фонтан», — подумал Федин, и вздохнул.

Сначала она купила себе бабушку, а теперь вот они, — таща чемодан к дому, думал Федин. Да, он был уверен, что нет и никогда не было в её решении и намёка на ту благотворительность, на которой так настаивали все эти люди, проводившие отбор, поздравлявшие его с победой в предварительном туре и оформлявшие ему документы. Ведь если уж она решила умереть и отдать своё сердце кому-нибудь нуждающемуся в пересадке, то почему бы не сделать это, следуя обычной процедуре?! Фарс же, задуманный ею был просто бесчеловечен. Эта гнусная борьба между тремя, вышедшими в финал, надеждам двоих из которых, как всем известно, суждено вскоре рассыпаться в прах. Нет, — кусал губы Федин, — всем известно только, что они рассыплются, но вот насколько скоро, это неизвестно, увы, никому. Хорошо бы, поскорее. Кто знает, как долго он способен будет всё это выносить. Кажется, если бы ему уже сегодня сказали «нет», ему стало бы легче. Конечно, никто его сюда на аркане не тащит и, только захоти, можно хоть сейчас развернуться и уехать, но…

Федин взялся за ручку тяжёлой двери.

В гостиной кроме хозяйки, с которой он уже познакомился почти месяц назад, он застал красивую молодую пару, — одинаково белокурых молодого человека и девушку. Оба были в белых брюках и водолазках. «Двойняшки» — на полном серьёзе подумал Федин. В старинном комоде выделенной ему спальни отыскались носовые платки, рубашки в точности его размера и новое, с этикетками, бельё.

 

Последним явился Роберт Гарт. Его ждали со стороны главных ворот, а он тем временем перешёл реку и сейчас внимательно осматривал парк. Скульптурная группа у основания одной из аллей привлекла его особое внимание. Гипсовая пионерка, отдающая салют, горнист и барабанщик. Так стояли здесь эти трое гипсовых, словно насмешливая аллегория. Девушка, вероятно, была похожа на эту Элли, — все ведь молодые девушки немного похожи друг на друга. А юноши могли даже ни на кого и не походить, довольно было уже и того, что их тоже двое. Далее виднелись скамьи и сцена летнего театра.

Всех удивило, что он появился без вещей. Только со скрученными в трубочку нотами, торчащими из кармана, да томиком Горького в руке. И хоть присутствующие смотрели на его «багаж» несколько заинтригованно, Р.Г., казалось, это совсем не волновало, и от каких-нибудь комментариев он воздержался.

Роберт был представлен гостям с большой помпой. Элли с немного враждебным интересом рассматривала его. Великий пианист в её представлении, скорее, должен был быть человеком невзрачным. Именно поэтому она сразу обратилась со словом «маэстро» к Федину. Р.Г. же был высок и статен. И при этом обладал лёгкостью и грациозностью редкими для людей рослых. И глазами необычайно глубокой синевы. Кроме того, он явно был человеком, умеющим себя подать и всегда хорошо одевающимся. Без той ленивой небрежности, которую позволял себе зачастую Колен.

Слишком красив, — сделала заключение Элли. Ладно бы скрипач, но на пианиста он был не похож решительно.

 

Ближе к вечеру парнишка в гостиничной униформе, пыхтя, втащил в дом два огромных чемодана Роберта.

 

Майя была очаровательна и очень со всеми ласкова. Сначала она привела их во флигель, где среди какой-то электроники, лампочек и трубочек сонно переминались в неровной шеренге одетые в штатское врачи. А через окно виднелась старая груша, берёзовые дрова, сложенные в кривую поленницу, и зелёненький заборчик, огораживающий клумбы с анютиными глазками и маргаритками.

Потом был ужин. Нанятые мальчишки-официанты, выстроившиеся условно правильным рядом, возбуждённо переглядывались и толкались локтями. Судя по повадкам, были они, скорее всего, подрабатывающими в каникулы студентами. Федин пошатнулся. От, точно нарочно лезущей в глаза, похожести этих двух строев, медицинского и гастрономического, ему едва не сделалось дурно.

