Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 96 (декабрь 2013)» Поэзия» Я ищу тебя (подборка стихов)

Я ищу тебя (подборка стихов)

Плотникова Юлия 

***
Я ищу тебя в странных героях Харуки –
Ведь не зря мне оставил на память тот томик?
Согревая душу (как варежки – руки),
Льется тихая музыка из колонок.

Я ищу тебя. Слышишь? Ведет тропинка,
Но куда – неизвестно. Ау, ты здесь?
Я тебя собираю словами – льдинками,
Потому что – холодный «Норвежский лес».

Ты не книгу оставил, а целую карту.
Я верю, что здесь обозначен клад,
Уже давно позади все старты,
Но дело пока не идет на лад…

Ты решил отвлечь меня, как ребенка,
Что ж, смотри, получилось. Ведь я не плачу.
У меня «Битлы» день и ночь в колонках.
Я ищу тебя. Пожелай мне удачи.

Чтобы я смогла пережить разлуку,
Как болезнь – банальное ОРВ,
Ты оставил мне странных героев Харуки.
Ты оставил мне память первой любви.



ангел 

водосточные трубы воют обезумевшим джаз-бандом
леденцовые вывески, облака цвета горького капучино
октябрь неизменно поселяется в каждом
первом – и не моем, увы – встречном мужчине
форточка распахивается, и кто-то курит в нее
терракотовый разглядывая над городом закат
октябрь неизменно поселяется в том,
кто простужен, охрип и в чем-то виноват
шоколад в кофейне пахнет детством и молоком
торопливо – словно будешь вот-вот арестован –
ты захлебываешься каждым новым глотком
на плече твоем сидит добрый ангел-ворон
он давно молчит, нахохлившись; он обижен
когда-то он был твоим лучшим другом
но в тебе поселился этот октябрь рыжий
и обоим вам обернулся стократной мукой
я любила тебя, как любят только однажды
вспомни, застыв над своим шоколадом
рви одну за другой салфетки бумажные
и захлебывайся персональным адом
ангел ворон вспорхнет, улетит, полон тьмы и грусти
ты же долго просидишь в машине холодной -
позвонить мне, такой немодной,
чарующе-нелюбимой, неугодной? –
но тоска незаметно отпустит
погаснет вместе с рыжим закатом преисподней 



Немного слов

Все эти слова – твои.
Возьми их… как мира знак.
Любовные наши бои
Закончились. Белый флаг.
Бредем – руки в карманах,
Тишина. Только шелест шагов.
Мы упорно молчим о ранах.
Я готовлю немного слов –
(Ну, сними же глупую бронь,
Будем снова живыми людьми!..)
Я положу тебе в ладонь,
Не отказывайся. Возьми.
Без благодарностей. Молча.
У меня ничего больше нет
(Кроме, может быть, этой ночи
И пустой пачки сигарет).
Грейся ими в осенний вечер,
Словно четки, перебирай.
Пусть ответить тебе - нечем…
Но смотри же – не потеряй.
Используй их, словно маску,
Словно щит, амулет, талисман…
Как ключей тяжелую связку –
Пусть звенят, положи в карман…
Оградят тебя от потерь,
Сберегут, как поводырь –
Ты откроешь любую дверь,
На, владей – пред тобою весь мир…
Мир, в котором любовь жива
(Ты ничем ее не обесточишь!)…

…Возьми эти слова
И делай с ними, что хочешь.



***
о том, как слова врукопашную бьются
за право остаться на белом листе,
а я, словно бог, катаю их в руце,
полынью в гортани и на языке –
никто не узнает. сияющим леном
и холодом веет пустая тетрадь.
наверное, нужно быть Соломоном –
чтоб мудро решить и поставить печать:
вот этому – быть, говорить и смеяться
устами каких-то абстрактных чтецов,
а этому – снова и снова ломаться
как челюсти диких, бессонных борцов…
их все записать – не хватит простынь,
погаснет экран, зависнет программа.
твой пульс был нищим словечкам роздан,
и чертят мне кардиограмму
сплошную, как нить – может быть, Ариадны.
он выведет к свету в конце тоннеля…
к листу бумаги, что хищно, жадно
глотает слова – словно кубок эля,
пьянеет; уходит земля под ногами…
наутро рассудок трезвеет опять.
не быть нам - нет, никогда! – богами,
бросай карандаш (читай: печать)!..
 
