Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 96 (декабрь 2013)» Поэзия» Ресторан "Лоза" (подборка стихов)

Ресторан "Лоза" (подборка стихов)

Бутько Александр 

Елагин остров

 

                      1.

 

Не тает странный вечерний морок

в Преображенском соборном звоне:

на этот северный страшный город

теперь похожи мои ладони.

 

С разметкой улиц, линий, историй,

как два туманных острова, рядом,

они застыли у края моря,

под летним ливнем и женским взглядом.

 

Спаси меня неизвестным словом

от мыслей вслух, от моих кошмаров

о синих реках, волнах багровых,

разлитых выше всех ординаров.

 

 

                       2.

 

По мерзлым травам, опавшим веткам

ты в дом без окон приходишь греться,

и я тебе говорю, что редко

у птиц бывает больное сердце.

 

Пока, в предсмертном летя припадке,

на долгий снег не упала птица,

пойдем и вспомним музыку в парке,

круженье бронзовых дев Матисса.

 

Дворец, парящий над старым лугом,

над целым миром в зеленом тоне,

прирос к своим невесомым дугам

и тень крыла на его колонне.

 

И если не было это чудо

всего лишь перышком мертвой птицы,

нам есть куда уходить отсюда

воскреснуть или развоплотиться.

 

 

 

*     *    *
Кислой кровью память твоя намокла:
долго рубишь и раздаешь куски,
пленки мяса, жилы сечешь, волокна -
множь осколки, рви, раздавай, секи.
 
В желтом бивне снова найди Венеру,
вынь и, с мелкой похотью дурака,
спрячь от всех, сдави, унеси в пещеру –
только там узнаешь, как глубока.
 
Но, бывает, в ночь, в первобытный холод,
на костях обглоданных он встает
полумертвый, топчется, тянет хобот
и застывший твой вытирает пот.
 
 
 
*   *   * 
Жги ладони, камни дорог, траву,
но, пока не вытекла, дай смотреть
на твою последнюю синеву,
если с небом в венах спокойней смерть.
 
Потерпи, родная, не умирай,
не сдавайся, синяя кровь моя,
кровь моллюска, не остывай, марай
всё, к чему под солнцем тянулся я.
 
Всё, к чему тянулся – и не достал,
не коснулся, жизнь разорвал в плече:
ты одна останешься мне чиста,
а верна не будешь... Да и зачем?
 
Если рану верностью не связать,
изливайся в мир из моей руки -
раньше, чем остынешь, сомкну глаза:
ты одна, бессмертной, к Нему теки.
 
 
 
*     *     *
Господи, опять меня сотвори,
напиши, сверши надо мной благое
или злое – я у себя внутри
и устал в бессрочном лежать покое.
 
Вот грудина моя, пограничный столб –
за него, без паспорта и без цели
я сбежал, разбился или утоп,
а всего лишь замер на самом деле.
 
Дай к душе мне рифму на весь мой век –
кроме сна, ребра и опасной бритвы –
если твой рифмуется человек
с бесконечным словом твоей молитвы.
 
 
 
*    *    *
В снежной пене, в чёрных обломках льдов,
март рожденья выйдет из берегов.
 
Он зальёт прибрежную ночь мою:
в ней, придя из жизни, в палатке сплю,
 
в ней смотрю на небо и жду воды –
пусть утробных вод разойдутся льды.
 
Только здесь пойму, для чего мне быть –
на колени встану и буду пить.
 
В белых жилках боли, на вид чиста,
без ответа мимо течёт вода.
 
Кто-то пьет её – и судьба легка,
а моя, наверное, глубока.
 
Не пойду в последнюю глубину,
закурю, палатку свою сверну...
 
В новом марте в эти края вернусь
и достану, если не убоюсь.
 
 
 
*    *    *
Живому страшно вернуться в прах,
но вечный опыт больней, чем гибель:
я знал тебя в голубых морях –
комочком нежности в первой рыбе.
 
Я бился в нервном ее узле,
а ты в хвосте возникала, ниже,
и я сквозь плоть на тебя смотрел,
потом забылся, родился, выжил...
 
В музее древностей, под стеклом,
для самых умных одни загадки,
а мы узнали наш первый дом
в простом реликтовом отпечатке.
 
