Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 98 (март 2014)» Гвоздь номера» Сбор трюфелей накануне конца света (главы из романа)

Сбор трюфелей накануне конца света (главы из романа)

Токмаков Владимир 

СБОР ТРЮФЕЛЕЙ НАКАНУНЕ КОНЦА СВЕТА

(главы из романа)

 

«Этого не было. Но если не  было, то именно   так».

                                                                                              А. С. Пушкин.

 

«Тут перила кончаются», - сверху долетел его голос.

                                                                                              Г. Шульпяков, «Музей имени Данте».

 

1.

На разрытую могилу наткнулся местный бомж.

Бомжа звали Боря, и Гора, где находился городской парк, была его территорией. Боря знал её как свои восемь пальцев на руках и шесть на ногах. Остальные он отморозил по пьяни в лютые январские морозы. Наверняка их можно было спасти, но с Борей, как с бродягой, церемониться не стали. Так для своих он стал Беспалым.  

В Нагорном парке Боря каждое утро собирал бутылки и банки из-под пива. Банки ставил на асфальт и  ударом ноги превращал в алюминиевую «лепёшку». «Лепёшки» сдавал внизу, в пункте приёма цветного металла.

И в это жаркое, почти летнее утро Боря тоже, как обычно, обходил свои владения. Иногда Боре везло, и он находил полупустые полтарашки с дешёвым пивом. Тут главное было не ошибиться – некоторые шутники заполняли эту тару мочой.

Боря заметил, что асфальт на центральной дорожке сильно раскурочен. Кто-то ночью вырыл здесь яму. Тут же, на земле валялись обломки трухлявых досок.

Оглядываясь по сторонам, Боря подошёл поближе.

На дне ямы он увидел разбитый гроб и останки человека, покрытые истлевшими клочьями мундира. На черепе покойника была чёрная наглазная повязка. Заметив её,  Боря подался вперёд, и глинистая земля тут же посыпалась и зашуршала по сгнившим доскам. Ему на миг показалось, что из могилы кто-то пристально смотрит. Бомж охнул и, еле удержав равновесие, отскочил назад.

Через несколько минут Боря уже бежал на Старый базар.

На рынке у Бори имелся приятель, скупщик золота, коронок и ворованных мобильников Андрюха по кличке Гундосый. Ему-то бомж и рассказал о разрытой в Нагорном парке старой могиле. Рассказал и исчез от греха подальше в пёстрой базарной толпе.

Гундосый, выслушав Борю, сделал два звонка: другу детства из газеты «Алтайский комсомолец» Юрке Павлову – и майору Широкову, с которым познакомился по роду своих полукриминальных занятий.

Когда майор Широков – грузный, седой, с крупными чертами лица и усами подковой – мучась одышкой, преодолел все триста тридцать три ступеньки  знаменитой «Лестницы на небеса», то обнаружил возле разрытой могилы  толпу местных журналистов. Фотографы деловито щёлкали цифровыми камерами, а репортеры  расспрашивали Андрюху Гундосого.

Широков сплюнул и незаметно погрозил Гундосому кулаком. Тот только развёл руками, мол, а я-то здесь причём?

- Товарищи представители прессы, - по заученному начал Широков, - попрошу освободить место преступления.

Оперативники кое-как оттеснили репортёров, и криминалисты смогли, наконец, приступить к своей рутинной работе.

 

2.

 Майор Широков был человеком старой, а точнее, советской, закалки. Он не любил общаться с прессой, видя в газетчиках только банальных охотников за скандалами. «А на настоящие человеческие трагедии им наплевать», - в сердцах закончил мысль майор, раздал «ценные указания» и вернулся в управу.

Дело, несмотря на свою оригинальность, было плёвым и не стоило выеденного яйца. «Вандализм, осквернение могилы, в общем, хулиганство чистой воды, - вяло размышлял Широков, без аппетита хлебая окрошку в душной столовой ГУВД. - Как раз для любителей провинциальных сенсаций».

- А чья это могила-то удалось установить? – спросил майор Широков, зайдя в конце рабочего дня к оперативникам.

- К сожалению, нет, товарищ майор, есть только общая справка по кладбищу, – доложил лейтенант Подольский, он совсем недавно пришел работать в отдел. – Вот, ознакомьтесь.

Майор вздохнул, взял бумаги и, опершись на письменный стол, начал читать вслух:

 - «…Почти сразу после основания Барнаула горнозаводчиком Акинфием Демидовым, в 1741 году, на территории, где позднее расположился Нагорный парк, планировалось возведение крепости с деревянным кремлём, которая должна была защитить Барнаульский сереброплавильный завод.

Однако этот проект не был осуществлён по финансовым причинам, а также из-за отсутствия реальной внешней угрозы…»

– Из путеводителя, что ли? – недовольно поднял он глаза от бумаги.

- Не совсем… - замялся Подольский.

– Ну так читай, – майор протянул ему бумагу.

-«…Вместо крепости 4 октября 1772 года решили открыть в этом месте Нагорное кладбище. В 1774-м бывший ученик И. И. Ползунова Иван Черницын составил план храма Иоанна Предтечи, который и построили на территории Нагорного кладбища. За полтора века здесь были похоронены многие известные горожане, учёные, общественные деятели. Купцы, исследователи Алтая. 1 декабря 1931 года кладбище закрыли, а в апреле 1940-го на его месте разбили Нагорный парк культуры и отдыха. В 1954-м крайком КПСС и крайисполком постановили занять площадку парка для организации сельскохозяйственной выставки – ВДНХ. 23 октября 1956-го первая краевая сельскохозяйственная выставка открылась для посетителей. В 1992-м, в разгар экономического кризиса, выставка закрылась, а последующая череда пожаров уничтожила почти все павильоны и строения. Обрушение берега Оби почти на 50 метров привело к исчезновению искусственного водоёма…»

- Это всё? -  спросил Широков, больше для очищения совести, чем для дела. 

- Пока да. Карта кладбища и кладбищенские книги после революции пропали, - лейтенант Подольский не знал, что ещё сказать своему начальнику. - Мы интересовались в краевом архиве – ничего не осталось. Конечно, Широков, как и любой взрослый житель Барнаула и без этой справки знал, что до революции на месте теперь уже бывшего ВДНХ находилось старинное кладбище. «…Но сейчас установить, кому принадлежала оскверненная могила, не представляется возможным…» Закончив писать рапорт, майор ещё немного посидел в кабинете. Ему хотелось и не хотелось домой.  

В последнее время он уставал, как говорится, от самой жизни: по возрасту майору уже давно пора было на пенсию. Но он всё тянул, откладывал, старался не думать. Не хотелось становиться никем. Пожилым, всеми забытым и медленно спивающимся майором полиции в отставке, живущим с опостылевшей, и, как ему казалось, в одночасье растолстевшей и поглупевшей женой, в двухкомнатной хрущёвке, на краю забытого богом провинциального города.

 

3.

О том, что разрытая могила принадлежала бригадному генералу Андреасу Бэру, первому начальнику Канцелярии Колывано-Воскресенского горного округа, журналистам рассказал известный ученый-историк, профессор, академик Сибирского отделения РАН Сигизмунд Иодковский.

Несмотря на свой достаточно пожилой возраст, академик всегда был бодр, полон сил и просто фонтанировал различными идеями, гипотезами и  предположениями. Чем очень нравился журналистам и юным студенткам.

– На то, что останки принадлежат Бэру, указывает мундир генерал-майора, – сказал он. – Но главное, чёрная наглазная повязка. Доподлинно известно, что в турецкую компанию он лишился глаза. Ходили слухи, что в глазнице Бэр прячет огромный «Алмаз Раджи», некогда пропавший из императорского хранилища. Вроде как об этой тайне прознала его любовница, фрейлина, графиня Воронцова. Она видела, как генерал снимал перед тем, как возлечь с ней, наглазную повязку.

 Иодковский торжественно вскинул голову.

– Но главная интрига этой истории заключалась в том, что местонахождение могилы оставалось неизвестным. Как вы знаете, кладбище в советские годы снесли, даже надгробного памятника не сохранилось. Печатные или рукописные источники тоже исчезли. Так кто же тогда и откуда мог узнать о могиле? И что в ней искали? Демидовское золото? Сказочный «Алмаз Раджи»? Или…

Он сделал театральную паузу, журналисты замерли.

– …Или его дневники? – он обвел всех взглядом.

Журналисты бросились спрашивать о дневниках Бэра, но Иодковский отвечал уклончиво – дескать, они больше касались духовных, нежели материальных сокровищ.

На этом пресс-конференция закончилась.

Слухи и сплетни о могиле вскоре утихли бы сами собой, если бы не одно обстоятельство. А именно тот факт, что через несколько дней Иодковский был найден мертвым в собственной квартире. 

Эксцентричный академик был заметной в городе общественной фигурой, лауреат нескольких национальных премий, член множества комиссий, жюри и советов, поэтому его смерть потрясла всех, и породила множество слухов.

 

Об убийстве учёного майору Широкову подробно рассказал всё тот же лейтенант Подольский.

– Характер смертельного ранения академика говорит о том, что   Иодковского проткнули узким клинком, возможно, шпагой, – доложил он.

– Шпагой? – удивился Широков. – Как на дуэли?

