Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 24 (бумажный)» Поэзия» На воздух (подборка стихов)

На воздух (подборка стихов)

Тимкин Тимофей 

 ▼ НА ВОЗДУХ (подборка стихов)

 

 

Манекен

 

Ты считаешь, что ты можешь чувствовать сильно,

Ты знаешь любви и измене реальную цену,

Ты знаешь про боль, ну а все остальные –

Это не более чем манекены.

 

Но синяя чёткость повышенных герцев

Покажет страшнейший из всех поцелуй:

Знает про боль больше, чем твоё сердце,

Манекен, на замедленной плёнке целующий руль.

 

 

Монета

 

Ты мелькаешь в толпе, будто лик на монете,

Что ползёт по столу среброглавой юлой,

Во вращении споря со скоростью света.

Встанет с краю стола на ребро на постой,

 

Открутив тридцать два фуэте, и покажет

Мне на север, в отметку, где сто км/ч,

Миллиметром металла отрезав удачу

От того, что потом, в стороне, вообще.

 

Я вращаю монету в безумной охоте

На удачу, свою жизнь небрежно кроя.

Я посмел захотеть, чтоб узнать точно, кто ты.

И посмею хотеть, чтоб ты знала, кто я.

 

Всё, что было до этого – напрочь забыто,

Вся судьба поделилась на «до» и «потом».

Ты мелькнёшь полускрытая пышною свитой,

Стробоскопно накрытая белым орлом.

 

Дай, монета, совет, научи меня верить,

Мы друг друга пытаем на сгиб и излом.

Только бешено сердце колотится в сфере

Из зазубрин ребра, что размылись кольцом,

 

Параллелями туго стянув мою Землю.

Здесь моё мирозданье – блестящая мгла.

Здесь моё мирозданье, моё исчисленье:

Не числом, но числом оборотов числа.

 

Расцветает монета гадальной ромашкой,

Расцветает в прозрачный магический шар.

Этот шар не заменит мне сорванной башни,

И металл не сумеет умерить мой жар.

 

Я не знаю как быть, я пришёл за советом,

Подскажи, благородное, мне, серебро.

Я бессильно смотрю на вращенье монеты,

Той, что встанет сейчас на ребро,

 

Открутив тридцать два фуэте, и покажет

Мне на север, в отметку, где сто км/ч.

Мне ответить монета не хочет, а значит,

Я монету возьму, будто щит на плече,

 

И в толпу.

 

 

● ● ● ● ●

 

Наши стихи такие изломанные,

Потому что на них отпечатки зубов.

Мы кусаем наш мир, тщательно пережёвываем,

Раня дёсны большими осколками слов.

 

И желая себя приобщить к бесконечности,

Изгибаемся, вьёмся змеиным узлом,

По ночам мы кусаем себя за конечности:

Раз хвоста не дано, так играем с локтём.

 

Мы кусаем все груши, что нельзя есть, запретные,

На боксёрских мы точим строку-апперкот.

Это наш идеал, и мы ему преданы:

Это Данко, засунувший лампочку в рот.

 

Он идёт и сияет межзубным пунктиром,

Несмотря на то, что ему фиговато.

Нас вскормили стихами и песнями мира,

Будто сахарною стекловатой.

 

И мы мечем не бисер – алмазы,

Наши рты рифмами поисклёваны.

Стекляшки стихов мерцают, заразы,

А ты попробуй их повыплёвывай.

 

Сейчас бы замолкнуть, чтоб калёным железом

Не жёгся мой новенький стих.

Но если замолкну, то резвые фрезы

Зубов будут резать язык.

 

Как трудно глядеть в неподвижные лица,

Не выдавишь плача из плаца.

Научи меня, жизнь, идти и светиться,

Или хотя бы кусаться.

 

 

● ● ● ● ●

 

Спаси меня, спаси меня, Сапфо,

От всех суфистов и софистов,

Спаси от обжигающих софитов,

Затмив лучи прожектора собой.

