Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Поэты Уфы (антология)

Сергей Шилкин  , Роман Файзуллин  , Айдар Хусаинов 

Молодые

Серафим ВВЕДЕНСКИЙ

 

Детальность № 7

 Огонь разжег я натиском воды.

Об стену дождь лупил накатом.

И если опустить четверг среды,

То можно любоваться и закатом.

 

Вслед за апрелем шествует февраль.

Высокомерно руки опуская

Бетховен разлюбил давно рояль

И затрубил на флейтах майя.

 

Завхоз на медных трубах рубит джаз.

Уфа не помещается на карту.

Чубайс не знает, что такое газ.

В деревне Выхино идет восьмое марта.

 

А по заутреню судьба окна

Планирует отобразить реальность.

И поглощает талый снег весна.

На этом все! Окончена детальность.

 

Иерархия

 Человек с порядковым номером «ноль два»

Знает свои права.

В обществе – миролюбив и сдержан;

Дома с женой и тещей ласков и нежен.

 

По выходным гуляет с детьми в парке.

Собирает марки.

Любит сплавляться по горной реке

на байдарке.

 

По вечерам выпивает один или два

коктейля кола-виски.

Никогда не уходил по-английски.

В школе учил немецкий.

Духом крепок, словно орех грецкий.

 

В разговорной речи избегает мата;

Настольная книга – «Заповедник»

Сергея Довлатова.

Вместо «в подъезде» всегда говорит

«в парадной»,

Хотя сам из Москвы, что весьма отрадно.

 

Знает, что фамилия Гоголя

на самом деле Яновский.

Ненавидит читать сноски.

Любит фирму Adidas за три полоски.

 

Но все же тоска в его глазах черна,

как вода,

Потому что ему не стать никогда,

Даже если доживет он до самых седин, –

Человеком с порядковым номером

«ноль один».

 

 

Марсель САИТОВ

 

Заметила

 В этом году, заметила,

лето сразу после

зимы: весне, наверно,

стыдно до сих пор.

 

А откуда столько

бабочек повсюду!

потомство тех, сбежавших

из наших животов.

 

 

Уфимский молодой поэт

 Уфимский молодой поэт –

родился в Салавате,

пишет сколько-то там лет,

сейчас он на кровати

 

лежит, хотя окончил

престижный институт,

но в офисе не хочет –

привык гонять балду,

 

балду гонять и строчки –

гран-при взял фестиваля,

есть книга, и стишочки

его публиковали

 

в газете и журнале,

на радио и теле...

И вы б о нем узнали,

если б захотели!

 

А может, в той же местной прессе

вы через сколько-то там лет

стихи найдете: жалок, пресен

уфимский тот пробел поэт.

 

 

  

Егор МИРНЫЙ

 

Пшено

 мне кажется, что все предрешено.

войдет звезда и рухнет у порога.

недвижимое время, как пшено

рассыплется, и мы увидим Бога.

 

но не увидят нас, о том забудь,

сейчас гляди над зрением чуть выше:

свисает птица – у нее в зобу

растущий взор твой деревянно вышит.

 

выпытываешь нежность, чтобы в ней,

срезая глубину, избыток смерти

хранить как вывих памяти, вполне

осолоневшей. вкопанные дети

 

тебя тревожат, не дают поесть

спокойно. в отсыревшей груде спичек

холодный умирающий поэт

тебе в лицо клюкой горящей тычет,

 

в глаза не попадая. гнется текст

в любую гибель, выпрямляясь в темя.

потешный ангел в огненном гнезде

смеется и потеет.

 

 

Залог

 запомни что ты была

шарахалась по округе

наткнувшись на зеркала

назад заводила руки

 

тянулась к речной воде

к ее простоте и роскоши

запомни слепящий день

и в память забитый колышек

 

какой красоты залог

давала ты удивленная

вступая в кустарник слов

молитвенник для влюбленного

 

где смерть молода свежа

где в душах Господь купается

так плотью не дорожат

и сердцем не откупаются

 

так правдою не кривят

не выдержав напряжения

когда возникает связь

похожая на крушение

 

и ахнув сбегает вниз

развратницей обнаженной

любовь как заблудший свист

от прошлого отраженный

 

 

Живая

 прости меня – я жив

тебя живой не помню

рукой лишенной жил

перебираешь комья

замерзшей темноты

и пальцы багровеют

огромные цветы

над нами тяжелеют

скажи в последний раз

колодезное слово

нас вынесет за край

бессмертия любого

нас вынесет на свет

как боль твоя отвесный

и кто из нас мертвей

тот выживет наверно

 

 

 

Борис КУРЧАТОВ

 

Слышу, поет Россия

 I hear America singing, the varied carols I hear
                                                    Walt Whitman

Слышу, поет Америка, разные песни я слышу
                                                     Уолт Уитмен

Я слышу, как поет Россия,
и каждый о своем поет.
Горланит летчик, керосиня
под небеса свой самолет.

В лугу пастух коров гоняет.
Хотел бы тоже с бодуна
он спеть, да только слов не знает,
и нету слуха ни хрена!

Всяк не поет, так песню пишет.
И стар, и млад поют окрест.
И на скамейке, где сидишь ты,
давно уж нет свободных мест.

Поет Киркоров, хрен на блюде!
Народ сбежался посмотреть,
смешались в кучу кони, люди.
И даже я пытаюсь петь.

Больные из шестой палаты
не помолчат пяти минут.
Когда в строю поют солдаты,
спокойно дети не уснут.

Берет младенец силой глотки –
не научился петь малыш.
А пьяница покушал водки
и затянул «Шумел камыш».

Мать с песней крошку кормит грудью:
«Уснешь ты наконец когда?»
Судья поет о правосудье,
про «путь на долгие года».

Бренчит на струнах бард влюбленный,
а сам ей в декольте глядит.
И взяточник коррупционный
поет, покуда не сидит.

 

Поет монах, потупив взоры,
поет палач, сжимая плеть,
поют бродяги, бляди, воры...
Поют, хоть не умеют петь.

Поет селянка у колодца,
ловец, затерянный во ржи,
и наркоман, что укололся,
и сеятель, что у межи.

Поет пиит, ему не страшен
унылый вид лугов и пашен.

Без песен не красна гулянка,
без песен
горькое вино;
поют Рабочий
и Крестьянка,
и с ними скульптор заодно.

Пойдут налево песнь затянут,
назад
частушку заведут...
Когда же петь они устанут?
Когда работать-то начнут?

 

 

Спасательный круг

 Когда бы не греховный
круг жизни половой,
мы в жизни бы духовной
утопли с головой.

 

Уплетая у плиты

 

Лежит на сковородке хек,
и он молчит, как человек.

А ты взираешь с высоты,
алкая радости утробной,
у газовой своей плиты,
как у плиты его надгробной.