Лейтенант пожал плечами:

– Его убили за письменным столом,  прямо в кресле. Никаких следов борьбы, только колотая рана.

– А вещи?

– Из квартиры ничего не пропало.

Широков положил руку себе на затылок.

Погода менялась, у него болела голова.

Хотелось спуститься в столовую и взять кофе, чтобы запить таблетку.

– Ещё выяснилось, что у академика… отсутствует средний палец на правой руке, –  сказал, вздохнув, молодой лейтенант, сам сбитый с толку странным убийством.  – По словам коллеги академика, на том пальце у него был старинный перстень. Что-то типа золотой печатки, фамильная. 

Лейтенант замолчал, как бы обдумывая, говорить ещё что-то или нет.

– И? – майор почувствовал это его настроение.

Лейтенант достал бумаги и положил перед майором:

– Это мы нашли у него на столе. Карта захоронений Нагорного кладбища. Он её сумел восстановить, поэтому…

– Что? – раздраженно переспросил Широков.

–… коллеги по университету считают, что его могли убить из-за карты.

– Из-за чего?! – разозлился вдруг майор, морщась от головной боли, - из-за того, что академик захотел нарисовать какую-то карту? За это не убивают – даже в наши безумные времена!

«Всё бы ничего, если бы не эти его дурацкие усы подковой», - думал, выходя из кабинета, огорчённый лейтенант Подольский.

Однако местные газеты и в самом деле увязали смерть известного учёного с происшествием на Нагорном кладбище. С разрытой могилой и с теми комментариями, которые он щедро раздавал прессе.

Но главный и последний удар, вынудивший майора Широкова всё-таки подать рапорт, был получен на следующий день в пятницу.

В тот день, с самого утра майора одолевали мрачные мысли. Он проснулся чуть свет, потом сильно обжёгся на кухне чайником, и в завершении поругался с женой.

– Опять убийство, товарищ майор, – доложили ему с порога. – И вас ждёт начальник управления генерал Рачинский.

 «Всё,  - тоскливо подумал Широков, - приплыли».

 

4.                                           

Убитым оказался краевед Петр Ложкин. Как и академик, он жил одиноко, и так же,  как тот, был убит клинком в сердце – за столом своего кабинета.

Все в городе знали, что  Иодковский и Ложкин близко дружили и даже занимались общими темами. Например, последнее, что опубликовал накануне гибели краевед, была статья: «Какие тайны хранит Нагорное кладбище?»

В статье Ложкин выдвинул несколько версий. С его слов выходило, что генерал Бэр был не просто масоном, а Мастером Всесибирской масонской ложи «Великого Востока». Хитроумная схема, позволяющая скрывать часть добываемого на Алтае золота,  была придумана им, чтобы направить вырученные средства на благо «грядущего Царства Свободы, Равенства и Братства».

В своей статье учёный уверял, что среди горных инженеров XVIII века, традиционно было много масонов. Молодые офицеры с голландскими, немецкими, шведскими и английскими фамилиями завезли эту «заразу» из Европы. А наш Петербургский горный институт считался одним из центров «вольных каменщиков».

Засушливым летом 1793 года бригадир Бэр, находясь в Барнауле, неожиданно умирает от оспы. «Его смерть застала местных «вольных каменщиков», соратников и братьев по тайному ордену из числа горных инженеров, врасплох, - пишет в своей статье краевед. - Члены сибирской масонской ложи, видимо, не зная как поступить и что делать дальше, спрятали так называемый «дневник Бэра», в его могиле, справедливо рассудив, что, до поры до времени, это лучшее и самое безопасное  место».

«Вообще, по правилам, - заканчивает он свою статью, - все тайны масонства передавались только изустно: никакие записи не велись. Какие обстоятельства заставили бригадира Бэра нарушить это табу, мы никогда не узнаем. Видимо, на то были веские причины. Возможно, Бэр не хотел уносить в могилу важную информацию, поэтому и рискнул зашифровать её в дневниках...»

 

Академика Иодковского и краеведа Ложкина в городе уважали. Неудивительно, что после двойного убийства в Барнауле поднялся невероятный шум. А вскоре информация о таинственных смертях попала и в федеральные новости. «Ритуальные убийства в Барнауле», «Тайные общества окопались в глубокой провинции», «Кладбищенские убийцы мстят ученым» - замелькали заголовки.

Когда дело дошло до Москвы, карьера исполняющего обязанности начальника краевого ГУВД  генерала Рачинского повисла на волоске. Такой скандал, и на всю страну.

Нужно было срочно что-то делать, но что? Никаких результатов расследования пока не было.

– Но хоть какие-то версии есть? – спрашивал он Широкова у себя в кабинете. – Кто мог их убить?

В ответ майор ещё ниже опустил голову. Его заявление об отставке уже лежало в папке для приказов на генеральском столе.

– Ищем, товарищ генерал, – ответил он. – Ищем, но пока никаких зацепок. Убийца действует крайне осторожно – ни отпечатков пальцев, ни свидетелей. Орудие убийства, мотив – тоже пока ничего. Мы мобилизовали все ресурсы… Люди работают круглосуточно, товарищ генерал, но…

Широков посмотрел в глаза генералу.

– Что «но»?

– Тут нужен человек с неожиданным мышлением. А у нас в управе таких, сами понимаете…

Майор сказал правду, как говорят её только те, кто действительно собрался на заслуженный отдых.

5.

«Свою работу, чёрт! нужно ненавидеть… Лю-бу-ю! Работа противна природе человека, -  я опаздывал на планёрку и прыгал в одном носке по захламлённой квартире, - да-да! Это насилие над волей, телом и духом. Это насилие вызывает каждодневный стресс, который приводит к возникновению раковых клеток!»

Я дипломированный журналист. Приехал в Москву двадцать лет назад, чтобы посвятить себя любимой профессии. Где я только не поработал за эти годы! На окружном ТВ, в газетах, на радио, в тонких развлекательных журналах и на недолговечных интернет-сайтах. Даже в рекламном агентстве. Однако всё это были газеты и журнальчики второго-третьего ряда. Из тех, что продают на вокзалах и в электричках.

- Если к сорока годам у тебя в Москве нет ни квартиры, ни высокооплачиваемой работы – ты неудачник, и тебе в столице нечего делать,- как-то сказал мне мой приятель, тоже из приезжих, - ты исчерпал свои шансы, дальше будет только хуже.

Он был старше меня, давно уже жил в мегаполисе, хлебнул здешнего счастья, и знал, что говорил. Но тогда я лишь посмеялся над его словами, а сейчас понял, как он был прав.

Двадцать лет назад я мечтал стать великим, принципиальным и честным журналистом. Как Юрий  Щекочихин (небось, не помните уже такого?)  - и рванул для этого в Москву.

Газетчики были настоящими героями нашего времени. Они вели бои на передовой «перестройки», погибали, с кличем: «Больше демократии! Больше гласности!» Я верил, что буду отстаивать правду до конца, своим пером защищать слабых от беззакония, и очень скоро мы станем жить в свободном, справедливом и процветающем государстве.

Двадцать лет! Двадцать долбанных лет в столице – это же целая жизнь. И всё – коту под хвост.

Ну а теперь хотел только одного: как следует заработать и свалить. В Чехию или Испанию, или ещё в какое место, где можно по-человечески жить. Да куда угодно – лишь бы не оставаться в этом грязном, жестоком и неуютном городе!

 

И вот теперь, бегу по переходу метро, в сбившемся галстуке и мокрой от пота рубашке, и понимаю, что безнадёжно опаздываю на планёрку. А по понедельникам её проводит – наш главный.

Я раскраснелся, хватаю ртом воздух, глаза мои вытаращены, от меня шарахаются прохожие. Но я знаю: опоздать на пять минут значит попасть в «чёрный список», опоздать на десять – получить выговор с занесением в личное дело, опоздать на пятнадцать – подписать заявление по собственному желанию.

Я опаздывал на двадцать минут.

Но хуже было вообще не прийти – за это любого из нас, наверное, вычеркнули бы из списка живых.

«Семь смертных грехов, - бормочу сквозь зубы, запыхавшись и подбадривая себя, - коммуникабельность, активность, желание работать в команде, целеустремлённость, быстрообучаемость, исполнительность, стрессоустойчивость».

Чёртовы биороботы! Рабы «Майкрософта»! Одноразовая цивилизация!- выкрикивал я, но только про себя.

- А как же «в начале было Слово»? – вытирая платком пот, иронизировал я с коллегами, поднимаясь на лифте на свой этаж.

- В начале, может, и было Слово, но потом пришёл доллар – и всё изменилось, - хлопнул меня по плечу молодой начальник отдела, - тебя срочно ищет директор.

Я зашёл в туалет, закрылся в кабинке и дрожащей рукой достал металлическую фляжку.

Свой возраст я почувствовал, когда после принятия даже небольшой дозы алкоголя моя физиономия становилась красной, как помидор. Чтобы на работе не заметили, я решил выпивать каждый день.

Не скажу, что это алкоголизм, но без дозы спиртного день прожить было значительно труднее. Я становился очень раздражительным. Потому что ни о чём, кроме рюмки, думать уже не мог. Какая уж тут работа.

Первый небольшой глоток. Потом сразу – второй и третий.