 

Спаси меня, спаси меня, Сапфо,

От всех софистов и от свиста зала,

Нырну на сцену под оскал накала –

Лихой таксист ныряет так под светофор.

 

Дождь разбивается на стёклах в ленты SOS,

Я сам себе и айсберг, и Титаник,

И я нелеп, как тонущий в стакане,

Кричу тебе, Сапфо: save our souls.

 

Вот заболеть бы, слечь, читать тугие строфы,

Под одеяло черепахой – милый статус,

Забиться под подушку, точно страус,

Любовь к софе – вот лучшая из философий.

 

Но ставят нас на сцену перед фактом,

Что права нет у нас на нашу слабость,

Со скрипом добываем себе славу.

На тень сомненья на лице нет права тоже. Так-то.

 

Мы слишком яркие, чтоб быть в тени друг друга,

Нам всё равно, чего прожектор чертит,

Но тень на лицах неуместна на концерте

По аксиоме осветительной науки;

 

И перейдён рубеж, и утопающих спасенье

Отныне дело душ самих ко дну идущих.

И чья-то тень потом придёт по наши души,

А мы такие яркие, что не боимся тени.

 

Но мы боимся яркости всемирной.

Давай затмим её. Мы обнуляем.

Спаси меня, Сапфо, я умоляю,

От суффиксов, сефир, секир, сапфиров.

 

Спаси меня от тех, кто жжёт и гложет,

Спаси меня от жизни в гриме, в креме.

Я уступаю тебе сцену. Твоё время.

Когда-нибудь тебя спасу я тоже.

 

 

На воздух

 

Мы взлетаем на воздух. Рады ли?

Здесь так остро, но круче, чем тупо.

Вариометр ври: мы не падаем,

Ну а штопор, он лучше, чем ступор.

 

Выкрик – росчерк последний в эфире, и

В пелене уже не увидеть,

Чёрный ворон там или валькирия,

Или чей-то чужой истребитель.

 

Мы мечтали летать. Глупо разве?

Наш удел – покуситься на небыль.

В этом мире всё падает наземь,

Единицы лишь падают в небо.

 

Мы очищены облачной ватою,

Чистотой мы дышали и плыли.

В нимбе солнца пылают распятые

На кресте фюзеляжа и крыльев.

 

Выживали мечтой о пространствах чужих,

Мы достигли небес. Смолкни, радио.

Небо хлещет в пробоины, бьёт нас под дых.

Мы взлетаем на воздух. Рады ли?

 

 

Инженер Шурик (Посвящение собственному никнейму)

 

Инженер Тимофеев меняет профессию,

Даже имя меняет, чертяка пролазливый,

Зал смеётся над ним, кинозалу всё весело,

А ему не до смеха, ему не до праздника.

 

Он стоит за спиной настоящего времени,

Его взгляд над плечом разгорелся t-вектором,

Он глядит на экраны своим неумеренным

Ярким взглядом в свои роговые прожекторы.

 

Он глядит через плёнки цветные квадратики

Через время Ивана, Уэллса, Булгакова.

Он глядит невозможно легко и внимательно

В этот будущий мир. С полотна одинаково

 

Удивлённо и чисто глядит в наше прошлое,

В наше третьего дня или даже четвёртого.

В центре времени, ставшим зала окошками,

Он встречает глаза своего перевёртыша.

 

Он, в себе замыкающий слабое-сильное,

Он, в себе замыкающий горькое-сладкое,

Он стоит в тишине грандиозным светильником,

Что художником собран из двух тысяч слайдиков,

 

Рассекающий стены в две тысячи секторов,

Разрубающий стены на мелкие рубрики.

И жонглируют временем эти прожекторы,

Лиц узором играя, как кубиком Рубика.

 

Он играет с историей, яркий, безбашенный,

Разрушая квартиры бетонные челюсти,

Он расплёл кубик Рубика клеткой рубашечной,

Чтобы сделать заплатку своей чёрнобелости.

 

Он слетает с катушки, по кругу он мечется,

Ведь история – это спираль очень длинная.

Его путь – на другом из концов бесконечности

Тихо в ноль возвратиться синхронной бобиною.