 

Остановившиеся в развитии  

  

Илья ГОЛЬД

 

Улица Силикатная

 Силикатная улица,

Желтая пыль.

Дети играют, автомобиль.

Мать на работе, отец на работе.

Тень эстакады, стручки в огороде,

Белые яблони, седенький дед,

ПАЗик, автобусик ритуальный,

Трубы да тополь пирамидальный.

Злая, иссохшая и сумасшедшая

Бормочет старуха прохожим вслед...

 

Дети играют, велосипед.

Мимо проносятся автомобили,

Серые от силикатной пыли,

Уйма еще впереди – побед...

Злая, костлявая и сумасшедшая

Смеется старуха беззубая вслед...

 

2000-е годы

 

 

Ночной автобус

 Мы потерялись, затерялись –

Одни, одни!..

Нас увлекают, завлекают –

Огни, огни...

Сквозь ночь в туман

стремимся, мчимся –

Вперед, вперед!..

И сиротливо

Жмемся, мнемся –

Народ, народ.

 

2010 г.

 

 

Рустам НУРИЕВ

 

● ● ● ● ●

  (Бурзянская пчела)

 

Я не знаю, какие они

Пчеловоды Памира

я не знаю, как в Индии

С медом дела

А в Бразилии, думаю я

и как мед, и как сахар

С понедельника до воскресенья

Ежедневность как праздник

и как праздники – встреча нового дня

 

Где-то лучше и краше женщины-песни

Где-то нет такой пасмурной сырости

Где-то нет необъятной печали

Но уральский наш мед, верю я

Лучший в мире

Ведь бурзянская наша пчела беспечальна

Из цветов из непревзойденных она добывает

Божественный вязкий продукт, в чае тающий.

 

Неустанная наша пчела

Всем пример

Полосатым летающим.

 


● ● ● ● ●

 Ранним радиоутром февральским

Из радиокухонного

Из репродуктора

Диктор-диктор говорит медленно

 

В Краснокамском районе и в Нефтекамске минус двадцать

В Учалах девятнадцать ниже нуля

Влажность в Улу-Теляке

Чуть-чуть глуше

Распева широкого Мелеуза

 

Мелеуза и Кумертау распевная ширь

В Оренбурге самом слышна даже

Ранним радиоутром, только дачным и летним

«Оренбургский пуховый платок» и новости одноименного города

Я услышал от радиоветра июня

Это степь принесла ответные песни

Широкую для Кумертау

Высокую для Мелеуза

И для Уфы пуховую.

 

Елена МЕЩЕРЯКОВА

 

● ● ● ● ●

 У маленькой свинки большая проблема.

Ей ночью являлась морская сирена

И сладко манила в заморские страны

На белый корабль рассекать океаны.

И свинка, сопя в позолоченной клетке,

Мечтала о море, где штормы нередки.

Там волны и ветер, там солнце с тарелку,

У свинок морских до утра посиделки.

Там можно поплавать и вволю попрыгать,

О жизни на суше рассказывать рыбам.

Но в клетке дурацкой сижу и вздыхаю...

Да, может я свинка, но свинка морская!

 

● ● ● ● ●

 

Дождь капал по крышам, по листьям и травам.

На форточке Мурзик сидел величаво.

То был летний вечер, впитавший прохладу,

А кот был живым украшеньем фасада.

Усы завивались и хвост серебрился...

Красавец на форточке не шевелился.

Кот был воплощеньем мужского величья.

Плевал он на зависть собачью и птичью.

И пусть себе лают, чирикают глупо.

Не сдвинусь я с места, хоть квакайте в рупор.

Я супер. Я – мистер кошачье везенье

И мне намяукать на чьи-то сомненья.

И шуба моя от большого кутюра

И стоит больших комплиментов фигура.

Смотрите, от зависти не заболейте.

Устал я от вас. Молочка мне налейте.

 


Светлана ГАФУРОВА

 

О мужчинах

 Мне хочется стирать тебе носки,

Спасать тебя от горя и тоски,

Мне хочется кормить тебя обедами,

Гордиться твоей славой и победами.

 

Мне хочется… Но как стреножить ветер?

Как дождь поймать в расставленные сети?

Как тень от облака ладошкою прикрыть?

Как в решете по океану плыть?

 

  

● ● ● ● ●

 Живым – живое, мертвым – память!

Прости, любимый, что живу!

Бреду с закрытыми глазами,

Тобою брежу наяву.

 

Ты пересек границы рая,

Меня оставил жить в аду...

Когда-нибудь... Когда? Не знаю!

И я к тебе туда приду.

 

Как больно жить, осознавая,

Что ты уходишь из меня.

За шагом шаг иду по краю

Неугасимого огня.

 

Переплелась полынь с малиной,

Как наша жизнь переплелась...

Ты был моею половиной,

но ниточка оборвалась...

 

Висят разорванные корни

Над берегом моей судьбы.

Осталось только жить и помнить

Да небу посылать мольбы...

 

Просить, чтоб весточку прислало,

О том, чем дышит высота…

Откинешь утром одеяло –

Под ним зияет пустота!

 

 

Сергей ШИЛКИН

 

Скит

 Скошен луг, и уложено сено в скирду.

Прорывается зеленью озимь.

Здесь когда-то давно жил

в дремучем скиту

В одиночестве праведник Зосим.

 

Он ушел в эту глушь

от людской толкотни,

От соблазнов и злых искушений.

И вплетались в канву бесконечности дни

Испытаний, трудов и лишений.

 

Но однажды, когда спал туман на реке, –

Был тот день по-осеннему скверен, –

Сильный враг издалече пришел налегке.

Он в победе своей был уверен.

 

И монах, не смыкая опухших очей, –

Хоть считал, что пред Господом срамен, –

Бесконечную тысячу дней и ночей

Простоял, взгромоздившись на камень.

 

Он, как певчий, молитвенный чин не басил,

А стоял на холодном граните

И тихонько шептал:

«Дайте Крест выше сил…

Только Русь от врагов сохраните!»

 

И услышан он был – одинокий старик.

Враг сбежал, бросив остовы

ржавых квадриг.

Лет прошло от того семью на семь…

Наше время коварных и подлых интриг

Снова Русь опрокинуло наземь.

 

А сегодня мы здесь и с собой не в ладу,

Ноет дух, и заплаканы лица.

На себя неуверенно крест я кладу,

Неумело пытаясь молиться.

 

Возле камня, который укрыли впотай

Среди веток колючих кизилы,

Умолю Тебя: «Иисусе, подай

Благодатной молитвенной силы».

 

Хоть я юн и беспечен, и даже безус,

Чередою Твоих воздаяний

Умоляю Тебя, Всемогущий Исус, –

Дай мне силы для долгих стояний.

 

 

Дай мне сил по высокой небесной шкале

Для души сокровенных молений, –

Чтобы смог я стоять на гранитной скале,

До костей раздирая колени.