Всё течёт, всё изменяется. И мы – течём, плывём, протекаем…

Изменяемся – до неузнаваемости.

 

6.

После планёрки (на которую я так безбожно опоздал) директор телеканала «Инфо-ТВ» сообщил, что моя программа закрывается.

Я знал, что рано или поздно меня уволят – не век же моей развлекательной и безмозглой программе выходить в телеэфир пафосного столичного телеканала. Программы, как люди: рождаются, стареют и умирают – ну, или их пристреливает кто-нибудь из генеральных спонсоров.

Но хотелось растянуть этот период относительного спокойствия как можно дольше.

Однако, похоже, не получилось.

- Что, рейтинги упали ниже уровня городской канализации? – пытался шутить я.

- Почти, - серьёзно ответил он. – И вообще, Тарас Владимирович – неужели вам не хочется уйти победителем?

- Нет, - ответил я.

И это была истинная правда.

Но я уже понял, что мне ничего не светит. В глазах молодого и успешного управленца я – старое больное животное. Никакого сострадания, разве что любопытство: буду ли я бороться  или уйду без боя?

- От работы кони дохнут, - я криво усмехнулся и встал.

- Это старые кони дохнут, уважаемый Тарас Владимирович, - бросил мне в спину директор. – А молодые, наоборот, только крепче становятся.

 

«Да, я старый пень, но пни ведь тоже нужны, - пытался я себя подбодрить, собирая вещи в большую коробку, - на пень можно присесть отдохнуть, предаться философским размышлениям. А эта ваша зеленая поросль – какой в ней прок? Ни тени не даёт в жаркий день, ни живительной прохлады, только дорогу загораживает - пробираться сквозь заросли трудно».

 

Сдав удостоверение и попрощавшись с пожилым охранником, хорошим дядькой из отставных военных – с ним мы иногда по утрам обменивались шутками – я вышел на оживлённый проспект.

Моя карьера на центральном телевидении закончилась.

 

7.

Утром за окном стояла пасмурная тихая погода. Солнце едва просвечивало через обёрточную бумагу неба.

Я проснулся, но вставать не хотелось. Лёжа на чужом диване в съёмной однокомнатной квартире, философствовал с закрытыми глазами.

«Если ты ничего не хочешь менять в жизни, значит, тебе надо менять что-то в себе».

«В себе – а не вокруг».

Я переворачивался на другой бок.

«На что я трачу бесценное время, отведённое мне? Тем ли, чем хотел, занимаюсь? Нет, чёрт возьми, не на то. Не тем».

Я ложился на спину.

«Когда Будду спросили, есть ли Бог, он ответил: «Есть». Это было утром. Днем на тот же вопрос Будда сказал: «Нет», а вечером промолчал».

И снова переворачивался на бок.

«А для многих, чтобы обрести смысл жизни достаточно, например, улучшить свой личный ряд автомобилей. Типа, вот когда я закончил вуз и устроился на работу, то купил себе подержанные «Жигули» - и это было круто! Потом я открыл свой маленький бизнес, поднапрягся и купил в 1990-х старенький «Мерседес». Но моей целью был «Бентли», старик! И прикинь! Я сделал себе такой подарок на 50-летие. Понимаешь, старик! Эта машина - мой символ успеха, разве это не круто?..»

Я вышел на балкон и закурил.

Через пять лет он умер от рака, а его «Бентли» разбил в хлам старший сын - обалдуй и бездельник. Несколько лет назад я посетил то далекое подмосковное кладбище. Могилу я так и не нашёл, видимо, заросла травой, а памятник упал или его разбили хулиганы. Этот человек оказался никому не нужен, его забыли даже родные. Но «Бентли»! Чёрт… «Бентли» был предметом его гордости, для этого он, выходит, и прожил свою единственную и неповторимую жизнь.

Захотелось напиться.

Но я сдерживал себя,  понимая, что ещё немного – и вообще не смогу себя остановить. Как сказал Джон Траволта  в «Лихорадке субботнего дня», есть способы покончить с собой, не убивая себя.

 

8.

И снился мне сон…

«Как-то Лао-Цзы путешествовал с учениками (среди которых был и я, в смешном китайском одеянии). Мы пришли в ленточный бор. Лесорубы в спецовках, брезентовых рукавицах, резиновых сапогах и ярко оранжевых касках бензопилами валили деревья. Почти весь лес был уже спилен, за исключением одного огромного дерева. Лао-Цзы попросил узнать, почему это дерево не спилили. Мы робко спросили лесорубов, те ответили:

- Это дерево совершенно бесполезно. У него нет ни одной прямой ветки и так много сучьев, что оно не пригодно для изготовления мебели. Его дым вреден для глаз, поэтому на дрова его тоже не пустить. От этого дерева нет никакой пользы.

Мы пересказали слова дровосеков Лао-Цзы, тот засмеялся и сказал:

- Будьте, как это дерево. Если вы полезны – вас срубят, вы станете мебелью в чьём-нибудь доме. Будьте, как это дерево, абсолютно бесполезны, и тогда вы вырастите в могучее дерево, и тысячи людей найдут тень под вашими ветвями.

А затем пояснил нам, глядя почему-то именно на меня:

- Будьте последними. Не пытайтесь доказать свою значимость. Вращайтесь в этом мире незаметно, чтобы наслаждаться, а не быть полезной вещью. Жизнь – это поэзия, а не товар на рынке.

Я не говорю, что вы не должны делать ничего полезного. Делайте полезные вещи, но помните, что настоящий опыт и величайший экстаз приходят от бесполезного. Через поэзию, любовь, медитацию.

Если вы способны делать то, что нельзя свести к товару, то величайшая радость наполнит ваше сердце. Будьте собой и делайте своё дело. Вы здесь не для того, чтобы вас продавали…»

И тут я проснулся.

А потом ещё раз проснулся.

И наконец, понял, что я всё ещё крепко сплю.

 

А странные китайские одеяния я обнаружил утром в ванной – в корзине для грязного белья.

 

 

9.

По семейной легенде, мой прапрапрадед был придворным шутом у Бориса Годунова.

Боярский царь дал ему вольную в 1605 году, тогда мой предок и взял себе хозяйскую фамилию. Только писать ее стал через «а» - не Годунов, а Гадунов.

Кирша Гадунов – царский шут.

«Это не я - при царе, это царь – при мне!» - эти слова занесены в Московскую летопись 1603 года. 

После смерти «боярского царя», когда начались гонения на его соратников, наш предок исправил фамилию на «Адунов» – от греха подальше.

Был мой прапрадед, по описанию хроник тех времён, невысок ростом, кривоног, конопат, курнос, уши торчком, а глаза раскосые.

Короче внешность образцового шута.

Всегда оставался он острым на язык. Не боялся сказать царю правду в глаза, и, как говорят летописцы, не раз спасал чьи-то жизни от расправы своими «дурацкими» речами.

Потому он и попал в исторические хроники, и запомнился современникам.

А царь, перед своей кончиною, пожаловал ему золота – полный шутовской колпак.

Говорят также, у Пушкина в черновиках «Бориса Годунова» есть сцена разговора царя с шутом Киршей, но в окончательную редакцию трагедии эта сцена, к сожалению, не вошла.

В хрониках тех лет писали, что 13 апреля 1605 года Борис Годунов казался весёлым и здоровым, много и с аппетитом ел. Потом, взяв кувшин вина, вместе со своим любимым шутом Киршей, поднялся на башню Кремля, с которой любил смотреть на Москву. Но вскоре сошёл оттуда, сказав, что чувствует дурноту.

Позвали лекаря, но царю стало хуже: из ушей и носа пошла кровь. Царь лишился чувств и вскоре умер.

Получив вольную и царское золото, Кирша женился осенью 1606 года на красивой дворовой девке Матрёне, семнадцати лет отроду. Ему самому шёл уже пятый десяток, но «маленькая собачка до смерти щенок».

Народилось у них с Матрёной семеро детей – все в Матрёну высокие да крепкие, и в Киршу умные да на язык ловкие.

Читал я, правда, что были подозрения, будто царя Бориса отравили... И среди отравителей называли и моего предка, шута Киршу – мол, он был одним из последних, кто видел царя в тот роковой апрельский день...

Однако, всё это не более чем домыслы – насколько я знаю, в нашем роду бунтарей и цареубийц никогда не было. Ёрничать у подножия трона это одно, а взять в руки вместо погремушек настоящий кинжал – это другое. Думаю, во мне живёт этот шутовской дух, заставляя, время от времени, выкидывать разные фокусы. Только, похоже, я оказался самым бездарным шутом в роду. Никого не могу рассмешить, но традиционно влюбляюсь в королев, а потом терплю от них горести и унижения.

 

Легенды легендами, но если судить по фото и картинам, все мои деды и прадеды нисколько не походили на шута Киршу – были долговязыми, длинноносыми брюнетами с сентиментальными глазами.

И если что у нас и было горбатого – так это наша судьба.

 

10.

Альберт Эйнштейн не говорил до четырёх лет. Его учитель характеризовал его, как умственно отсталого человека.

 

11.

Вот бизнесмен и мыслитель Роберт Киосаки (если честно не знаю, чем он ещё знаменит) сказал, что степень богатства определяется временем: сколько времени вы получаете в своё распоряжение, перестав работать.