 

Почему он – эмблема моим вдохновениям?

Я ответить и сам-то способен уж вряд ли-то.

Я люблю этот образ нелепого гения.

Я, конечно, нелепый скорей, чем талантливый.

 

 

Я тебе не пишу

 

Партитуру открыв телеграфным ключом,

Птицы сели аккордами на провода,

Натянув тире строчки «Откуда – куда»

На столбы над землёй золочёным лучом.

 

Я пишу по ночам шедевральную муть,

Я придумал себе две наивные драмы,

Но поэмы писать проще, чем телеграммы,

Если есть, что сказать, нет – что упомянуть.

 

Мы умеем с тобой говорить ни о чём,

И молчать о всём сразу умеем, но право,

Как бы сделать нам это всё по телеграфу,

Если хлещут слова телеграфным ключом.

 

Недосказанность – наша стихия, но смыл

Нас поток тишины, капнул больно морозом.

Как теперь намекать, если некий Сэм Морзе

Догадался давать многоточиям смысл?

 

Как теперь помолчать? Наши милые тайны

Приучили важнейшее, то, что основа,

Выражать не в словах, но в отсутствии слова.

Как читать между строк, если строки считают?

 

Я тебе не пишу. Не отсутствие денег

Онемляет меня, не какие-то цели.

Просто я так хотел знать словам своим цену,

Но зачем телеграф на слова клеит ценник?

 

Счёт открыт, карты ждут, предложение в силе.

Что тебе заплести в ограниченность строчек?

Я бы мог рассказать, что приснилось мне ночью,

Но связист не пропустит такое по стилю.

 

Наша драма смешна до последнего акта,

Я не буду писать про дела и работу.

Я бы мог написать: снег растаял в субботу,

Но связист не поймёт ценность этого факта.

 

Я бы мог написать: всё нормально, всё ладно,

Только сам я не верю в суть этого вздора.

Я боюсь сильно дёргать за нить разговора,

Потому что мне страшно рвать нить Ариадны.

 

Я создам тонкий бред и отдам тебе в руки,

Чтоб ты знала, что я ещё жизни заметен.

У меня к тебе слов – больше, чем их на свете,

Только нужных средь них у меня нет ни буквы.

 

Партитуру на такты нарезав столбами,

Птицы-точки собою тире окропили.

Я тебе напишу, непременно, без «или».

Пусть царапают птицы все строчки когтями.

                                                                            

 

Обратный отсчёт

 

Минус три. Эта слабость в глазах

Не мешает усилить свою точку зрения

Линзой прицела. Трясёт мушку страх,

Стрелки, забитые до посинения.

 

Минус два. Слишком зябко в плаще.

Выстрел с веток деревьев стряхнёт капли блюза.

Справедливость уйдёт, на прощание бросив: «Зачем?»,

Рыхлый снег заалеет окровленным сколом арбуза.

 

Криминальная тема в стихах так чужда и пошла,

Как винтовка в гитарном чехле, только б-блин,

Как молчать? Боевая пружина пошла,

И свинцовый паук сплёл в стекле свою сеть. Выстрел. Минус один.

 

Два курка, секунданты-секунды. Дуэль скоростей.

Всё случилось, и что нам осталось для веры?

Можно верить, что первый был прав, но скорей

Ты поверишь, что прав всегда тот, кто был первый.

 

Кровью кровь не закрасить. Не вычистить нравы.

Добро с кулаками собьёт свои пальцы, его сточит боль.

И винтовка истцу не подарит презумпцию правды.

Справедливость ушла. Числа кончились. Ноль.

 

 

Время

 

Шум в ушах – это мощное стерео.

 

Скоро ль мне

Дадут подышать полной грудью?

 

Я уже неподвижен, как дерево,

Скованный

Годовыми кольцами будней.

 

Эти кольца, впитавшие числа и даты,

Нанизавшие циферки из циферблата,

Крутятся под потолком

Комичным венком

Из звёздочек.