 

Я не буду просить, как пройдоха и льстец,

У Тебя привилегий капризно.

Мое сердце с Тобою навеки, Отец,

И сегодня, и завтра, и присно.

 

Мне не нужно опоры – такой я чудак, –

Под ногами твердынь пьедестала.

Я прошу Тебя только – ну сделай же так,

Чтобы Родина на ноги встала.

 

 

Осенний марафон

 В промозглый день укрылась паром

Низина старого пруда.

За покосившимся амбаром

Бредет дорога в никуда.

Ждет снова осени лукошко,

Вися на гвоздике в углу.

И плача дождь стучит в окошко,

Слезу размазав по стеклу.

 

Мычит голодная корова,

Засохла во поле трава.

Мы нынче снежного покрова

Не дождались на Покрова.

 

За тучи солнце укатило,

Повсюду сырость, хмурь и хмарь.

Зажег свое паникадило

В часовне старый пономарь.

 

Зябь пашут в поле хлеборобы.

Мне годы вспять не повернуть.

Молюсь я Богу страстно, чтобы

Мне силы дал на крестный путь.

 

В постылой жизни мало прока.

Теперь мне больше сорока.

Трещит без умолку сорока

В кустах, где плещется река.

 

Горит сквозь сучья чернотала

Огонь в рябиновой горсти.

Моя душа совсем устала.

Создатель, Ты меня прости...

 

 

Дмитрий МАСЛЕННИКОВ

 

Время сна

 В квартиры замкнутый квадратик

Рассвет стекает по стене…

Есть головная боль, а значит,

Мне не приснилось это, нет.

Я вновь похмельем зафрахтован…

Сосок к моей щеке прижат,

На вид и ощупь незнакомый.

А значит, я не сплю… а жаль…

 

 

Московская с…

 Восход над улицами матовый 

Наматывал туман московский...

Вы вслух читали Перематову,

Я отвечал вам Маньяковским.

И было небо разыюленным,

Когда заход сливался в щелку...

Все начиналось Ахмавдулленно,

Все завершалось Ебтушенко...

 

 

Салават ВАХИТОВ

 

● ● ● ● ●

 Девушка с ромашками

 

Девушка с ромашками, я в вас не влюблялся,

Я лишь позавидовал вашему огню.

Может, в злую темень дьявол повстречался

И толкнул навстречу крашеному дню.

 

Девушка с ромашками, что же с нами будет?

Я лишь загляделся с грустью на букет,

Вы уж загадали: любит иль не любит?

Вы уже решили, бросит или нет.

 

Я тогда придумал грубую природу:

Тесную каморку, полумрак, интим.

Сделался актером и игру взял в моду,

Стал упрям, настойчив и неукротим.

 

Разыграл все будто полностью на сцене.

Где-то ночь сжигала молнией гроза,

А во тьме метались волосы, как тени,

И глядели жалостно голые глаза.

 

А наутро рано дождик вымыл окна,

Я ушел по лужам к будущему дню.

И о том, что было, помнил неохотно,

Но вовсю завидовал вашему огню.


Я простой утаптыватель снега…

 

Я простой утаптыватель снега

И люблю профессию свою.

В этой жизни кем я только не был,

А теперь на службе состою

У природы, только у природы,

Подчиняюсь ее воле и страстям,

Не ищу ни славы, ни свободы,

Не стремлюсь к высоким скоростям.

Но в сугробы втаптываюсь смело –

Видно, в этом назначение мое –

И пока я занят этим делом

Сердце биться не перестает.

Даже если вьюжные метели

Снова тропы снегом заметут,

Я в устало-белом опохмелье

Не спеша продолжу свой маршрут.

 

 

На подходе к состоявшимся

 

 

Роман ФАЙЗУЛЛИН

 

я пеший путь до марса

 я пеший путь до марса

нечистая вода

прости

нам не обняться

с тобою никогда

 

уже настала осень

необратим процесс

и Ты легко и просто

забила в землю крест

 

зарыта в гравий кошка

и замела метель

и Этот мир поношен

как старая шинель

 

 

● ● ● ● ●

 со временем надо все меньше и 

меньше

работать грузчиком,

писать стихи.

проходит ненависть,

забывается женщина,

распадаясь, как мраморная,

на куски.

 

за окном шумит равнодушный

трактор,

солнечный луч, звук проезжающих

машин,

выкуренный табак,

разорванная карта

и зима, которую не заглушить.

 

человек маленький-маленький

за столом

что-то кропает о глухоте судеб.

он никогда больше не нарисует

Солнце и Дом.

он никогда больше так не будет.

 

 

Николай ОСТРОВСКИЙ

 

 ● ● ● ● ●

 Лежит в углу паяц-марионетка...

Уже и кукла людям не нужна!..

За окнами бурлит свершеньями страна...

Кричит о чем-то пьяная соседка...

Лежит паяц... Без плача, стонов, сил;

Он понарошку был и злым, и добрым...

Уже рожден он несказанно мертвым

И никогда реально он не жил.

Мы не поймем безличья куклы-мима,

Его ласкают призраки теней...

Трагичен он предельно, но незрима

Трагичность эта для живых людей!..

 

 

● ● ● ● ●

 В голове только хаос нейронов и микроструктур,

Но приходят идеи откуда – не скажут вовеки.

Неужели миров средоточие все человеки,

От ученых маститых до самых беспочвенных дур?!

Мы без Мысли ничто, но не знаем ее мы природы,

То ли Бог, то ли Дьявол, то Разум, то Глупость людей.

Ей ребенок подвержен и множество множеств – народы,

Без нее невозможно биенье ни дел, ни страстей.

Интуиция? Да! Она глубже и ближе к истоку,

Но осмыслить ее надо нам, чтоб она ожила.

Неизбежно приходим все мы к умозрений порогу,

Нам идея нужна, чтоб реальностью жизнь зацвела.

 

 

Геннадий ПОЛЕЖАНКИН

 

● ● ● ● ●

 В Парижи не летаем по субботам,

По Прагам не слоняемся слонами.

По месяцу на Север, на работу,

Обычно отлетаем без цунами.

Один у нас – известный дебошир,

Другой – заядлый деятель рыбалки,

Который раз с китом на Кунашир

Запутал сеть с японской иномаркой.

Наш третий вахтовик – научный «крот»,

В очках он видит лучше астронома,

Определяет, где вода, где лед,

Научным методом – ударом лома.

Четвертому зуб мудрости Бог дал,

Теперь он лезет на Тибет, до Будды,

Чтоб был в горах бразильский карнавал

И нефть продать (три фляги)

добрым людям.

Мы не удержим шар земной плечами,

Не плачемся в корсеты герцогинь,

Снабдим Европу газом и ключами –

Семнадцать на двенадцать для пустынь.