Получается самые богатые люди - бомжи, у них ведь этого свободного времени – завались.

А моих сбережений, после увольнения с телевидения, хватило ровно на две недели ничегонеделания.

 

К чему приходит приличный человек к сорока годам?

К абсолютной пустоте.

Он стоит на пустынной дороге, с пустыми руками, пустыми карманами, с космической пустотой в духе и теле – и только собирается начать жить. Создать свой мир по-новому на пустом месте. Построить себя, как дом, воспитать, как сына, посадить, как зерно, в пустоту, и терпеливо ждать, что же из этого прорастёт? И прорастёт ли?..

 

С женой я развёлся несколько лет назад.

Сейчас она живёт где-то в предместье Лос-Анджелеса, работает на подхвате на различных киностудиях - принеси то, убери это. Но её мечта всей жизни, наконец, осуществилась  - она теперь в Голливуде!

Это вечное актерство, отсутствие её, настоящей, раздражало меня. Она даже дома играла некие роли – не просто разговаривала, а произносила монологи, не ссорилась, а репетировала семейные сцены, не плакала, а проверяла на мне – насколько достоверно она плачет.

Я был нужен ей как идеальный, благодарный, домашний зритель, который был всегда под рукой. И даже во время развода – она играла женщину, требующую от мужа объяснений, и, понимая это, продолжала играть уже роль великой несчастной актрисы во время семейной драмы: «У меня к тебе два вопроса. Первый: ты меня любишь? И второй: почему нет?»

Может я не прав и несправедлив по отношению к ней – я ведь не профессиональный критик – но по мне она была обыкновенной, посредственной актрисой, которых в Москве пруд пруди.

Ещё когда мы были вместе, я заметил, что она не любила детей, а дети не любили её – верный признак того, что перед вами невероятно эгоистичный и бездушный человек. Причём во всём, что не касается его карьерного роста.

И дело не только в этих репетициях с утра до ночи.

Если бы ночью или хотя бы утром я получал компенсацию за свое ангельское терпение. Я не говорю о чём-то небывалом, но хоть какой-то бонус. А какой тогда смысл в такой семейной жизни? Мы могли бы спокойно жить раздельно, встречаясь время от времени, оставаясь друзьями или даже любовниками, а не как сейчас…

- Ты точно ночной дождь – рядом, за окном, но такой чужой и далекий! - декламировала она, заламывая руки, в нашу последнюю встречу. От этой пафосности я не удержался, и скривился как от зубной боли.

В общем, прощанье было долгим и нудным («Ты меня никогда не любил!» и т.д.),  и когда она всё-таки укатила в Штаты, я вздохнул с облегчением: не будет больше истеричных полуночных звонков и «случайных» встреч у подъезда.

На самом деле никто никого давно уже не любил. Она беспрестанно трещала по телефону о репетициях, ролях, интригах в театре. Будь я хотя бы на двадцать пятом месте в её жизни, я бы смирился. Однако моё место было даже не сто двадцать пятое.

Но с другой стороны, был ли я всё это время чутким, заботливым, нежным? Нет, конечно.

Безразличный к родителям,  невнимательный к жене, высокомерный с коллегами. Ты сам виноват, что остался совсем один  - посреди этой пустыни, зовущейся жизнь.

Авель, где брат твой, Яндекс?

Ещё один «человек из интернета», из бесконечной армии себе подобных.

Как там в анекдоте? Мужчина средних лет ищет жену, подругу, собеседницу и хозяйку в одном лице. Если придут все четыре – не возражаю.

 

12.

Отец Родена, великого скульптора, говорил: «У меня сын – идиот. Он трижды не поступил в школу искусств».

 

13.

Я больше не знал, как жить.

Пытаясь подзаработать, подписал несколько договоров с второсортными (как раз для меня!) глянцевыми, в основном, женскими журналами.

Однако дело это оказалась не из лёгких.

Я не знал и не любил гламурную Москву, её героев, места модных тусовок и концертов. Не знал, что является трендом нового сезона, какую музыку нужно слушать и в какие шмотки одеваться, чтобы тебя не считали лохом. К тому же поездки в редакции, для знакомств, выводили меня из себя. Я едва сдерживался, чтобы не сказать редакторшам что-нибудь обидное.

Но и вы меня поймите!

«Дорогой мой, вам нужно писать так, чтобы это было понятно даже Барби и Кену, если бы они были людьми и умели читать», - говорила мне, издевательски-весело щуря сильно подведенные глаза очередная редакторша.  Обычно, это была ухоженная тётка средних лет. Они любили разговаривать, держа в холёных пальцах невероятно длинный и ослепительно белый мундштук, от которого я, как заворожённый, всё никак не мог отвести взгляд.

Мне была невыносимо противна эта ловля мышей в мутной воде. Но что делать, если ты сам неожиданно оказался в роли такой вот серой мышки, которую все хотят съесть?

Не стоит посвящать жизнь этим буковкам, - вспомнил я слова отца, - они, как термиты, разъедят твою жизнь.

 

Как раз в этот неопределённый жизненный период и раздался тот странный телефонный звонок.

Я привык не ждать от телефонных звонков ничего хорошего. Вернее, уже не ждал от жизни и судьбы подарков, дельных предложений и прочего. Я был на кухне – сооружал себе бутерброд из того, что нашёл в холодильнике, и мои руки были выпачканы в кетчупе.

Звонок был по мобильному.

Несколько секунд изучал незнакомый номер.

- Да, слушаю вас, - я старался не вымазать кетчупом трубку.

- Здравствуйте, Тарас Владимирович, - очень вежливо проговорил незнакомец, - я вот по какому поводу беспокою. Мы хотели бы заказать путеводитель по нашему замечательному провинциальному городу…

Голос спокойный и уверенный, и не похож на голос сумасшедшего или кого-то из немногочисленных друзей, решивших меня разыграть.

Нет, это был голос человека, который не привык, чтобы ему отказывали.

Но что сулил мне этот звонок? И какой, на хрен, провинциальный путеводитель?!

Глядя на недоделанный бутерброд, я приготовился вежливо отказаться. К тому же у меня действительно много срочной  - тупой, убогой, идиотской! - но работы, которая меня кормит.

Однако незнакомец, будто почувствовал моё состояние.

- … Заказать путеводитель по нашему замечательному городу Б., - незнакомец сделал паузу, - он ведь кажется, и ваш родной город?

Я опешил и забыл про кетчуп и бутерброд.

Действительно я родился и почти полжизни прожил в этом захолустье. Закончил там университет и чуть не женился. Но какой ещё путеводитель - смешно! Унылый безнадёжно провинциальный городишко. Путеводитель по помойкам и колдобинам?

Ни разу, за всё время, пока жил в столице, меня не потянуло на малую родину.

Мои родители, обычные советские пенсионеры, в конце девяностых окончательно разуверившись в перестройке, продали квартиру и перебрались к своим родственникам, в небольшой белорусский городок, где-то рядом с Минском. Больше меня с этим тупиком цивилизации, как я называл город Б., ничего не связывало. О друзьях детства не вспоминал, ностальгией не мучился.

- ..Мы заплатим за эту  работу… тысяч долларов, - прервал мои мысли настойчивый голос.

Я продолжал молчать.

Но теперь уже ошеломлённо – обдумывая названную сумму.

Она реально была большой. Гораздо больше, чем платили за такие заказные книги в Москве.  

- Треть суммы вам переведут сразу же на счёт, который укажете, - ровным голосом продолжал незнакомец, - остальное  - двумя частями по мере выполнения заказа. Но у нас две просьбы: на обложке будет стоять не ваша фамилия, то есть вы нанимаетесь лишь для литературной работы. И второе, - он сделал паузу, - вы должны, по возможности, сохранять в тайне и наше предложение, и его суть, и саму работу.

Да ради Бога! - подумал я. За такие-то деньги! Да я и сам не хотел, чтобы кто-то узнал об этой заказухе. И – согласился.

- Мы ждём вас в городе Б. не позднее шестого числа. Если вас не встретят, вы должны поселиться в какой-нибудь гостинице - мы сами вас найдём. Тогда же подпишем все необходимые бумаги и обговорим план путеводителя, объём работы и сроки. Обещанный аванс мы сегодня же перечислим на вашу банковскую карту. До скорой встречи, - и на том конце света раздались короткие гудки.

 

Бывает, что и не поймешь: то ли ты имеешь жизнь, то ли собачья жизнь - тебя.

Говорят, деньги не пахнут.

Ещё как пахнут! Они пахнут красивыми женщинами, классной выпивкой, дорогими ресторанами, модными шмотками, властью и сво-бо-дой!

Вот чем пахнут эти разноцветные нелепые бумажки.

Плохо там, где нас нет.

И хорошо там, где мы, чёрт возьми, будем!

 

Сказать по чести, это был не отъезд, а настоящее «бегство мистера Мак-Кинли». Всё обдумав, я решил ещё раз резко изменить свою жизнь.

Так, спустя пару недель, я очутился в родном городе. «В глухоманном, каторжном краю…», как сказал какой-то поэт двести лет назад. И, похоже, оказался пророчески прав.

 

14.

Когда Маркони придумал радио и рассказывал своим друзьям, что будет передавать слова на расстоянии по воздуху, они посчитали его сумасшедшим и отвели к психиатру. Но уже через несколько месяцев его радио спасло жизнь многим морякам.