…но время меня ничему не учит:
под вечер снова придут гурьбой
слова; и снова – несчастный случай, 
они начинают свой вечный бой…



Тебе

сквозь зубы разговаривать сварливо
и пить вино из круглых серых фляжек.
у моря есть права – и в час отлива
ладонью влажной загребает с пляжа
забытые очки, крем для загара,
браслет-цепочку, мусор, детский мячик.
маяк слепым лучом по водам шарит,
а вдруг – сундук? набитый златом ящик?
от моря пахнет плесенью и сыром,
вином и специями – портовой таверной
идем с тобою молча. тихо. сыро.
я чувствую себя огромным нервом,
одной сплошною болью, блядской, адской
вопросом: а зачем мне это «завтра»
без наших перебранок и пиратской
привычки резаться на поцелуи в карты?
вопросом: кто поставил эту точку
в истории любовного вояжа?
прибой слизнул волной сегодня ночью
и «завтра», и «потом», как мусор с пляжа



Прятки

что твой запах делает
на рукаве моего свитера,
на моем запястье,
на вороте куртки?
или ты
все еще здесь
и мы
играем в жмурки?

почему тобою
все еще пахнут
все мои тряпки?
или ты
все еще здесь?
мы
играем в прятки?

почему тобою,
одним тобой
пропитаны строчки?
или ты
так же 
меня провожаешь
до каждой точки,

до запятой,
до знака вопроса
и многоточия?
до опечатки?
где ты?
не здесь…
но твои отпечатки

пальцев
на чашке,
на ложке,
на клавиатуре.
в комнате
пахнет дымом
сигар –
это ты куришь?

самообман,
стереокартинка,
что там,
чьи фамилия-имя-отчество?
да твои же,
любовь моя,
мое одиночество.



Сильная

Роспись чернильная –
Или кровавая
Сильная? Сильная.
Слабая? Слабая.

Так импульсивно
Буквы карябаю:
Сильная! Сильная?..
Слабая! Слабая?..

Нет, не ванильного-
Крепкого нрава я.
Сильная… Сильная.
Слабая… Слабая.

Смерзшейся, стылою
Злостью разбавлена
Сильная – сильная,
Слабая – слабая.

Груз тянет жилы.
Ты мне – антигравом.
Сильной ли? Сильной.
Слабой ли? Слабой.

Чтобы вдруг – пыльными,
Старыми ямбами,
Сильная – сильному,
Слабая – слабому,

Ткнуться в тыльную
Запястья – губами…
Слабая – сильному.
Сильная – слабому.



Шпионье

У меня нет авторских прав
На тебя. Я – персона нон-грата,
Там, где сердце – заплаты, заплаты,
Веной заштопан рукав.
Твой же ум расчетлив и здрав.
Никаких, никаких прав.
Детка, я не бегу от расплаты.

Я сама под ноги кидаюсь,
Я сама иду в твои руки.
Не боюсь, не бегу, не спасаюсь,
Нет, - ведусь на тихие звуки
Шагов, звона связки ключей
В кармане пальто, под ладонью
И прочих таких мелочей, -
Я бесправно пишу шпионье…

У меня нет отмычек в твоим
Тайникам. Я кусаю запястье.
Там, за дверцей железной – счастье,
Но оно суждено лишь двоим.
Я устало смываю грим,
И рука – как огромный ластик.

Я сама под ноги кидаюсь,
Я сама иду в твои руки.
Не боюсь, не бегу, не спасаюсь,
Нет, - ведусь на тихие звуки
Шагов, звона связки ключей
В кармане пальто, под ладонью
И прочих таких мелочей, -
Я бесправно пишу шпионье…



Дудочка

Не нужно мне арф легкострунных,
Поющих, как вольные ветры,
И тех бубенцов, что из лунных 
Осколков отлил чародей…
Пастушьей дудочки звуков,
Влетающих в дом на рассвете,
Чарующе-свежих и юных
Мне нет на свете милей.

В них слышен ручья звон игривый,
И звонкий смех лесной феи,
Что прячется в ветвях ивы,
В прохладной, густой тени.
Хрустальные переливы
Мне светлые грезы навеют –
Все, что в душе моей живо,
Воспрянет от сна, зазвенит,

Взовьется, как птица, в небо,
За песенкой вслед, на волю,
Туда, где вечное лето,
И грусти, и осени нет…
Когда первым, робким снегом
Укроет голую землю,
Я дудочки вспомню песню,
И душу наполнит свет.