Горит наш факел ярко и тайком,

Даем мы прикурить с него хохлам, –

Суровый наш межвахтовый закон,

А денежки поделим пополам…

 

 

Авто–любовь драйв

О, Форд Фокус Тэ Ноль Ноль Восемь эН У,
Ответь на любовь Тойоты О 335 эР А!
Мы встретились во дворе темном вчера.
Посветили фарами тет-а-тет, может, на кону –
Судьба. Судья – автовладелец, генерал,

Проспавший всю чеченскую войну.

 

Мой сиреневый Фордик из региона 02!
Подарю тебе шины «Бриджстоун» для «Формулы-1».
Твой руль так сексуален, мой господин.
Я хоть и перекрашена в гараже, права
Имею с девяносто восьмого, блин,
Просыпаясь летнею ночью – сова.

Во мне Рустам Нуриев возил контрабас
И включали пиратский диск Городницкого.
Стыдно, но моют меня только к пасхе, МАЗ
Однажды на двадцать тысяч помял.

 

Но я выжила ради встречи с тобой… Ого!
Извиняюсь. Посетив цыганский район бандитский.
Участвуя в свадьбе декана аграрного,
Однажды увлеклась Трактором Дэ Тэ-75.

 

Глупо – по молодости, простите, с угара,
А так я надежней плотины японской. Узнать
Поближе хочу тебя, мой обожаемый.
Посигналишь в четверг? Пока на пожаре мы.

 

Мечтаю: поедем к морю, в тандеме,
На буксировочном тросе, экономя бензин и нервы.
Ты, обожаемый, в моей десятилетке первый,
Достойный вместе на свалке стареть, в поэме

Упомянутым быть… Не смотри на стерву
С номером блатным А 111 АЕ,
Да что б ей сгореть на бензоколонке Шакши!
Чувствую: что-то во мне дымит, перегрелся мотор…

Столько вокруг суетливых и хамских машин!..
Уносит огнетушитель – мне не жалко – боксер…
Есть ли во мне частичка «железной души»?!.
Помни, тебя любила сутки и жду… жду до сих пор…

 

 

Алия ГАЙНАТУЛЛИНА

 

Лес

 Торопится лето

последнее платье примерить.

В осиновый сумрак

вхожу, как в дворцовый покой.

Здесь сонно и тихо,

и солнце, как белая лебедь,

колышет крылами

сквозь призрачный свет голубой.

 

Деревья стоят,

словно грозная вечная стража –

уставшая зелень

с вкрапленьями желтизны.

Уж скоро владыка

застыть в исступленьи прикажет,

и лес замолчит

до грядущей счастливой весны.

 

 

● ● ● ● ●

 Я не хочу искать тебя в толпе.

Идущие навстречу – мимолетны.

Я верю – ты живешь в моей судьбе,

и до тебя – мгновение полета.

 

Гордыня ли способна удержать,

или холодный вечер посмеется.

Но все равно тебе не избежать

того, что от рождения дается.

 

От неба или Бога – не понять.

Все сложно, перепутано, размыто.

Вчерашнего – не встретить, не обнять.

Сегодняшний – едва не позабытый.

 

Так кем же удивлюсь? Скажи, судьба,

любовью одари, но не ударь.

Как птицы, разлетаются слова

в сиренево-волнующую гарь.

 

Кто Он, который только для меня,

единственно и непоколебимо?

Вновь в пустоте горланящего дня

ты, как чужой, опять проходишь мимо...

 

 

Мансур ВАХИТОВ

 

Беседка

 Ищу фамилию простую – Пантюхов – 

    на кладбище умершего села.

    Он стал отцом, а после «был таков»,

    и дочь его бездетно прожила

    отпущенный ей срок. Стоят кресты –

    таблички ржавые, и нет имен.

    Не поминают. Пять дворов пустых.

    Болотами и лесом окружен

клочок земли – как предки заповедали –

    земли Смоленской. Где его сыны –

села Беседка? Некому беседовать.

 

    Изъятые историей страны,

   лишь щепки на заброшенных делянках,

    пропавшие – забыты без затей.

 

   Но снова вывернувшись наизнанку,

   век кончился, и на его останках

    толчемся мы с беспамятством детей.

 

Москва, 11.06.2010

 

Сестрица Ху*

По мотивам «Рассказов Ляо Чжая о чудесах» Пу Сун Лина

Архиповой Елене – Вишневой Лисе

 

Я в переписке с Госпожою Ли,

и отпускаю письма к ней с балкона,

как «голубей», но верю, что дошли,

исполненные строго по канону

эпистолярному, где «Вы» и «Ваш»

сопровождают сдержанную нежность,

и мыслей ненавязчивый купаж –

приправа к умолчаниям. Небрежность

адептов быстровыпитой любви

разрушит вязь тончайших отношений,

и заново ее уже не свить,

как чувство не спасти ценой прощенья.

 

Перед рассветом сквозь туманный сад,

травинки раздвигая рыжим телом,

бесшумно выскользнет, пока все спят:

так рано даже птицам не приспело

петь песни. На прощание мелькнет

хвост огненный – шарф с белою каймою.

Наутро солнца долгожданный гнет

туман развеет и следы сокроет.

Я грежу о разлуке день за днем:

разлука невозможна без свиданья,

где каждый миг прочувствован вдвоем,

как Время – дар и Время – наказанье.

·        
Сестрица Ху – лиса-оборотень.
Даруется бессмертье за любовь:

как Младший Бог в Небесном услуженьи

продолжит Путь за высью голубой

в Нефритовом Чертоге Откровений.

Я отпускаю письма: их полет –

попытка дотянуться к адресату,

продолжить вязь, что Время не порвет

в припадке ревности. Нет, не утрата,

а покровитель среди высших сил,

и, обращаясь к ней, ее зову

с почтеньем – в письмах – Госпожою Ли

и молча – про себя – сестрицей Ху.

 

 

28.06.2008   Уфа

 

 

Энвер КАДЫРОВ

 

Вагонный сталкер

 Заноза, перед тем как стать занозой, –

Соринка, щепочка, иголка,

Зазноба, перед тем как стать зазнобой, –

Одна из женщин, да и только.

 

Мы сами, перед тем как улыбнуться

Ей снисходительно-небрежно,

Уже хотим ее руки коснуться,

Поняв, что близость неизбежна.

 

Но близость не купейная, под гогот

Дорожных, неуемных пьяниц,

А близость перемен, где каждый легок

В словах, естественных, как танец.

 

Луна, сквозняк и колыханье шторок...

Индийский чай с лимонной коркой,

Вагон качало, как во время шторма

Качает пальмы на Майорке...

 

В окне – огни безликих полустанков,

Мельканье серебристых елей...

Она – студентка, он – вагонный сталкер,

Он проводник на самом деле.

 

Увы, та ночь так нервно торопилась,

Как ветер, как пылинки дыма,

Но до рассвета их беседа длилась...