 

На этом – всё.

Больше – никаких историй про великих неудачников.

 

15.

Я никогда не мог спать в дороге – ни в самолёте, ни в поезде, ни в гостиницах. Только дома, пусть и условно – дома, то есть в месте, которое становилось мне на какое-то время домом. И это место я обычно обживал достаточно долго, приспосабливался, «метил территорию», и лишь потом мог нормально жить.

Поэтому всегда ненавидел командировки, туристические поездки в другие города, всё то, что любят многие мои знакомые.

 

Я прилетел в Барнаул в пыльное и душное воскресенье июня.

Ну здравствуй, здравствуй, мой родной уездный город Б.!

Интересно, стал ли ты другим, с тех пор как я с ужасом, в ноябре девяносто третьего бежал от твоей скуки и беспросветности в бандитскую Москву?

Не думаю.

Жизнь здесь навсегда замерла. Как будто всё, до самого неба, залили сахарным сиропом. 

 

В аэропорту меня, увы, никто не встретил.

Впрочем, никто и не должен был меня встречать – заказчики ведь предупредили об этом заранее. И всё-таки, всегда надеешься на лучшее.

Или просто – на что-то надеешься.

Я задрал голову – хм, небо родины.

Облака были такими, будто армия падших ангелов возвращается в серых солдатских шинелях к себе домой, в ад.  

Не хватало воздуха, было душно как перед дождем.

Таксисты наперебой предлагали свои услуги.

Не обращая на них внимания, я не спеша выкурил сигарету.

Какая-то неприятная, ноющая тревога испортила мне настроение.

Списав это на недосып и перелёт, я докурил, а затем молча забросил большую спортивную сумку в багажник к одному из водил.

Это был молодой вертлявый парень в синей бейсболке с надписью «Барнаулъ». Из-под неё во все стороны торчали нелепые рыжие вихры. Хотелось посоветовать ему подстричься. Но подумал, что он примет меня за столичного сноба и брюзгу, и предусмотрительно сдержался.

Я взмок от этой азиатской духоты. Прижимая к себе чехол с ноутбуком, сел на заднее сиденье, и попросил отвезти меня в хорошую гостиницу недалеко от центра.

Мы резво тронулись, так, что я завалился на спинку сиденья.

- А вы к нам не по этим делам? – пытливо взглянул таксист в зеркало заднего вида.

- По каким по этим? – хмуро переспросил я, не испытывая желания поддерживать болтовню назойливого таксиста.

- Ну как же! По всем каналам теперь об этом только и трендят!

Таксист, беспрестанно оглядываясь через плечо, стал с восторгом и воодушевлением, возбуждённо рассказывать о непонятных убийствах. «Убили и ничего не украли!»  - искренне удивлялся он. О том, что город замер в ожидании новых жертв. И что полиция не может сказать ничего вразумительного.

- Даже фильм хотят об этом снять! – не унимался водила, - на днях московских киношников из аэропорта в город подвозил. Только они пока не светятся, говорят, натуру посмотреть надо, мол, то да сё!

Не переставая тараторить, он азартно жал на сигнал, ловко подрезал на трассе машины, а потом высовывался в боковое окно с нагловатой ухмылкой и просто светился от счастья. Так как он постоянно крутил баранку то влево, то вправо, я тоже заваливался то на правый, то на левый бок. Скоро эта суетливая езда и не менее суетливая манера говорить, начала раздражать.  Но рассказы таксиста о каких-то громких убийствах, произошедших в городе, меня озадачили.

Телик я, после своего увольнения, практически не смотрел, газет не читал, ни с кем из журналистской братии не общался. Эти странные истории, совпавшие с моим приездом, не очень сочетались с заказом на написание путеводителя.

 

16.

Мы добрались до места. Никогда ещё я так не радовался словам «всё, приехали!».

Выйдя из машины, я огляделся: само место и торчащие кругом строения были смутно знакомы, а вот гостиница, несмотря на гигантские размеры – нет.

Я спросил об этом таксиста.

- Да ну! Она здесь с семидесятых годов стоит! - ответил он, ловко выгружая мою дорожную сумку. – Киношников московских я сюда же привёз, так что – самое то!

Странно, почему я её не помню?

– Сорок лет назад это была самая большая гостиница за Уралом, - продолжал тараторить водила, кивая на здание, - строили в надежде очередного приезда Брежнева и членов Политбюро. Собирались, вроде как, проводить здесь какое-то грандиозное партийное мероприятие, пленум, что ли? Мол, будет, где разместить генсека и его свиту. Но не приехал, дорогой Леонид Ильич, стар уже был, а гостиница вот осталась. Огромная башня! Заблудиться можно – никто не найдет, - хихикнул таксист, пряча протянутые мной купюры в карман рубашки. И продолжил, заговорщицки понизив голос: - Ходили слухи, что в ней реально люди бесследно пропадали… только я не верю – брехня это!  - хлопнув дверцей, он лихо развернулся и быстро укатил. Я остался стоять у дверей, рассеянно размышляя над всем увиденным и услышанным.

Пока я так зависал, ко мне подошла, вихляя тощим задом, расписная девица с длинными светлыми волосами и в модных солнцезащитных очках.

Я сразу понял, что её шикарные волосы – это парик, а очки – китайского производства.

Ни слова не говоря, с очаровательной, но фальшивой улыбкой ярко-красных губ, она ловко сунула мне в карман джинсов квадратик картона. И, как ни в чём не бывало, с ленцой в движениях, пошла себе дальше.

Проводив её взглядом, усмехнувшись и покачав головой, я вошёл через вертящиеся двери в холл.

Внутри всё выглядело прилично, и было обставлено с советской пышностью. Зеркала в позолоченных рамах, пальмы в кадках, кожаная мягкая мебель, какие-то пейзажи на стенах, ковры на полу и хрустальная люстра над головой. Вот только резко и противно пахло лилиями. Я с детства не люблю эти цветы, они почему-то ассоциируются у меня с моргом и похоронами.

Всё это вызвало во мне секундное замешательство, как промельк сознания –странное чувство нереальности. Как будто что-то зловещее затаилось в самом здании, обречённом, но не хотящем сдаваться наступившим новым временам.

На «ресепшине» кроме меня оформлялось еще пара-тройка человек. С ними работала красивая, серьёзная администраторша, в белой блузке и с галстуком. Она походила на какую-то советскую киноактрису, которую я мучительно пытался вспомнить, но так и не смог.

 Пока я ждал своей очереди, от нечего делать, достал из кармана аляповато оформленный квадратик картона. На нём была изображена женская фигура в купальнике. «Релакс, все виды массажа. Глубокий массаж ртом. 30 минут за 300 рублей. Николь Минетти». И номер телефона.

Я усмехнулся, «Николь Минетти», блин, местный креатив. Но согласитесь, таких низких цен нет нигде в мире. Ниже них только моя низость, - невольно скаламбурил я.

Положив визитку в карман, я теперь точно знал, что вернулся в свой родной город. Где всегда были самые дешевые в мире проститутки.

 

17.

Оформившись и взяв ключ – не забыв улыбнуться вежливой, но строгой администраторше-киноактрисе – направился к лифту.

Когда шёл по длинному, тусклому коридору, мне вдруг показалось, что когда-то я здесь уже бывал, в какой-то другой жизни.

Номер мне достался двухкомнатный. Бросив на пол  сумку и медленно сняв с плеча зачехленный ноутбук,  я оглядел свои генсековские хоромы.

Из окон, как на гладко выбритой ладони, был виден весь город. По вечерам он выглядит очень даже неплохо: углы сглаживаются, закругления распрямляются, давая волю истосковавшейся по красивым видам фантазии местного жителя.

Вон там, на Горе, торчит телевышка, и если представить, что это Эйфелева башня, то в той стороне, где Обь – течет, допустим, Сена… Да, чёрт возьми! Глядишь, я действительно войду в раж и напишу-таки лучший в мире «Путеводитель по достопримечательностям Ада».

Спать, несмотря на утомительный перелёт и смену поясов, совсем  не хотелось. Нервное перевозбуждение не отпускало, и я задумался, как убить остаток воскресного дня?

Пить так, как в столице я больше не хотел, вернее уже не мог. Можно, например, сходить в ресторан или ночной клуб, познакомиться там с приличной девушкой.

Хотя, согласен, в провинции такие знакомства – всегда проблема. Командировочные постельные интрижки – вещь хорошая. Но во всех  случаях приходится врать про вечную любовь и истинные чувства, долго добиваться взаимности, и не факт, что даже к утру, тебе что-нибудь «обломится».

А если и «обломится», ты будешь уже уставший и злой, мечтающий не о сексе, а о нескольких часах спокойного и крепкого сна – желательно, в полном одиночестве.

Поэтому, взвесив все «за» и «против», я подумал ещё несколько минут, глядя как постепенно темнеет внизу город… и согласился на «глубокую глотку».

 

18.

Пускаясь в очередное приключение, я никогда не пытаюсь спрогнозировать, чем всё закончится? А иначе, какое же это приключение?

Проститутка, та самая, что сунула мне возле гостиницы визитку, гм, «Николь Минетти», сказала что, на самом деле, её зовут Викой.