А потом внесли эту форель au bleu. Форель, сваренную живой с уксусом и специями. Живой, — повторил про себя Федин.

Он поднял взгляд и тут же встретился глазами с Майей. И в этих мерцающих глазах, показалось на миг Федину, тоже мелькнула смертельная какая-то тоска. Федин смутился.

И всё же она чудовище, — с внезапным жаром подумал Федин через минуту. — Хотя может быть, — уговаривал он себя, для несчастной и утратившей интерес к жизни женщины всё это было единственным способом немного продлить существование, наполнив его каким-нибудь смыслом. Получить напоследок хоть что-то… Не что-то! Радость видеть глаза человека, которому она вскоре подарит здоровье, можно сказать подарит жизнь…

— Женщина редкого самообладания, редкого мужества, — будто угадав его мысли, тут же произнёс знойный длинноволосый музыкант слева. Произнёс, пожалуй, чуть громче, чем требовалось.

Элли смотрела в тарелку.

Федину было нехорошо. Он проклинал себя за то, что принял приглашение на ужин, и, зачем-то, снотворное.

Да, ситуация, — думал он, печально покачивая уже начинавшей клониться головой, — ах, если бы он только мог хлопнуть дверью, если бы он только мог… И что странного в том, что она хочет хорошенько развлечься ими напоследок? И поделом… Ведь их роль в этой пьесе тоже, мягко говоря, не совсем этичная.

Официанты бесшумными тенями скользили вокруг стола, поминутно что-то принося, унося, меняя. Федин пытался справиться с собой, но не мог, сам чувствовал, что смотрит на официантов как-то жалобно и испуганно. Один из них, мелкий и рыжеватый, склонившись к Федину с бутылкой, улучил момент и показал тому язык. Язык был страшный: тёмный и узорный.

А, это всего лишь татуировка, — подумал Федин, но сердце его уже стучало в ушах так, что казалось, он сейчас оглохнет…

Зелёные свечи горели в пяти украшавших стол канделябрах. Огоньки плясали и расплывались, стеарин капал, на скатерть натекали толстые, как блины, причудливой формы зелёные лужицы… Среди посуды разрастались сочные тропические листья…

И тогда Майя негромко сказала:

— Обычно люди даже не задумываются над тем, что такое жизнь. Как прекрасен каждый миг её. Сколь бесценен этот дар. А нам с вами это известно. Так будем же жить ярко и радостно. Не теряя ни единой бесценной секунды отмеренного нам времени. БУДЕМ ЖИТЬ!

Она произнесла это тихо, но все замолчали, оставив еду. Все глаза были обращены теперь к Майе, она же, постепенно воодушевляясь, продолжала:

— Пусть не все из нас победят, мы будем бороться… И пока все мы ещё живы, будем жить. По-настоящему. Помните, как у Горького?

Мы не должны уставать, мы должны всегда бороться и всё победить, чтоб оправдать самих себя в своих глазах, чтобы иметь право сказать: всё прошедшее, настоящее и будущее — это мы, не слепая сила стихий.

Вперёд! Туда — в страну счастья! Где ждёт нас великая победа, где мы будем законодателями мира и владыками его, где мы будем владыками всего. Туда — в это чудное «вперёд»!

 

— Это чиж, — прошептал Федин посреди всеобщего тягостного молчания. — Это у Горького говорит чиж! — И Федин рассмеялся. Непосильное напряжение его разрядилось смехом. Следом рассмеялись другие. Напряжение всех разряжалось теперь смехом, выходило, опустошая. Казалось, они пьянели уже не столько от вина, сколько от пришедшей на смену напряжению какой-то лунной лёгкости. Счастья.

Федин, увидев рыжего, вновь наполнявшего его бокал, сам показал ему язык. Парнишка прыснул и в ответ высунул свой. Элли залилась смехом, уронив лицо в ладони. Роберт тоже смеялся. Вьющиеся пряди поминутно падали, закрывая ему глаза. Он отводил их назад летучим, сказочно женственным движением обеих длиннопалых и бледных, нервно-прекрасных рук.