Цвела подснежником гордыня

 

От ложной свежести заемных взглядов,

Предполагающих взаимность...

Растаял тонкий ломтик шоколада,

Как мимолетная невинность.


● ● ● ● ●

 Позировать художнику – 

Рискованное дело:

Тут можно стать заложником

И разума и тела.

 

Пока портрет ваш пишется,

Меняетесь в лице вы

И возбужденно дышите,

Как при любовной сцене.

 

В движениях вы скованны,

Как при простом гипнозе,

Избавитесь не скоро вы

От вынужденной позы.

 

И мысли заторможены,

Хотя им все неймется:

Смочить бы горло, может быть,

Покрепче что найдется...

 

Художник наконец-таки

Пошутит с кислой миной:

Я не тычинки-пестики,

О вас пишу, мой милый.

 

Вы встретитесь лицом к лицу

С портретом, как с прохожим,

Знакомым вам по комплексу –

Быть на других похожим.

 

В портретах есть созвучие,

А значит, есть и сходство:

В них остается лучшее –

Любовь и благородство.

 

Состоявшиеся  

 

Владимир ГЛИНСКИЙ

 

Танго ледяных пальцев

 1

Моя кожа привыкла к шершавости местных осин,

Пальцы бьются о воздух осенний осколками лета,

В ожидании крови застыли аорты голодных турбин –

Так каждую осень, все повторяется в каждую осень.

 

На ранних автобусах мы улетаем кусочками льда

В эту стылую просинь полей, перелесков, оврагов.

Нам не надо, пожалуй, быть чище пустого стекла –

Это сосны, мелькая, глазеют в оконную раму.

 

В этом беге, где даль умирает в ландшафтной игре,

В промежутках, где жутью исполнено каждое утро,

Я осколками пальцев хватаюсь за руки теней

И танцую танго в ожидании чуда.

 

Будь благосклонен, бог теплоцентрали,

К нелепым танцам октября.

 

 

Уфа

 В городе, похожем на птичий клекот,

Улочки клювами чистят перья,

Два взмаха крыльев – и уже в полете

Сбрасывают наземь обрывки деревьев.

 

Крыши все сорваны, дома наизнанку:

В городе, похожем на птичий гомон,

Бездонные лужи насажены на кол,

На слепых фонарях висят почтальоны.

 

Адреса улетали в асфальтовых стаях

Чинных проспектов, чумазых проулков,

Сутулые взгляды пингвинов устали

Их провожать на ночные прогулки.

 

 

● ● ● ● ●

 Когда был маленьким – пускал кораблики,

В поисках реки прорубал каналы.

Однажды добежал за угол,

И увидел корабликов кладбище.

 

Стал большим – искал смыслы,

Все думал, что будет лучше.

Однажды вышел купить портфель –

По дороге умер.

Забыл сохраниться.

 

 

15 строк

 «А мне говорят, что живу»

Т. Ружевич

 

Случайный гость, хлебнувший с нами зелья,

Ты не поймешь расейского похмелья, –

Когда рука прощается с рукою,

И голова забыла, что хотела.

А что болело, – то и отлетело.

 

Из клетки ребер сердце мокрой птицей

Стремится выпорхнуть, слинять из тела.

На кой сдалась еще одна страница

Кипучей книги русского безделья.

 

Упругий воздух, мне сопротивляясь,

Тем постулирует меня как данность.

И, значит, не избыл я эту странность,

Что свойственна оставшимся белковым:

Остался жить и в гастроном доковыляю.

 

Хотя ты в это и не веришь, чужестранец.

 

Владислав ТРОИЦКИЙ

 

Вывод о человеке

 Вы все от меня отвернетесь,

когда я предам и убью,

когда я столкну в пропасть

Единственную мою,

когда в грязь втопчу совесть,

подлостью честь поправ.

Вы все от меня отвернетесь.

Вы правы. – Я тоже прав.

 

 

● ● ● ● ●

 Я не люблю удачливых и сильных,

какая-то в них скрытая порочность

и вера в собственную правомочность

быть самому удачливым и сильным,

когда другие неудачливы и слабы.

 

Пусть все летит в тартарары и рвется,

пусть мир болезненный стыдливо умирает,

приходит вдруг удачливый и сильный

и говорит спокойненько: «Так надо», –

поигрывая хлыстиком довольно

и взгляды вскользь небрежные бросая.

 

Они порой поддерживают многих

и вспомоществование приносят,

и даже делятся своей удачей.

Однако что чужая мне удача?

И чем поможет мне чужая сила?

Она усилит лишь мою же слабость.

 

Стать самому удачливым и сильным

и делать все «как Бог велел», «как надо»,

ну, то есть так же, как и все другие –

понятно, что бессмысленно все это

и даже, я сказал бы, недостойно.

 

Так философствовал я очень долго,

противоречья жизни излагая

в стихах удачливых – удачных, сильных.

Но кто-то прошептал мне прошлой ночью,

что в мире нет удачливых и сильных,

все тайно немощны и в глубине несчастны.


Лина СУЛТАНОВА

 

Сегодня. Век ХХI

 Титаны уснули

в своем серебряном гроте.

Мы, от отчаяния назвавшиеся поэтами,

остались один на один

с этим веком –

Апокалипсиса,

истекающим кровью. И нефтью.

 

Мы не спрашиваем, что делать,

ибо спрашивать не у кого.

Мы не пророчествуем,

и не ждем пророка,

ибо все уже предопределено.

 

Мы ждем Вестника:

он придет и объявит –

городу и миру.

 

Но кто услышит его?

Кроме нас…

 

 

Мы и Они

 Мы рано встаем, идем на работу –

трудимся целый день,

бьемся как рыба о лед.

Они считают свои деньги.

 

Мы вечерами встречаемся с друзьями –

волнуемся, спорим до хрипоты:

нам, наверное, больше всех надо.

Они считают свои деньги.

 

Бывает, что мы негодуем,

возмущаемся –

ведь мы за справедливость,

за человеческое достоинство.

Им все равно: они

считают свои деньги.

 

Поэтому

как бы они ни рядились,

как бы ни притворялись –

я им не верю:

всегда они будут только

считать свои деньги –

не в пользу жизни.


Суета

 

Суета – не жить, выживать:

дни свои по копейкам считать.

Суета – не петь, воспевать,

да с постылым век вековать.

 

На груди змею пригревать,

море бед шутя поджигать,

над спесивой душой стоять

или в прятки с судьбой играть –

это чья ни была б беда,

суета, – твержу, – суета.

 

Только если она на пути –

ни объехать, ни обойти.

И святая вздохнет простота:

суеты бежать – суета.

 

 

Полночь. Полнолуние

 Полночь, прочти меня!

Я вырванная страница,

клок летящей листвы…

Я устала кружиться.

 

Полночь, впитай меня!

Я пролитая водица,

только раз пригубить –

неведомое копытце.