 

Войдя в номер, она деловито раскрыла небольшой изящный чемоданчик. Я заглянул к ней через плечо – ого! Полный набор для наслаждений: фоллоимитаторы, насадки, наручники, шарики, какие-то трубки... Из пакета выглядывала фашистская фуражка и чёрные, высокие, лакированные сапоги.  Она вопросительно посмотрела на меня.

-Нет, нет! – махнул я рукой и усмехнулся, - меня это не интересует.

- А чем же мы тогда займёмся? – кривляясь, противно просюсюкала она.

- Мы займёмся – самыми обычными для мужчины и женщины делами, - и утвердительно кивнул головой.

 

Её волосы густым стогом накрыли моё достоинство, и оттуда, из невиданной глубины, пошли импульсы  небывалого удовольствия. Я не видел, что она делала, а только ощущал.

Она работала не покладая уст.

Мои руки сами вцепились в этот стог женских волос – она ускорила темп, и я «выстрелил». В мозгу – белая магниевая вспышка, а потом красная, парализующая, теплая волна удовольствия…

Я умер – и потом воскрес. Как это и происходит во всех мифах.

Один мой знакомый столичный писатель говорил, что умение хорошо делать минет заменяет женщине два высших образования.

 

Узнав, что я командировочный из Москвы, она несказанно обрадовалась, и со словами: «Да ты, парень, сразу видать продвинутый!»,  - тут же предложила мне ещё более неслыханное удовольствие.

– Это делается так, - мы стоим с ней рядом, она проводит свой «мастер-класс», - закидываешь вот эти пилюли, запиваешь их шампанским – вот так, как я. Давай-давай, не бойся, не пожалеешь! – смеётся она, взмахивая руками и плавно, как в замедленной съёмке, падая спиной на большую, шикарную гостиничную кровать. – Это как превратиться в прекрасный цветок и очнуться в ладонях Бога... Только не забудь, с тебя за это – еще полторы штуки.

Я не долго раздумываю – две синеньких, одна красненькая – ещё раз внимательно смотрю на Вику-Николь, валяющуюся на кровати и беспрестанно хохочущую, и беру со стола открытую бутылку холодного шампанского. Пью с жадностью, не замечая, как шипучее вино течёт по подбородку мне на грудь.

Затем, оторвавшись от горлышка, пытаюсь перевести дыхание, и делаю несколько неверных шагов на ватных ногах в сторону кровати.

Картинка плывёт и размывается, я вижу лишь голый пупок с пирсингом в виде золотой бабочки этой гадины Вики-Николь. И вдруг – проваливаюсь в него с головой  как в бездонный сладостный колодец!

 

19.

Я проснулся от страшной головной боли.

Внутри черепа безумные кузнецы без устали молотили кувалдами по моему бедному мозгу, как по наковальне.

Сушняк в горле и тошнота.

Сквозь предрассветный сумрак пытаюсь осмотреться, и сообразить, где я нахожусь? «Уж точно не в ладонях Бога, - думаю я, сжимая виски, – а где-то гораздо глубже…»

Это был явно не гостиничный номер, а какая-то незнакомая квартира.

Рядом со мной, укрывшись до подбородка одеялом, затылком ко мне лежала женщина. Длинные волосы разметались по белой наволочке.  Нет, вроде не Вика-Николь. А тогда кто?!

Я хотел повернуть её лицом к себе и ненароком сдернул одеяло – на подушке лежала… отрубленная женская голова!

Словно неведомая сила сорвала меня с кровати.

Я совершенно голый. Делаю пару шагов, и меня выворачивает наизнанку.

Вытирая на ходу рот, кинулся в ванную комнату, открыл дверь, и, поскользнувшись, упал на пол. 

Попытался встать – и опять поскользнувшись, больно ударился задом о кафель.

Весь пол и стены здесь были выпачканы кровью.  Сама ванна оказалась до верху наполнена водой, красной от крови: в ней плавал обнаженный молодой человек с перерезанным горлом. 

Скользя и спотыкаясь, я вбежал в другую комнату; там ожидал очередной кошмар; на длинном, обеденном столе, раскинулось выпотрошенное женское тело.

Без головы.

Её внутренности разложили здесь же, аккуратно, точно в мясной лавке. Всё тело, как жуткие иероглифы, покрывали порезы и ожоги – перед тем как убить, несчастную долго и жестоко пытали. 

Её тело мне знакомо. Это из той, прежней жизни… Я почти вспомнил…

В шоке я смотрел на этот кошмар, не понимая – я сошёл уже с ума или ещё нет?!

И тут в дверь позвонили.

Звонок был пронзительный, невыносимо противный, злой, настырный. Так звонят чужие, но уверенные в своей правоте, люди.

Через мгновенье в дверь начали стучать, причем, похоже, ногами. А ещё через несколько секунд её начали выбивать.

Я бросился в зал, с разгону налетел на стеклянный, журнальный столик, заваленный шприцами и пакетиками с белым порошком. В панике осмотрелся по сторонам и обмер:  у стены в ряд стояло около десятка автоматов Калашникова!

Руки мои тряслись, я задыхался. По лицу и по голому, испачканному чужой кровью телу, ручьями стекал пот.

В дальнем углу увидел огромный, обшарпанный,  тёмно-коричневый шифоньер. Такие, наверное, остались только в квартирах советских пенсионеров.  Почему-то бросившись к этой громадине, распахнул дверцы и испытал новый прилив ужаса.

Из шифоньера на меня вывалился скелет в форме полицейского.

Упав на пол, он развалился. Череп откатился под стол со шприцами.

Пытаясь не впасть в истерику, подгоняемый теми, кто ломился в дверь,

я заглянул в шифоньер.

Он был пуст. Но в полумраке, как показалось, громадного пространства, там, где должна быть задняя стенка, я увидел ещё одну дверцу.

Заверещавший мобильник взорвал мозг – я забегал глазами по комнате. Сотовый гудел в кармане у скелета в полицейской форме. 

Не знаю для чего, но я наклонился, трясущимися руками  вытащил телефон и нажал на кнопку.

- Приве-е-т, - промурлыкал нежный женский голосок, показавшийся очень знакомым.

- Привет…  - просипел я, и закашлялся.

- Надеюсь, ты понял, в какой заднице оказался? – в вопросе не было и тени сочувствия.

- Меня подставили?! – окончательно запаниковал я. Мои губы предательски дрожали.

- Нет, - со смешком, - что ты…

Она сделала паузу, а затем зло выдохнула:

 - Тебя практически убили...

Дверь затрещала и слетела с петель -  в дом, порциями, стали вбегать люди в форме спецназа, в балаклавах и с короткоствольными автоматами.

- Лечь на пол! Всем, на хрен, лечь на пол! – орали они в коридоре.

 Не раздумывая, я запрыгнул в шифоньер, и, не рассчитав, с размаху вынес головой фанерную дверцу в задней стенке.

Помню, что почти задохнулся, хватая, как рыба воздух ртом, от яркого белого света.

Свет был белым, а солнце – чёрным.

Растворяясь в этом свете, вдруг с внутренней радостью и даже успокоением понял, что меня прежнего – больше нет...

Начиналась другая жизнь. И чтобы не сгинуть, я тоже должен стать другим. Каким – не знаю, но – другим.

Эта мысль билась, как безумная птица в клетке, пока я окончательно не потерял сознание – выпустив птицу на волю.

 

20.

Я проснулся от страшной головной боли.

В глазах двоилось, и одновременно плавали весёлые радужные круги. Оглядев мутным взором пространство, убедился, что в номере я не один.

Нет, проститутки и след простыл. Но зато теперь появились другие загадочные персонажи.

- Поднимайтесь, поднимайтесь Тарас Владимирович, уже три часа дня. С вами хотят побеседовать… Постарайтесь побыстрее одеться, - сказал человек в строгом, деловом костюме.

Каким-то звериным чутьём я почувствовал, что он не от моих заказчиков, а откуда-то из «органов». Из очень глубоких «внутренних» органов, и лучше делать то, что он говорит.

Я встал, и тут же резко пошатнулся (видимо, вместе со своим здоровьем), но всё-таки совладал с собой.

Потом, несколько раз попав ногой не в ту штанину, натянул джинсы,  мятую рубашку, и не очень свежие носки (вернее, один носок я так и не смог найти, и стоял, в чём есть).

Какое-то тоскливое чувство овладело мной: так бывает, когда подсознание подсказывает, что ты потерял очень важную вещь.

Так и есть: поглядел на левое запястье – вместе с проституткой пропали часы, довольно неплохая подделка под «Ролекс».  И портмоне с небольшой наличностью – я ощупал карманы джинсов, пиджака, и тупо почесал затылок.

- Что ж вы так неосмотрительно доверчиво поступили, а? – усмехнулся человек в отглаженном  костюме, вертя в руках ту самую визитку, про «глубокий массаж ртом за 300 рублей».

Я только виновато развёл руками: мол, бывает и у старухи - проруха.  Лучший в мире способ самоубийства – из бутылки шампанского в голову – одновременно и пьянит и отрезвляет. 

С грустью, украдкой глянул на гостиничный минибар – но воспользоваться не рискнул, чтобы не ударить так сказать, перед партнёрами, лицом ниже пояса.

