Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 24 (бумажный)» Наш некрополь» Могила тревожного сердца (часть 2)

Могила тревожного сердца (часть 2)

Образцов Иван 

МОГИЛА ТРЕВОЖНОГО СЕРДЦА (из материалов к книге) продолжение, начало в № 23

 

1941 год, начало ноября.

Худой, болезненного вида человек, некогда прозванный московским Цицероном и гремевший на всю столицу, тяжело поднимался в гору, перешагивая навозные кучи и чавкая сапогами по грязи смешанной с мокрым снегом. Это был широко известный, но, как он теперь понял, в узких кругах поэт Вадим Шершеневич.

Чем больше унылых дней проводил он здесь, в эвакуации, тем сильнее угнетала мысль, что этот небольшой сибирский городок охладит любой поэтический пыл сильнее, чем весь вместе взятый репрессивный аппарат Советской республики. Высокие горы и мрачные люди - слово поэт означало здесь что-то вроде помеси артиста, агитатора и юродивого, и, в целом, совершенно бесполезного в хозяйстве человека. Сочетание же поэт-модернист вызывало у мрачных сибиряков веселье, а то и могло пойти в народ в качестве оскорбления. «Модернист, модернист!» - дразнили друг друга возившиеся на улице дети и били по ушам. «Модернист, мать твою!» - угрюмо ругал незадачливого ученика мастер на оборонном заводе.

Ленина и Сталина здесь знали все, но совершенно бессмысленно было объяснять, кто такие Брюсов или Андрей Белый. Впервые идя выступать в один из военных госпиталей, Вадим полагал, что народ будет поражён, увидев воочию такого известного поэта, как Шершеневич. Всё оказалось совсем не так, и он, теоретик имажинизма, известный оппонент Маяковского, московский Цицерон, весь вечер рассказывал только о том, как лично был знаком с Есениным и Маяковским – только это интересовало и поражало слушателей. Другими словами, поэт Вадим Шершеневич, со всеми своими теоретическими изысканиями, стихотворениями и переводами был совершенно никому неинтересен и неизвестен.

Что касается его переводов Шекспира, Корнеля, Сарду или французских поэтов-символистов, то из-за них случались вообще нелепые казусы. Например, неделю назад, во время очередного литературного концерта в местном народном кружке сочинителей, после прочтения Вадимом своих переводов Шекспира, одна милая старушка, сидевшая в первом ряду, наивно спросила: «А вы что ж, и этого Шейкспира тоже знали?»

 Вадим объяснил, что Шекспир умер ещё в начале семнадцатого века, но по лицу бабули было ясно, что она совсем не поняла, зачем переводить того, с кем не был даже знаком.

- Гаер, - всё чаще вспоминал Вадим свой старый псевдоним: Шут гороховый…

***

Ты на Малотобольской, а может в проезде Крестьянском,

С пролетарием вьёшься, ругая суму и тюрьму.

Эта ночь повторяется, дикая и полупьяная,

И уносит тебя, без креста, в необшитом гробу…

 

По прибытии в Барнаул, Вадима Шершеневича с женой, актрисой московской оперетты, Марией Волковой, разместили проживать недалеко от бывшего Нагорного кладбища, в частном доме на улице Денисова. Хозяйка дома, Люба, оказалась по-своему доброй, но эстетически сложно переносимой, по причине всегда вьющегося вокруг неё запаха потных подмышек и грязного белья, женщиной.

Ты на Малотобольской, а может в проезде Крестьянском,
С пролетарием вьёшься…

«Господин-товарищ Шершеневич» – Любина манера обращаться к Вадиму тоже коробила, но ничего поделать с этим было невозможно. Видимо, так  она невольно выражала своё чутьё дворянских корней Шершеневича, которые у него были, как говорится, налицо. Марию Люба невзлюбила с самого начала, но это было закономерно и взаимно – уж сильно разнились их представления о том, какой должна быть приличная женщина. Потому они старались не обращаться друг к другу вообще никак, а если возникала такая необходимость, то это всегда было сухое «Люба» или «Мария Михайловна».

Ты на Малотобольской, а может в проезде Крестьянском…

В голове часто крутились строчки какого-то, то ли столичного, то ли невольно сочинённого самим Вадимом романса – в унылой и будничной суете постоянных необходимых выступлений и литературных встреч он просто не находил сил, чтобы в этом разобраться. Позже, совершенно случайно, Вадим узнал, что в Барнауле есть и Мало-Тобольская улица, и Крестьянский проезд, и списал навязчивую мелодию романса на собственный счёт.

Ты на Малотобольской, а может в проезде Крестьянском,

С пролетарием вьёшься, ругая суму и тюрьму.

Эта ночь повторяется, дикая и полупьяная,

И уносит тебя, без креста, в необшитом гробу…

 

***

Вообще, состояние какой-то неопределённой тоски не покидало Вадима уже много лет, а точнее, с того самого дня, когда его Юля, Юленька, Жюли так бессмысленно и нелепо покончила с собой, в двадцать седьмом нажав своим тонким пальчиком на курок револьвера. Ни смерть Валерия Брюсова в 24-ом, ни самоубийство Есенина в 25-ом не стали для него той точкой, с которой заканчивается жизнь – поэты не умирают, этой мыслью всегда можно было утешиться и оправдать потерю. Но то поэты, у них всегда есть шанс стать историей, мифом, потому что смерть поэта касается всех. А что делать со смертью любимого человека, что делать с личной трагедией, когда у других людей полно таких же личных трагедий, собственных концов света – ответа на этот вопрос не было.

Ветер, думал он, здесь тепло, когда нет ветра, но ветер здесь есть всегда. В этом городке можно было пойти в любую сторону – ветер всегда дул в лицо.

***

Каждый день был суетлив и нелеп, начиная с самого первого дня их приезда в город. Товарные эшелоны и эшелоны с эвакуированными людьми – всё смешалось на барнаульском вокзале в одну кричащую, гремящую, говорливую и шумную массу.

В конторе, где оформляли документы эвакуированным артистам, пришлось стоять в огромной очереди, состоящей из бородатых мужиков, женщин с баулами и чемоданами, детей и людей в шинелях. Когда подошла очередь, Вадиму пришлось три раза повторять по слогам свои фамилию и отчество, и когда в третий раз тётка с суровым взглядом записала опять неправильно «Ширшеневич Вадим Габриелевич», то он уже не стал её поправлять. Тем более, его имя вызывало подозрительную недоверчивость у любого советского товарища, с того времени, как заработала мощная агитационная машина государства. На каждом углу висели плакаты, которые призывали к бдительности, и объясняли, что иностранные шпионы, враги государства и прочие вредители могут быть везде, но особенно активно прячутся в тылу. Народ предпочитал перегнуть палку, чем недогнуть, а на этом фоне «Шершеневич Вадим Габриэлевич» звучало, как настоящий компромат, как верный признак того самого «иностранного шпиона» и «вредителя»…

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.