 

Полночь, в мои следы

впечатай черные листья!

Четких жилок кресты

выведи тонкой кистью.

 

Полночь, ошпарь меня

чашкой черного кофе!

Желто-злая Луна

в сердце мне мечет копья …

 

 

Алексей КРИВОШЕЕВ

 

Возвращение

 Возвращайся в свой город! хорошо – со слезой, 

с перехватом гортани, а нет, так и что же –

всухомятку, со скрипом, почти неживой,

ножевое забывший, еще безнадежней.

 

Посмотри-ка! иль театра всегдашнего нет?

Что ты в этом кумекал, мальчишка и неуч,

знавший школ мордобой и блюстительный свет,

обличений позор и поличную мелочь?

 

Вот три розы под мемориальной доской,

точно греческий бог, гравирован Нуреев:

как мужчина силен и как женщина строен,

дух движенья и неги в СССРе.

 

Перекресток хорош! альма-матер искусств

супротив, рядом мединститут, Дом актеров:

ресторан, кинозал. Коли был ты так шустр,

вспоминай-ка проделки трех юных бретеров!

 

Ах, бывало, бывало, в глухом переулке –

то ли плач это вьюги, то ль всхлипы подруги? –

как коты, мы гулливы, сметливы, как урки,

но смелы и честны, и вот в этом все муки.

 

До поры не забыть, как ужасно-прекрасен

жеглый водки глоток меж бурана и фальши,

как метели расстрел в октябре был атласен –

это самоубийство злосчастное наше.

 

Возвращайся ж сюда! пей, броди в переулке:

летом так хороши под колеблемым тентом

юных девушек стайки, их бюсты и булки

(что за дичь я несу!), carpe, carpe momentum!

 

 

Зимнее утро

 Вставай-ка! и небо возблагодаря, 

умойся, попрыгай, за окнами зря

и дымный морозец, и яркий январь,

и хворост деревьев, и бледный янтарь,

что в кронах холодное солнце зажгло.

Дым наискось лепится, небо светло!

 

Блаженно мечтай: вот народ Адыгеи –

отменно он делает сыр, меж людей!

Сыр белый и нежный, за ломтем ломоть –

грамм триста под чай ароматный спороть.

 

Хрустящий, обсыпанный маком батон

нарежь, чуть помасли, пристрой и бекон,

яйцо отскорлупь, посоли, молодец –

ну, с богом! пируй же себе, наконец!

 

Слой сливок заваркой густою залей,

плесни кипятку, сахари да и пей.

 

А там и шарманку свою заведи.

Куда как нескучно! Весна впереди.

Все племя пленительных девок и дам

наряды свои заготовило – нам

на радость! Уж модницы зреют в тиши.

Немало они нам попортят души.


 

После ливня

 Что за вечер! пополудни обещали грозы

августовские на всю неделю.

Ливень вдруг прервался, сделал роздых,

фонарей шары заиндевели.

 

Хорошея обмирает ширь, и томно

тянет от газонов и деревьев.

Встречно растекаются по склону

мытые огни авто.

                               Приметив

 

пару див – следи до самой набережной,

где сияет разноцветно палуба, –  

а под ней вода, темна и набожна,

упирается, качаясь, в дамбу.

 

И деревья разбрелись по парку заговорщицки –

о предмете их хлопот поди разведай! –

шепчутся! О, как любовник в шторке,

ветер вон запутался в беседке.

 

Это юность – легкой тенью птицы

Просквозила – и мороз по коже:

словно в небе грозовом зарницы,

сонмы снимков, внятные до дрожи.

 

 

Мистерия сада

 В той детской ночи, на веранде, открытой 

в оглохший под крупными каплями сад

(как пьяный Бетховен!), плющами увитый,

уставивший в дивные звезды свой взгляд,

 

стекавший по листьям с улитками вместе

в мерцаньи смородины темных кустов –

на корни, где терпкую тайну взвесив,

земля выдавала всю свежесть веков, –

 

вот здесь, на стеклянной террасе, на скромном,

зашедшем за полночь застолье пустом,

мой дед – басовитей сирены паромной –

гудит! и куда-то сплавляет весь дом.

 

А в рамах на стенке – какие-то шлюпки,

лачуги в снегах пожелтелой весны,

и рядом – под красною шапкой – избушки

в побелке и горы, река синевы.

 


За сонмом и шумных, и вздорных застолий,

и празднеств чудесных со смехом подруг

(той мамы – той юной моей!), с ветром в шторе

и в тюле – вот это мне вспомнилось вдруг.

 

В конце концов, жизнь – разве это не густо

затянутый звук, истонченный к концу?

Чем дальше уходишь, тем выше искусство,

но сердца глубины тем больше к лицу.

 

 

 

ГАЛАРИНА

 

ДНК

 Сгорали дотла!

В ДНК наши матрицы

Посланием Бога

Живут и живут:

Они по Вселенной разбросаны письмами,

Соединяются организмами

С надеждой, а вдруг

Их прочтут.

 

Митохондрии Матери

– от дочери к дочери,

От сына цепочка

В глубины к отцу.

И мы не утратили

ни грамма понятия,

Но только нет Бога!

Когда их прочтут?

– Поймут так глубоко,

Ведь письма для Бога,

– кодирован глас

от прежнего Бога

грядущему в нас,

А мы вереницы в веках

Письмоносцы – носители ДНК!

 

 

● ● ● ● ●

                        Валерию Демину

 Пьяный ищет под фонарем,
Ищет ключ – был же он, 
Домик был, смысл был,
Без ключа не попал.
Только там, где темно
Человек потерял,
Ищет же где светло.
Так зажгите фонарь!


 

Печаль

 Печаль, как человек другой,
Со мною рядом и напротив.
Я уж привыкла и не против
Делить с ней ложе, кров и стол.
Но я прошу, хоть иногда
Чтоб деликатно отвернулась,
И я бы жизни улыбнулась
В тот краткий миг,
Когда печаль не видит
Или спит...

 

 

 

 

Лариса КЕРЧИНА

 

Мое кино

 Километры цветной кинопленки

Я монтирую в строгий сюжет.

И наивное счастье ребенка

Выцветает с течением лет.

 

В полумраке горит и горюет

Умудренная жизнью душа.

Память лучшие кадры ворует.

Смерть становится ближе на шаг.

 

 

Бессонница

 Куда идти и где искать спасенья,

Когда вокруг лишь пепел да руины?

Душа в объятьях липкой паутины.

На дне бокала брезжит утешенье.

 

Один глоток – и разольется нега

По бренному измученному телу.

Ну что ж, ты, тело, этого хотело.

Еще глоток – и станет ближе небо.

 

Ночную песнь заводит пес бездомный.

Он, как и ты, такой же одинокий.

Протяжный вой, голодный и глубокий,

Застывший взгляд, безумный и бездонный.