Внизу, на гостиничной стоянке, нас ждала новенькая черная «Волга» – от сидений пахло настоящей кожей, деревянная панель, кондиционер гонял ледяной воздух.

Я поздоровался с водителем, пожилым, плотным, лысоватым мужиком. Он безразлично кивнул в ответ. Продолжая мучиться тупой головной болью, я погрузился в эту «Волгу» как в глубокую реку, без всякого шанса из неё выплыть.

 

21.

В городе стояла невероятная жара – вчерашние тучи прошли порожняком, так и не принеся долгожданного дождя. Мои глаза от дневного света отчаянно болели и слезились – ещё на выходе из гостиницы, я надел чёрные очки.

- Что Михаил Сергеевич, значит, не дождёмся дождя-то? – вежливо, подавшись вперёд, спросил водителя мой сопровождающий.

- Неа, - вяло отозвался Михаил Сергеевич, - завтра, передали по радио, вообще - настоящее пекло. 

За окном мелькали знакомые по юности монументальные  «сталинки» главного проспекта города.

В дырявой и скудной тени деревьев шли по центральной аллее изнывающие от жары прохожие. Цвели одуванчики, будто кто-то на зелёной сковородке готовил яичницу.

 

Я радовался своему полудремотному состоянию; я был во сне, сон – во мне, и мы с моим сном зарыты глубоко под какой-то огромной сонной сосной – великим древом жизни. А вокруг – полуазиатская, полусибирская провинция, в которой веками живут в таком полусонном состоянии – как мухи, попавшие в мёд.

Приятная истома, медленная, сладкая смерть.

А куда торопиться-то?

Когда-то я слышал историю от спившегося философа-самоучки Буданова, что Барнаул на самом деле вообще не существует. Это место, куда ссылают провинившиеся души. Здесь они должны пройти сквозь свой ад, исправиться, и заслужить  прощение, а также право перейти на другой уровень. Отсюда просто так невозможно вырваться. И если даже кто-то якобы уезжает – на самом деле он просто перестает существовать. По крайней мере, для оставшихся.

«Волга» остановилась, я нехотя вынырнул из волн своих сновидений.

Мы вышли из машины. Оказывается, меня привезли  в бывший «горком партии», теперь это называется – мэрия Барнаула.

Но зачем я здесь?

 

В «горкоме», то есть в мэрии, поднялись на второй этаж.

Подольский кивнул на дверь и испарился.

Вот это сюрприз! На табличке кабинета, куда предложили войти, было написано: «А. Ф. Хорев, зам. главы администрации города».

Всё и прояснилось, усмехнулся я, знакомая фамилия! Такие - в огне не тонут, и в воде не горят. То есть – и Богу свечка, и чёрту кочерга.

Да, я помню его, он всегда был очень способным мальчиком. Не тратил время на глупости, не ходил в армию, не поддерживал революционных настроений среди студентов – он просто делал карьеру. Нигде не состоял, никакими талантами не отличался. Зато ходили слухи, что еще в универе его завербовало КГБ, и он активно стучал на сокурсников.

И потом, в новейшие времена, он тоже поступил очень правильно – ставка на правящую партию, и теперь он здесь, и всё в «шоколаде».

Что ж, бывает.

Бывает, что не место портит человека, а человек место.

Забавно, его одногрупники, принципиальные, честные, но не очень пронырливые бунтари, борцы за «счастье народное», обречены на политическое, да и на социальное прозябание.

Как там писали в  XIX веке? Их таланты остались невостребованными, знания – не нужными, энергия – нерастраченной.  «Лишние люди» царской России – их было трое:  Печорин, Онегин, Базаров. А сколько сейчас в нашей стране, таких «лишних людей»? Десятки тысяч? Миллионы?

- Кого я вижу! – с преувеличенной радостью воскликнул Хорев. Он располнел и полысел с тех пор, как мы встречались последний раз.

Хорев  вальяжно поднялся из-за стола. Со слащавой улыбкой на сытом, гладко выбритом лице подошел ко мне. Попытался обнять, но объятья получились неловкими.

 – Присаживайся, присаживайся! – указал он на стул, - в ногах правды нет… как нет её и выше, – сострил и мягко похлопал меня по плечу.

- Спасибо и на этом, - криво улыбнулся я. - А ты неплохо устроился, - я сел на стул и оглядел просторный кабинет с новой мебелью, оргтехникой, благодарственными письмами в рамочках и портретом президента на стене.

- Ну, рано или поздно надо делать выбор: карьера - или свободное творчество, – усмехнулся Хорев, опуская свой жирный зад в кожаное кресло и откидываясь на его спинку. – А точнее – прозябание или работа на систему.

- Я вижу, ты свой выбор сделал. В пользу последней.

- Потому что она же – первая, - не обиделся он на мою иронию.  - Извини, брат, но жизнь изменилась. Не я предал идеалы молодости, а они меня. Всё, всё теперь по-другому, - говорил он, довольно улыбаясь, - искушений, брат,  много! Люди хотят комфорта! Чтобы в двадцать пять лет был свой дом, автомобиль, высокооплачиваемая работа, любовница-модель и два раза в год – отдых за границей. То есть быть нормальными потребителями, а не забивать себе голову возвышенной и абстрактной фигнёй о смысле жизни и поиске истины. Молодежь теперь без внутренних борений встраивается во властные вертикали и горизонтали. Мало кто пойдёт на конфликт с властью. Гораздо меньше, чем из нашего поколения, которое радовалось обретению свободы и готово было за неё умереть. У людей теперь иная система ценностей.

- Нет у них никакой ни системы, ни ценностей, - вяло откликнулся я. - Ни-ка-кой.

С похмелья не хотелось ни с кем спорить.

- Помнишь, в девяностых мальчики хотели стать гангстерами, а девочки валютными проститутками? Сейчас молодёжь хочет быть чиновниками или банкирами. Хотя, по большому счету, что бандиты, что проститутки, что чиновники, хм, всё едино. 

Хорев нахмурил брови и сделал вид, что внимательно слушает меня, а я сделал вид, что говорю что-то важное.

- Карп, который может подняться вверх по водопаду, способен стать драконом... Легенда есть такая, японская… - я сморщился от головной боли и провел ладонью по влажному, горячему лбу. - Кто-нибудь из сегодняшних молодых способен подняться по водопаду жизни, не боясь разбиться, проиграть, сгинуть в бездне? Не-е-т. Какой уж тут водопад жизни. Так, обыкновенное провинциальное болото. В нашей стране борьба за свободу идет по спирали, сейчас мы вернулись туда же, откуда начали путь, то есть – в глубокую задницу.

- Ну не будем ссориться! – хлопнул в ладоши мой давний знакомый, на его  пальце сверкнуло обручальное кольцо из белого золота с  маленькими бриллиантиками. -  Кстати, как тебе наш город после твоего отсутствия? – переменил он тему.

- Да как сказать? – я снял темные очки, закрыл глаза и потёр переносицу: - Новая почва под старыми ногами…. Или наоборот: старая почва под новыми ногами… Думаю, Барнаул всё-таки надо любить на расстоянии…

- На расстоянии вытянутой руки! – лучезарно улыбаясь, выдохнул он.

Меня стал раздражать его казённый оптимизм. Как будто Хорев знал, что в  кабинете есть прослушка и он боялся провиниться перед начальством.

- Ну что ж, вижу, настрой у тебя боевой,  тогда давай поговорим о деле.

Хорев надел очки-хамелеоны в золотой оправе, пододвинул какие-то бумажки, и выражение его лица стало серьёзным и непроницаемым.

На самом деле я хорошо знал, что это была одна из трёх масок российского чиновничества: 1. вежливая внимательность, 2. озабоченность судьбами мира, и 3. суровость по отношению к врагам, мешающим строить светлое капиталистическое будущее – в отдельно взятом кармане чиновничьих брюк.

 

- В последнее время, дорогой Тарас Владимирович, в нашем замечательном городе происходят необъяснимые вещи. Всё началось с этой чёртовой могилы, которую какие-то бомжи или  малолетние идиоты разрыли в Нагорном парке. Наши академики кинулись выдвигать версии, а потом…  В общем, скажем так, потом случилось несколько смертей, довольно странных, как бы это выразиться – по антуражу... Ты, наверное, слышал?

-Так, краем уха, - я был искренен; об этом я знал только со слов таксиста, подвозившего меня вчера из аэропорта.

 - Если честно, люди напуганы, и нам это очень не нравится.

Хорев картинно нахмурил брови, вновь откинулся на спинку кресла и скрестил на груди свои пухлые руки.

- Мы бы хотели, чтобы ты помог провести, так сказать, независимое журналистское расследование.

- Давно не веду никаких расследований, - я мучительно пытался вспомнить, как его зовут. На табличке было написано: «А. Ф. Хорев». Кажется, Антон. Да точно!  – Послушай, Антон, у тебя нет таблетки от головы?

Хорев выдвинул ящик стола, достал стандарт анальгина. Налив воды из графина, я маленькими глотками запил таблетку.

- Ну-ну, не скромничай, - Хорев с чуть заметной улыбкой сверлил меня взглядом, – ты же работал в частном сыскном агентстве?

- Ничего серьёзного, ты должен знать, раз изучил моё досье, - резко перебил я его. – Так, всякая мелочь, семейные хроники, должники, просроченные кредиты, фальшивые страховки... А здесь, я думаю, вам действительно нужен настоящий профессионал.