Пойми, что этот блаженный брак
не в нашей власти, мы не смогли бы 
остаться в городе вместе, как
в горячем теле последней рыбы.
 
А я в каком-то ночном бреду
увидел новые наши лица
и сам к вокзалу тебя веду,
уже надеясь опять забыться.
 
 
 
*     *    *
Предзимье, ресторан «Лоза»:
в табачном облаке, как в храме,
ты плачешь, кулачком грозя,
судьбе с татарскими глазами.
 
Из круга красного встаешь,
обрывком укрываешь плечи,
охрипшая, сквозь жар и дрожь,
идешь одна – себе навстречу.
 
В аллею, в книжную любовь,
где свет фонарный, шепот, лепет,
где голубых снеговиков
твой детский Бог из смерти лепит.
 
Он долго ждет тебя одну,
но боль не сделает короче
для бедной девочки в плену
ее родной балтийской ночи.
 
Он все забыл, не виноват,
на мир глядит с улыбкой странной...
Стоит полночный снегопад
над этой сказкой ресторанной.
 
Ты в снег выходишь из нее,
и он летит из ниоткуда,
как в рану, в прошлое твое –
последней солью, горстью чуда.
 
 
 
*    *    * 
Милая, в замысле высшем о нас
тайны особенной нет:
бедный художник в других временах
твой завершает портрет.
 
Первую молодость бросил в мечтах,
сдался в начале второй,
в третьей дошел до беспамятства – так
жил он до встречи с тобой.
 
Ночью, на мостике через провал
между эпохами, он,
пьяный, увидел тебя и позвал
прямо с твоих похорон.
 
Ты искупленьем была для него:
вымучив каждый мазок,
он от судьбы отрывает живой,
пахнущий небом кусок.
 
Ты до утра умирала при мне,
чтобы другого спасти –
ты оказалась кому-то нужней
в красках, чем мне во плоти.
 
Ты умерла и открыла в другом
стывшую сгустками кровь;
я в полусвете листаю альбом
знавших тебя мастеров:
 
снова за множеством лиц узнаю
только одно - и тогда
жизни прощаю бездомность твою
страшную, как высота.
 
 
             
Человек
 
                1.
 
В море свое исторгнут,
новым китом Иона...
В чреве китовом мокнут
бабочки и знамёна.
Там догнивает лето:
кончились битвы, боги:
гипсовый глаз поэта,
лошади мертвой ноги...
 
В теплом утробном смраде
перемешались прахи –
орды, вожди, отряды
половцы и варяги,
немцы, птенцы петровы
ленинцы и чухонцы...
Лишь посмотри, и снова
в море, над морем - солнце.
 
 
                 2.
 
Сплю и помню в шквале сна снеговом
дерево с живыми, как время, листьями
и других, которые, от него
не вкусив, из счастья уходят чистыми.
 
Я в бреду, а дева, одна из них,
у постели, с травами и примочками.
Я же видел изгнанных, остальных –
шли из мифа в мир: с сыновьями, дочками.
 
Шли толпой, а рядом теперь – одна,
да и та как будто бы полупьяная...
Так бы и лежать, не всплывать со дна,
если бы не память моя упрямая.
 
 
                  3.
 
Не прикасайся к жизни, пойми хотя бы,
что не увидишь чуда, в себе опомнясь –
лучше останься в мартовской снежной хляби,
не человек еще,  а его прообраз,
 
просто пловец, который воды боится,
но не боится моря, в него ныряя:
он в глубине своей живёт очевидцем
первых времен, случайных молекул рая.
 
Скоро под ним сойдутся земные плиты,
но, уцелев под медленным их напором,
маленький твой пловец, человек забытый,
мечется и не может расстаться с морем.
 
 
 
Исход
 
                    1
 
Маленькая деспотия:
зимних улиц исподнее,
скинутое и грязное,
перед полночной казнью.
 
Всем бунтарям истории –
вечным смертникам Гойи,
стрельцам, юнцам, декабристам
здесь до конца молиться.
 
Только бы в ночь расстрельную,
висельную, нательную
не завязали глаз им,
чтобы открылись разом.
 
                     2
                                             «Потому, как виновен я...»
                                                                  А. Башлачев
 
Кто, угрюмый и одинокий,
весь нескладен и кривоног,
тонок, в мартовские уроки
шел, на лужах кроша ледок?
 