Испанская песня

Бисер стеклярус коралл
Сказочная шмаль
На нитки на лески низал
На шею ее одевал,
От счастья почти не дыша 
На плечах поправил ей шаль
Но молодая жена
Бледна. Закусила губы.
Но молодая жена
Молчит. Другого любит.

Темный всадник стройный давно у дома кружИт
Молодой, высокий, взор синий, с челкой русой
Ровно в полночь – помнишь? – мы с тобой убежим
Я сорву, пусть растопчет конь, разорвет мои бусы
Пусть стеклярус и бисер найдут дворовые дети
И играют; я же не стану носить на груди
Темный всадник, я жду тебя, где ты?
Темный всадник стройный, приди. Приди. Приди.

Стеклярус бисер коралл
Леденцовая ерунда
Кто-то жену украл
Пришла в дом твой беда
На нитки на лески низал
Целовал на виске завиток
Конь вороной затоптал
Твое счастье в песок.
И  обманутый муж
Плачет и хрипло дышит
И обманутый муж
Песню старую слышит

Темный всадник стройный давно у дома кружИт
Молодой, высокий, взор синий, с челкой русой
Ровно в полночь – помнишь? – мы с тобой убежим
Я сорву, пусть растопчет конь, разорвет мои бусы
Пусть стеклярус и бисер найдут дворовые дети
И играют; я же не стану носить на груди
Темный всадник, я жду тебя, где ты?
Темный всадник стройный, приди. 

Приди. 

Приди.



***
Не ступай на этот порог.
Чего ищешь, здесь не найдешь.
Может быть, потом ты поймешь,
От чего себя уберег…

Не думай, что дом мой – приют
Для алчущих нег и тепла.
Цветы зла среди цветов зла,
Другие здесь не растут.

Не пытайся постичь смысла фраз,
Оброненных мною вслух.
Шепчет изнутри чей-то дух,
Я – лишь медиум, впавший в экстаз.

Не читай меня между строк.
Все слова на волю отпущены,
Утекают кофейной гущей,
На которой гадает Бог.



Йоханна

Ветра свист. Сквозь снег – огонечек мутный, заходи к Йоханне, усталый путник, да послушай звуки волшебной лютни, легче вздоха в девичьих устах. Позабудь про дом, про жену, про будни, вот лесные девы – они поют мне, так задорно, что у любого ступни – раз-два-три! - выбивают такт.
Оставайся – глянь, заметает поле: злые духи вышли, да ведьмы, тролли, до утра отплясывать халлинг – гопля, и трубить в костяной рог. Не боишься – что ж, человек ты вольный… Разъедает снег кожу всю, как солью, и скрипи зубами, стенай от боли – не придет на помощь твой Бог…
У меня же – губы налиты кровью, и совсем не к лицу мне одежка вдовья, у меня есть, правда, одно условье: спой под старую лютню мне… Звук крадется кошкой, дугой, изломом – знаешь, муженек мой был птицеловом, что ты так краснеешь? аль нецелован? Все забудь в коротком сне…
А к утру утихнет все за порогом, замело вчера к городу дорогу. Ничего, мой славный, тебе помогут – слышишь дальние бубенцы? Злые духи укрылись в своих чертогах, выпей-ка в дорожку каплю грога, и иди, иди же, мой мальчик, с Богом – вдаль по снегу, в поле, во все концы.  



Игнасио

Игнасио изворотлив, как черт, как солнце, кровь его горяча. Пока кипит и пока печет, он будет жрецом рэпа звучать. Рифма сама из губ течет, грея, наглея, - живее! – урча; он просто уличный звездочет, или – вожак степных волчат. Его рифмы страждущих тихо лечат, им в темноте огоньком маячат. Игнасио знает: чет или нечет, он им поможет, он что-то значит.

Игнасио вовсе не богат, ему пошел двадцатый год. Глаза у Игнасио как агат, темнее всех страшных непогод. В глубине кристаллом сверкает гагат, девушки шепчут: 'о май годд'… Дома Игнасио держит над кроватью старый, блестящий фагот. Игнасио знает: его канонад рифм ожидает простой народ.

Выходит на площадь, унимая дрожь, и читает, потихонечку входит в раж. И вокруг собирается столько рож, торгаши отвлекаются от продаж. Кто проходит мимо – остается, что ж, кто спешит на поезд – бросает багаж. Вдруг кому-то Игнасио стал нехорош – сквозь толпу к нему пробивают брешь и кричат: «Эй, парень, да ты все врешь! Кто стоит поближе – в глаз ему врежь!»