 

Всё за чек

Отдáл, если б время могли продавать,

Как в кабинках межгорода: «Ваш телефон.

Сколько? Минуту? Час? Двадцать пять?»

Нет – я хочу безлимитный талон.

 

Наше время так одноразово,

А мне некогда даже опаздывать.

 

Впереди не мелькает the end,

Но каждое «некогда» в некий момент

Превратится уже в «никогда».

 

Если время течёт как вода,

Моя жизнь – лабиринты из прорванных труб.

 

Но пока я не труп.

 

Если в сутках часов столько, сколько тональностей,

Я хочу играть мимо нот.

Суток в неделе – по нотам. Пожалуйста,

Дайте фальшивый аккорд.

 

Таймер – соперник в любом виде спорта,

Но бегун вряд ли крикнет: «Мгновение, стой!»

 

При таких повторениях скорость

Становится частотой.

 

А я тоже бегун, бегун за свободой,

Воздух сжимается, хлещет упруго.

 

Метроном, проломив ограниченность хода,

Превратился в часы, зашёлся по кругу

И рад этой новой, волшебной свободе,

Не зная, что путь стал ещё безысходней.

 

Время идёт во сне, под наркозом,

Даже на фото некуда деться:

Видишь, висит душа паровоза

Облаком птиц, взметнувшихся с рельсов.

 

Мне не сбежать, сил слишком мало,

Мне не сойти с полосы.

Но когда ты приходишь ко мне, то сначала

Я убираю часы.

 

 

Выход свидетельницы

 

Из зала суда, мимо мёртвых архивов,

Где пыльный налёт засахарил гадость.

Падать по лестнице. В холл торопливо,

Туда, где уже больше некуда падать.

 

В тучу плащей цвета мусорной мыши

Выпасть на улицу, папкой прикрыться.

Под ливень из взглядов, под молнии вспышек,

Упасть в фотографии первой страницы.

 

В толпы площадной стометровую вечность.

Сквозь гром этих мощных и мокрых вопросов

Стремительно выплыть себе же навстречу

Из чёрного лака на дверце «Роллс-Ройса».

 

Но даже когда город сможет размыться,

Летят вслед за жирным бензиновым рыком

Слухи и сплетни большой хищной птицей

Из бледных и мятых газетных обрывков.

 

Сбежать, уезжать в никуда и в куда-то,

Неважно куда, но как можно скорее.

Сбежать из дворца, где шуты – адвокаты,

А судьи – всего чьих-то пяток лакеи.

 

От мира, где норма – публичность алькова,

Где жизнь мнут руками, а взглядами – юбку,

Где «поступок» уже много лет только слово,

Но каждое слово уже род поступка.

 

Где сложный расчёт проскользнёт в каждой фразе

Наедине или перед народом

С трибуны; где стала политика страстью,

А страсть – небольшим политическим ходом.

 

Где нельзя убежать из сетей паутины,

Потому что тебя уже сделали нитью;

Где свидетель позорнее, чем подсудимый,

Потому что есть вещи, что лучше не видеть.

 

Как хотелось тепла нахвататься в объятьях,

Прижимать к груди нежность, тонуть в ней, как в море,

Брать охапки любви – но пришли вытрясать их

Люди в форме с бумажкой. И смотрят, и смотрят!

 

Да и это ещё и не всё испытанье,

Вот уйдут портупеями сбитые туго –

И с обыском стыд бродит в воспоминаньях,

Душа с телом дрожат в отвращеньи друг к другу.

 

Выгнать шофёра в дорожные тени,

Самой сесть за руль, разогнаться, размыться,

Чтобы дворники чистили взор от видений,

Чтоб гудки позади не давали забыться.

 

Руль спасательным кругом сжимать, на педали

Давить, уезжать в никуда или в где-то,

Там, где тебя ещё не предавали.

Да хотя бы и в ад – там не носят газеты.

 

Сбежать, уезжать, отыскать свою сказку,

Через дождь на стекле и колючие слёзы.

Там тепло без притворства и добрая ласка.

На крутом повороте. В бок бензовоза.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.