Кто теперь, в раю ледниковом,
небо чувствуя над собой,
смертный лед разбивает словом,
острым сердцем, кривой стопой?
 
Кто с пещерным пляшет медведем
в год побегов и площадей?
Мы с тобой никак не уедем
из последней судьбы своей.
 
В год отчаянья и растраты,
неизвестный от Рождества,
мы останемся виноваты,
но и жизнь не станет права.
 
                      3
 
В любые живя времена,
эпоха ли гибнет, страна –
не жди обещанья другого:
свидетель до времени спит,
последнее лето стоит
на желтых костях богослова.
 
Не станет ни стран, ни времен,
и скоро, святому вдогон,
по древнему тонкому следу,
родившийся в день Паламы,
ты выйдешь из финской зимы
навстречу нетварному свету.
 
И свет, где остался пророк,
в котором ослеп и умолк,
обратной не помня дороги,
сияет уже над тобой,
предсмертной своей белизной,
надеждой в последние сроки.
 
 
 
*     *     *
«Вскоре Вёрджил узнал правду жизни: там, где он жил,
 не было места виолончелистам...»
                    Вуди Аллен, «Take the money and run»
 
Снится мальчику дева с нежностью сладкой
в жарком взгляде, в каждом притворном вздохе,
снится просто радость времен упадка,
девочка в шоколаде, под стать эпохе.
Он взрослел в какой-то большой метели,
где по картам школьным носило страны,
но мечтал играть на виолончели,
быть счастливым или писать романы.
 
Даже Бог путей его не исправит,
Он спасает лишь претерпевших вьюгу...
Чтоб виденье не отличать от яви,
хоть убей неверную ту подругу –
только спи... Не думай, что будет после,
верь, счастливый, слову её и стону:
ты в метели этой не станешь взрослым,
не проснешься в ней под свою чакону.
 
В судный день, в спасающем жизнь концерте,
не хватило только виолончели,
но не будет здесь ни суда, ни смерти,
если к ним призвать его не успели.
 
 
 
 
*     *     *
Мы встретились в последний раз, мечта моя,
мне достается Бог, тебе – Атлантика...
Я долго жил, о будущем не думая,
на улице известного фанатика.
 
Казались прошлым времена бредовые,
но бедами уже тянуло новыми –
в окно влетали мотыльки махровые,
и втискивался клён ковчегом Ноевым.
 
И что в разлуке нам с тобой припомнится?
Ведь ничего не вышло – и остыли мы:
нервозный мальчик не дождался скромницу
с какой-то польской ласковой фамилией.
 
Давай, смеясь над страстью искалеченной,
мы ни рубля не бросим ей, ни фантика:
ты где-то в дебрях спальных стала женщиной,
а я уехал с улицы фанатика.
 
Прощай, беги от маленького деспота,
в стране снегов спасение ищи свое,
а тем, кому бежать отсюда некуда
ковчегом станет клён, а Ноем – лист его.
 
 
 
*     *    *
Кончался не вписанный в хроники год,
а школьная осень лежала во зле:
смотрели на школу детсад и завод –
кирпичный уродец и древний скелет,
чернели уступы и шли поезда 
по узкой плотине над темной рекой,
и высилась рядом речная вода,
которая долго казалась морской.
 
Тому, кто уехал оттуда давно,
однажды, под утро, в причудливом сне
приснится, что берег уходит на дно,
сдаваясь разбившей плотину волне:
он детству не должен уже ничего,
но смотрит на тонущих издалека
и верит, как в школе учили его,
что в древнее русло вернется река.
 
 
 
*     *     * 
Живу квартирантом на дальнем столичном бульваре –
безлюдном, убогом, и где-то почти на краю,
не жду откровений, но каждой на выселках твари
и каждому дереву древнее имя даю.
 
Изгнанья не будет, а я вспоминаю о воле,
о пятнышке света в кротовьих потемках – я мог
выдумывать ветер алтайский и крымское море,
камчатские сопки, канадский колючий снежок.
 
Мне, в общем, неплохо живется по скромному счету,
но мокнет, шатается, сыростью пахнет жильё,
и не в иорданскую, а в первобытную воду 
мечтает вернуться безглазое тело моё.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.