У Игнасио замирает на губах звук. Он оглядывает толпу: «Братцы, как же так?» Все, потупив глаза, размыкают круг, разбегаются, словно от своры собак. Остается лишь пара несчастных калек – да и то потому, что у них нет ног. И с тех пор закончился рэпа век. Игнасио больше здесь не бог.

Игнасио не унывает, понимает сам, что недолго быть ему здесь плечом, тем, в которое плачут; он по ночам размышляет: не стать народным врачом. Они все завидуют богачам, остальное все им нипочем: даже тот, кто хочет для них звучать, что ж, учтем, промолчим впредь. 

…Впрочем, думает он, что себе врать. Даже тот, кто хочет за них умереть.


Христина

Христина погрязла в мелких житейских делах, она монотонным жужжаньем пылесоса поется. Она давно не искала силуэтов в облаках, ее давно никто не носил на руках, Христина уже давно заразительно не смеется, показывая ямочки на щеках.

Христина ненавидит своих хозяев до рвоты, их детей, овчарку, что вечно гадит. Дети еще отпускают в адрес Христины остроты. Их старая няня, подавляя зевоту, сидит и читает, она глухая и вряд ли вступится, чтО ты.

Христина смогла – дождалась июля, когда вся семья в Америку уезжает. Христина пакует их вещи, подарки, стулья, они вернутся через месяц – «Доживу ль я?» - плачет няня, доброй дороги желает. Христина молчит, но внутри – горячие уголья.

Христина танцует в холле, пока светло. (Хозяев с овчаркой, конечно, уже унесло). Вся компания у Христины – няня и сторож Сезар. Внезапно звонит телефон, как назло Христина берет трубку: «Алло?» «Чей это голосок?» - слышен приятный тенор.

С тенором неожиданно Христина смелеет, кокетничает – он поливает ее елеем, говорит, как же ошибся удачно. Христину с той поры к телефону как клеем прилепили; Христина смеется, краснеет, расцвела та, что была невзрачной.

Тенор снится Христине высоким брюнетом, демоническая красота его как моэтом опьяняет Христину, она почти в истерике. Тенор читает ей в трубку сонеты, говорит что-то про судьбы, звезды, планеты… Так некстати приезжает семья из Америки.

Христина снова туда-сюда снует, привезли овчарку, детей, забот, Христина принимает прежний сонный вид. В тот день трубку глухая няня берет «Кого? Марию? Такая тут не живет!» Тенор больше сюда не звонит.

…Христина погрязла в мелких житейских делах, она монотонным жужжаньем пылесоса поется. Она давно не искала силуэтов в облаках, ее давно никто не носил на руках, Христина уже давно заразительно не смеется, показывая ямочки на щеках.



Норберто

«Драматический баритон» - пишут на афишах про Норберто.
Усмешка на уголок, в глазах – лед.
После спектакля приносят кучу конвертов.
Не читая, он все их рвет.

Он добился, чего желал – славы, концертов,
«Я один из лучших, давай, смейся, твори» -
Говорит себе по утрам Норберто.
Но какая тоска – хоть ляг и умри.

Тоску приносит шведский холодный ветер.
Гастроли, зима, «Вам чаю, герр?»
Молча проходит мимо прислуги Норберто,
Ему обычно не до манер.

Он не спит ночами, не может просто, поверьте,
Есть причины, но он их боится назвать.
Ту, что любила его, вспоминает Норберто.
Ту, что любила его больше, чем мать.

Это случилось с ними тогда в Пуэрто-
Рико, какой-то дурацкий обвал…
И с тех пор никого нет у Норберто,
Только в каждом городе полный зал.

«Возьмите ее руку, пульс измерьте,
Она дышит, смотрите, она жива!»-
Хочет закричать тишине Норберто.
Но глотает внутрь свои слова.

Он винит себя в ее быстрой смерти,
Словно сам столкнул ее и смотрел,
Как звезда вниз, артистка, как он, Норберто,
Когда что-то очень красиво спел.

Мысленно он шепчет ей: «Берта,
Берта…», гладит по шелковым волосам…
Когда вспоминает ее Норберто,
Тогда в сотый раз умирает сам. 


рисунок Юлии Плотниковой
рисунок Юлии Плотниковой








































Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.