 

Еще глоток, еще одна попытка

Забыться сном и утонуть во мраке.

Но душу рвет протяжный вой собаки,

И утешенье вырастает в пытку.

 

Бокал, бокал, еще один бокал…

У жизни омерзительный оскал!

 

 

● ● ● ● ●

 Не торопись, мой друг, плевать в лицо

Тому, кто снисхожденья не достоин.

Не потому, что ты один не воин

И в жизни слишком много подлецов.

 

А потому, что твой удел таков –

Спокойно жить, не мудрствуя лукаво.

Не уповай на низменное право

Гонять дубиной стадо дураков.

 

Дурак не станет источать елей,

Коль будет жить с намятыми боками.

Да мы и сами в битве с дураками,

Признайся, не становимся умней.

 

  

 

Александр ЗАЛЕСОВ

 

 ● ● ● ● ●

 Мы миновали середину лета.
Нет денег.
Но легки одежды.
Брожу с поэтами.
И это
стезя, награда и надежда.

И там,
где кладбища и храмы,
где подземелья и где пляжи, –
бесплатные пространства нами
весьма исхожены.
И даже

 

мы миновали середину жизни.
А в день какой,
нам неизвестно.
Но чем не повод?
Если движет
он нас туда, где нам есть место.

Мы миновали середину суток
сегодня,
как и ежедневно.
В ногах лежит
пространства сгусток
к местам нехоженым, как нежность…

Мы миновали середину лета…


Черниковские дворы
                 Всеволоду Глуховцеву

Дворы текучи, как вода.
Пространства их перетекают
друг в друга, если и когда
бредешь насквозь и взора краем

заметишь, как уже давно
на всем лежит налет забвенья.
Очаровательно здесь, но
мои разнятся впечатленья.

Все мысли в прошлое ведут
возвышенно, как постаменты:
и пионер был с горном тут,
и девушка с веслом, наверное.

Фонтаны брошенные здесь
напоминают город солнца.
Таким он создавался весь,
чтоб жить все лучше и бороться.

Монументальная, кругом
ветшает дерзкая харизма.
Как памятник здесь каждый дом
строителям социализма.

Деревья здесь достигли крыш.
Легко счастливым быть здесь в детстве.
Смотри, как ты еще горишь
мечтою жить в таком вот месте.

И ностальгия у виска,
как сожаленья хрупкий мостик…
И в лица, где теперь тоска,
глядят из будущего гости.

 

Превращение в пятницу, 13-го

                         Айдару Хусаинову

 

Будто в жука Грегор Замза,

я превратился в стихи.

Это страшней гораздо –

чудо иных стихий.

 

Стал я из строк, как нервов.

Стал я из парных рифм.

И вдохновения стервы

правят вербальный пир.

 

Нет мне пути оттуда.

Это за краем край.

Это легко и трудно.

Это и ад, и рай.

 

 

Айдар ХУСАИНОВ

 

Лили Марлен

 ШЛЮ смски

С передовой.

Услышь, родная,

что я живой,

что я не сдался,

как кровь из вен,

что вспоминаю

Лили Марлен.

 

Лили Марлен,

Кто полюбит тебя, как я,

Лили Марлен,

Будет день, ты узнаешь меня.

 

С тобою рядом

Идет штабной,

Он угощает

Тебя войной.

Ты с ним гуляешь,

Идешь в кино.

Ты надоела

Ему давно.

 

Лили Марлен,

Кто полюбит тебя, как я?

Лили Марлен,

Будет день,

Ты узнаешь меня.

 

В каком-то блоге,

Среди постов,

Я вдруг увидел

Твое лицо.

Я ждал надежду

На самом дне,

И полюбил я

Лили Марлен.

 

Лили Марлен,

Ты надежда, родная моя,

Лили Марлен,

Будет день, ты узнаешь меня.

 

Мы в окруженье,

Кипит страна,

И за войною

Идет война.

Но я-то знаю –

Наступит день,

Мы будем вместе,

Лили Марлен!


 

Река

 

Я встал на большом перекрестке,

Чтоб кто-то – неведомо как –

Моим озабочен вопросом,

Подал мне какой-нибудь знак.

 

И странно – зажегся зеленый,

И я, как и был – налегке,

Слепящей жарой утомленный,

Пошел вслед за всеми – к реке.

 

Она издалека манила

Прохладою чистой своей,

Была в ней надежная сила

Спокойных и верных людей.

 

Пришел. И разделся. И прыгнул.

И в мире очнулся ином,

Где желтые блики, как рыбы,

Помчались за мною – на дно.

 

О космос, в котором свободно!

Где горя и подлости нет!

Откуда же в мире подводном

Такой исцеляющий свет?

 

Откуда живительный отдых?

И что же ты ставишь в вину?

И я тут почувствовал – воздух!

И что это значит – тону?

 

Я вынырнул, словно бы в драке

Руками маша пред собой,

И тут же явились мне знаки

На линии береговой.

 

Два ворона жалобно ныли,

Одетые в круглую бронь.

И звуки в округе носились,

Как самая мерзкая вонь.

 

Замолкли... Явилась собака

С лицом человечьим на вид.

– Мужик или все-таки баба, –

Подумал я, – сей индивид?

 

Пришла, погрузилась, лакала,

И вид был надменный таков,

Как будто река вытекала

Из этих огромных клыков.

 

И все ненавидящим взглядом

Смотрела она на меня,

Как будто, пропитана ядом,

Заждалась пришедшего дня.


 

 

 

Не видя каких-нибудь ratio,

Я все еще плыл вдалеке.

Но смех недалеко раздался

И девочка вышла к реке.

 

Собака лицо обернула,

Все полное мелкого зла,

И лапой одной шевельнула,

И с берега быстро ушла.

 

Я вышел на землю, на эту,

И думал я думу свою:

Зачем я такой неодетый

На линии этой стою?

 

И солнце, подумал я, солнце,

Неужто ты светишь во тьме

С каким-то своим закидонцем,

Ты тоже себе на уме?

 

И Боже, о Господи Боже,

Я тут продолжать не берусь,

Неужто, неужто ты тоже

Со мной поступаешь, как Брут?

 

А девочка все хохотала,

Резвилась на острых камнях,

Она не смущалась нимало

О наших вот горестных днях.

 

И я улыбнулся устало,

Какая счастливая весть –

Что правда опять воссияла,

Что правда великая – есть!

 

Я шел по дороге обратно,

И я возвращался домой,

И правда, великая правда –

Она возвращалась со мной.

 

Бессмертные все Зодиаки

Горели с высоких небес,

Но что мне какие-то знаки,

Коль правда великая – есть!

 

И горечи как не бывало,

И глупою стала печаль,

И правда весь мир наполняла,

Настоем, горячим, как чай.

 

5 августа 2012 г.