В ход пошла новая бутылка вина. Чудесного. Старого.

— За женщину, которая, как Данко, вырвала своё живое сердце из груди, чтобы подарить его людям! — вскочил, поднимая бокал, Роберт.

— О, я ещё ничего не вырывала, — со смехом протестовала Майя.

— Нет, нет! За Данко! — с воодушевлением поддержал Роберта Колен. — Истёк ты кровью. Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгутся безумной жаждой свободы, света!

— Безумству храбрых поём мы песню! — эхом вторил Роберт, действительно почти пел: мощно, радостно.

Тогда-то и началась фантасмагория.

— Безумству храбрых поём мы песню! За безумство! — разрастаясь и извиваясь всем телом, кричал страшно хорошеющий от возбуждения Колен, размахивая бутылкой.

— Браво, браво, Колен! За безумство! — хохотала и проливала вино Элли.

Боже, как они все веселились!… Бабушка смотрела на них растроганно и плакала. Плакала от счастья.

Откуда-то лилась музыка. Вера Дуглас пела со светлой грустью в голосе прекрасные слова:

Всё чаще я нахожу себя глядящей на что-то слишком пристально.

Простые вещи изумляют меня.

Может, это болезнь? Или со мной просто говорит моё будущее?

 

Официанты давно куда-то исчезли. Некоторые свечи уже догорели, Майя со смехом гасила остальные. Последнюю она прикрыла ведёрком для льда. Из-под него какой-то миг в темноту пробивалась узкая золотая полоска.

— Вы отделили свет от тьмы, — радостно кричал пьяный Федин.

— И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро, день первый, — возвещал Колен.

— Вы правы, дружище, мир определённо удался! — сверкая глазами, хлопал его по плечу всклокоченный Роберт.

— Мир прекрасен! — оглушительно шептал кто-то.

— Жизнь прекрасна! — прочувственно обводила всех светлым взглядом Элли, неловко поворачивалась, порывисто пыталась поймать руку Майи. В глазах её блестели слёзы восторга.

— Человек прекрасен! — это, кажется, он, Федин. — Человек это… это… Это звучит гордо!

И всё-таки этот конкурс немного бе-бесчеловечен… Бесчеловечен, — думал Федин с бессмысленной улыбкой на лице. Но не чувствовал уже никакого ужаса, никакой бесчеловечности. Только счастье!

Вера Дуглас кричала в дерзком, яростном экстазе:

Ты знаешь, что такое ярость счастья?

Ты скоро узнаешь это.

Делай зарубки, чтобы отделить один день от другого.

Скоро ты потеряешь им счёт. Делай зарубки!

«Делай зарубки», — дружно и яростно орали они.

А потом они куда-то бежали, взявшись за руки, под музыку, при свете одних только огоньков допотопного приёмника. В правую руку Федина крепко вцепились ледяные пальцы Элли, а левая тонула в тёплой и уютной ладони бабушки. В глазах Федина всё плыло, ноги заплетались, он, кажется, налетел на вазу, и вдруг, пока сам, давя хрусткие осколки, продолжал шарнирной куклой мельтешить по комнате в этом безумном теневом хороводе, откуда-то сверху подумал медленную и очень трезвую мысль. — А с другой стороны… — двенадцать ног, одна из которых была твореньем не божеским, но человеческим, всё убыстряли и убыстряли свой бег. — А с другой стороны… Если уж она так решила… — фарфор хрустел под подошвами, как снег, и звуки шагов сливались от скорости в монотонный свист, как сливается в серую полосу галька под колесом велосипеда. — Если уж она так решила… И раз уж её прекрасное и сильное сердце захотело захлебнуться радостью жизни в чьей-то другой груди… — думал Федин. — То почему эта грудь не может быть его, Федина, грудью?! — и тут от свиста ему заложило уши.

 

 

ЭПИЛОГ

 

Сердца для трансплантации были доставлены меньше чем через неделю после начала проекта. Все три операции прошли успешно.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.