 

Мэтры  


Иосиф ГАЛЬПЕРИН

 

● ● ● ● ●

 Там, где птичья душа и собачья, –

там найдется местечко моей,

у святого Франциска на даче,

за границами райских цепей.

 

Не молился, не верил в вериги,

обязательства не принимал,

ни одной из великих религий

не был впору, наверное – мал.

 

Недосказанный, недоученый –

я рукою махнул на него –

тает мир мой, как лед наоконный

от дыхания моего.

 

Я не выдержал в жизни экзамен,

не пришел в человеческий вид,

но душа моя льется слезами

и с Франциском святым говорит.

 

 

● ● ● ● ●

                         Андрею Сергеевичу СМИРНОВУ

 В беспробудных лесах от Амура до Рейна, 

четверть шара земного параболой сжав,

как древесного угля слепое горенье,

накопилась энергия диких держав.

Столько смуты не выдержать миру и Риму,

и, степную гиперболу переварив,

волны хаоса бились неукротимо,

шли на Прагу, на приступ и на прорыв.

 

Корчевали, потом воевали так долго,

что опять зарастали осиной поля,

а в степи разливались от Ганга до Волги

бессловесные полчища –

                                        перекати-Земля.

 

Не опознан, уходит пастух-земледелец.

Затопив материк, повторяет вода

диких предков пожар по саванне Сахейля,

оставляя на дне валуны-города.

Снова степь, снова лес – не написана книга,

человечество спит, беспробудно молча.

Зреет в тесном скиту слово архистратига,

бьется в гулкой пещере пророка свеча.

 

Если слово горит – не нужна позолота,

но под пыткой огнем безответны леса.

Красной нитью свяжи торфяные болота –

не проложишь подножие для колеса.

Не по рылу кусок, не в обхват человеку

беспросветных деревьев таежный разлив.

Переплыли когда-то великие реки –

и застыли навеки, недолюбив...

 

Магеллан

 В створ распахнутых лобных долей

я прошел в океан безумья.

Имбирь и перец моих кораблей

не уместятся в ваши трюмы.

Я беру на себя пряный груз,

принимаю на грудь волны страха...

 

Я сойду с ума – и вернусь:

место занял лентяй и неряха.

 

Если скажешь: «секстан» и «расчет»,

я услышу: «сектант» и «просчет»,

если спросишь про курс и мили,

«сколько-сколько, – скажу, – промилле?»

 

Пряный капер от запахов пьян,

сеет хаос лентяй и неряха.

Ну зачем секстан, капитан,

если курс – за столпами праха?

Не вернуться эскадре домой,

людоеды ждут адмирала.

Гвоздика, шафран и кардамон

тлеют в бочках, разбитых о скалы.

 

 

● ● ● ● ●

 Наложением рук, целованием ног

я лечил твою хворь, твою хмарь, твою дурь

и я – слаще отчаянья! – видеть не мог

разрушительных бурь.

 

Я и врач, и причина безумных страстей,

и лекарства мои – это счастье мое,

а неправильный курс неудачи страшней –

нас обоих убьет.

 

Как внимательный лекарь, вел эксперимент,

сочиняя сценарий, циничен и груб,

на себя прививая заразный момент,

запах слизывал с губ.

 

То ли ревности мгла, то ли нервный фугас

разрывали сцепления радужный плен,

но опять с двух сторон поджигалась дуга,

кольцеванье колен.

 

Я проник в твою кровь и себя рассмотрел,

растворен и растерян, я вышел на свет

под удар твоих глаз, под словесный расстрел

и навылет прошел сквозь кольцо наших лет.


Александр РАДАШКЕВИЧ

 

● ● ● ● ●

 На драгоценном, утлом островке

неверной жизни –

среди разительно возможных

невозможностей,

среди возможностей, желанных

иногда, – забельских

далей – домирных – лиственные

пропасти разглядывали

нехотя, подолгу приблудшего

меня. Уфа – обрыв

глухой и злополучный, откуда

в рваный мир

сорвался всуе я, захлопнув веки

страстно и блаженно,

как вспуганные ангелы, у края

прозревшие заведомую

тьму и шелест тощих крыл, и гадов

теплых шевеленье

на поднебесном, утлом островке

порожней жизни –

среди желанностей, возможно,

невозможных и

невозможностей, желанных,

как всегда.

 

  

● ● ● ● ●

 Умер мой котик богемский, с лапкою

под головой. Господи

света и сил, сколько на свете прохожих,

сколько снующих машин.

Надо спешить, одеваться, надо чего-то

жевать, и ни одна собака

нам не ответит, зачем. Пусть эта явь

голубая светит теперь

для других. Пожил он долго, тихонько

мир наблюдая в окно.

Если ему мы приснимся в нежном

кошачьем раю, может

быть, он замурлычет, вспомнит тот

замок над кручей, птиц и

застекольный ветер, те зазеркальные

тучи, жизни немое кино.

Все это рухнуло в бездну, в мягкий

истерзанный прах, умер

мой котик богемский, с лапкою

под головой.


 

Житейское море

                          Галине Погожевой

 

Немного юности и –

жизнь. И это все.

Какие счеты между

нами? Она не стоила

того, что нам о ней

всегда твердили, ни

тех полуночных

тревог, ни всех

полуденных усилий.

«Но я предупреждаю

вас, что я живу

в последний раз», –

твоя Ахматова

роняла.

 

Стоит осенняя весна,

мы остаемся, уезжая.

Жизнь – это сразу и

сейчас, пока не

выпила пустыня.

Немного юности и –

то, что нехотя нас

за нос и водило по

ветрено очерченному

морю, из ниоткуда –

мимо – в никуда,

где мы живем

в который раз и

в раз который

умираем.

 

  

Я хотел бы

 Я хотел бы быть тем, кого нет. Мертвый

ветер гуляет по миру. Так хотел бы

не знать, что не вижу, и не видеть, что

так и не знал, и зайти за высокий экран

в черно-белом кино одиночеств, где опять

прошлогодний аншлаг, и розовым шампанским

скоротать антракт необратимой «Травиаты»,

этой осени рыжие сны, этих дней

небывалые были.

Горит последнее окно за тем

обветренным углом, за веткой той,

непоправимой. Театр времени на улице

судьбы, где голуби клюют вчерашнюю

блевотину у входа. Я хотел бы быть тем,

кого нет, кто не явится и не отбудет, и не

видеть уже, и не знать, все, что знать не

хотел и провидел, как все те, кого

носит по миру мертвый ветер

пустых перемен.

Горит последнее окно, и небеса

непоправимы. Под утро снова снится

брат, под вечер – нет ни досад, ни боли

бережной, ни ветреной тревоги. Я хотел

бы уже не хотеть и не знать все, что так и

не видел. А долы те, преголубые, пускай

лоснятся для других, и ласточки ныряют

за окном в подводном мире яви, и счастье

улыбается с подушки и думает

о ком-то о другом.

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  6
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.