- Но ты был консультантом знаменитого опера, полковника Фирсова, - Хорев открыл папку, и ткнул пальцем в какие-то бумажки. – Столичные сыщики тебя до сих пор добрым словом вспоминают. Это ведь ты помог найти Битцевского маньяка и Отравителя с Острожки? Плюс те дела, которые, так сказать, не отражены в твоей официальной биографии… Ты писал о них под псевдонимом «Сергей Дурнов» в  «Совершенно секретно». И я скажу, это были великолепные материалы – мы зачитывались, не зная, что автор – наш замечательный земляк.

Хорев демонстрировал отличное знание темы.

- Это очень давно было, - унылым голосом сказал я, посмотрев на дно пустого стакана. – Можно сказать, в другой, уже не моей, жизни.  

- Думаю, настоящий талант невозможно ни пропить, ни в подворотне потерять, - сканировал он меня своими очками-хамелеонами. - Помоги нам – и мы поможем тебе.

- В чём? – буркнул я, садясь на место.

- У тебя же есть мечта?

- Ну, как у всех…

- А мы постараемся помочь тебе её воплотить.

Я сделал вид, что задумался.

Хорев медленно встал, подошёл и сел рядом.

- Знаю, знаю, ты приехал писать путеводитель, - сказал он, и я опять удивился его осведомлённости. – Шило в мыле не утаишь, - хихикнул он. - Короче, может получиться так, что заказчики на тебя больше не выйдут. Нет-нет, они хорошие и надёжные люди! Но, понимаешь, фарс-можор, непредвиденное стечение обстоятельств. Всякое ведь может случиться! Ну, или скажем так, кто-то перекупил у них этот заказ? – подмигнул он мне, - и теперь немножко поменяем концепцию. Напиши путеводитель-расследование? Видишь ли, в этом деле нужен оригинально мыслящий человек, - он как будто задумался, - а здесь таких почти не осталось – все за длинным долларом по столицам разбежались! - залился он судорожным смехом.

Вот так зальётся смехом, а вылиться не сможет, так и помрёт ненароком, - меланхолично подумал я.

 – Кстати, спонсоры, из числа городских предпринимателей, готовы удвоить гонорар... Ну как, идёт?

 

Хорев не оставил мне выбора.

В России посадишь семена – вырастут цветы, посадишь чиновника – вырастет два чиновника.

Да и удвоение гонорара.

 Похоже, я был козырной пешкой в этой игре. А какая разница, о чём писать, если умеешь? Тем более, я уже догадался, что никаких мифических заказчиков на путеводитель по Барнаулу изначально не существовало.

- А зачем вы киношников-то московских пригласили? – спросил я, вставая, - вам что, славы скандальной на всю Россию захотелось?

Хорев стремительно побледнел, потом покраснел, а затем даже немного позеленел. Прямо как хамелеон.

- Как...ких ещё киношников?  - лицо его приняло испуганно-глупое выражение.

- Ладно, проехали, я пошутил.

Мы условились, что «о проделанной работе» я буду отчитываться непосредственно перед Хоревым.

Созвонившись, он организовал мне встречу с владельцем антикварной лавки, известным в Сибири собирателем книжных редкостей Андреем Борисовичем Бурцевым.

Хорев пояснил, что Бурцев, после смерти академика и краеведа, ни с кем не общается. Вообще со дня на день может уехать из города.

- Мы его понимаем, - сказал, неискренне вздыхая Хорев,  - он был из их компании, и может стать очередной жертвой маньяка. А встретиться тебе с ним надо обязательно.

 

22.

Выйдя от Хорева, спускаясь по лестнице, вспомнил, что ничего сегодня не ел.

На первом этаже был буфет, я зашёл туда. Выпив неплохого кофе и съев пару расстегаев с повидлом, немного воспрял духом; по крайней мере моя голова прошла.

На улице ждала ещё одна приятность: до антикварной лавки «Пыль веков», хотя она и находилась в центре города, меня подвезли на той же чёрной «Волге». 

 

Лавка работала с 10.00 до 19.00, однако, на двери висела табличка «Закрыто». Постучался. Через минуту мне открыли.

В лавке полумрак – на окнах плотные жалюзи, а свет, как я понял, здесь не включали специально.

Когда глаза привыкли, я разглядел хозяина магазина. Невысокий, сухонький старичок, с бородкой клинышком, в круглых винтажных очках, какие можно увидеть на фотографиях начала прошлого века.

Бурцев провёл меня в небольшой кабинет, предложил сесть.

В его поведении не чувствовалось особой нервозности, хотя было очевидно, что он огорчён чередой несчастий, случившихся с близкими друзьями.

Я ещё раз внимательно огляделся.

Лавка была заставлена картинами, иконами, бронзовыми статуэтками, изящными фарфоровыми безделушками, посудой.

Но больше всего поразило количество старинных книг – они стояли стопками до потолка, ими были забиты огромные шкафы.

С любопытством подошёл к полкам.

- Здесь книги подобраны бестолково, но этим они и интересны, - сказал Бурцев. – Берёшь наугад какой-нибудь томик восемнадцатого века и начинаешь читать взахлёб, потому что всё тогда было – интересно и неожиданно.

Покивав для приличия головой, постоял ещё какое-то время, и сел на предложенный венский стул с витыми ножками.

- Вы уж извините за вторжение,  - заскрипел я стулом, - но меня попросили поучаствовать в расследовании.  А без вашей помощи не обойтись. Пока, если честно, не знаю за что браться.

- Попробуйте начать… с Ленина, - огорошил меня коллекционер.

- С кого?! – мне показалось, я ослышался.

- С Ленина, с Ленина, - закивал бородкой старик Бурцев. – Вы разве не слышали легенду о том, что Владимира Ильича во время Второй мировой эвакуировали в Барнаул?

- А разве не в Казань… или в Тюмень?  - искренне удивился я.

-  Давайте так, - улыбнулся антиквар, - чтобы не тратить ни ваше, ни моё время, часть информации я отдам вот в этих папках. Обещаю, это увлекательное чтение… Вы с ними познакомитесь, что-то вам подскажет журналист Павлов из «Алтайского комсомольца». Он много занимался, так сказать, «белыми пятнами» Барнаула. 

- И вы в это верите?!  - я был разочарован. – Такие легенды есть в любом провинциальном городе, их сочиняют местные жители, чтобы придать ему хоть какую-то значимость в глазах туристов... Барнаул - обычный город-невидимка на окраине империи…

- Вот именно! Вы совершенно правы! Незаметный, непримечательный, город-невидимка!.. В таком месте и надо хранить тайны, разве нет?

Я недоверчиво скривил губы – антиквар казался обыкновенным провинциальным сказочником.

- Если честно, я не верю в истории о тайных обществах, мировом заговоре, конце света и прочих потусторонних силах...

- И не надо! Потому что они очень даже поэтусторонние, эти силы! – обрадовался чему-то Бурцев. - За неделю до убийства, я был в гостях у академика Иодковского. И увидел на столе любопытную книжицу. Переписку философа Рене Генона, изданную мизерным тиражом в эмигрантском издательстве «Посев». Как страстный библиофил я ей заинтересовался! Там было несколько закладок. Но Иодковский не дал прочитать – забрал и спрятал в стол. Когда с ним случилось несчастье, меня пригласили в его квартиру, чтобы я посмотрел, не пропало ли что из вещей? И я опять увидел эту книжку, незаметно сунул в карман. Вот она, - протянул он её мне.

Книжка небольшого, карманного формата, в мягкой, сильно помятой,  обложке.

- Откройте, там есть закладка.

Я сделал, как просил Бурцев.

Это было письмо философа Рене Генона из Каира одному из своих корреспондентов. Я стал читать.

«…Следует привести и более конкретные указания в отношении центров инициации, - писал знаменитый философ-мистик. - В частности, известно о существовании семи энергетических колодцев, которые являются географическими полюсами воздействий на современный мир. Энергетические колодцы расположены в форме дуги. Один колодец находится в районе Нигера, о котором уже во времена древних египтян говорили, что оттуда приходят самые сильные колдуны. Второй – в Судане, в горном районе, населенном «ликантропами» (людьми, могущими превращаться в волков – оборотнями, как их называют в Европе, я знал здесь очевидцев этого явления). Третий и четвёртый колодец находится в Малой Азии – один в Сирии, другой в Месопотамии (к востоку от иракского города Моссул); пятый колодец – в Туркестане. Два последних колодца сложнее всего обнаружить, ибо они запрятаны лучше других. Нет свидетелей, нет источников, нет возможности самому отправиться туда. Они должны быть севернее остальных. Один, думаю, ближе к Уралу, а другой – в Южной Сибири, среди гор и великих сибирских рек, окружённых тайгой». 

В книжке была приведена карта Рене Генона, где он отметил эти самые энергетические колодцы.

Если присмотреться, один точно был в месте условного Барнаула.

Я оторвал глаза и посмотрел на Бурцева.

- Я не знаю, кто убил моих друзей, - очень тихо сказал коллекционер, нервно покусывая нижнюю губу, и блестя круглыми стеклами очков. – Но мы с вами даже представить не можем,  какие события сейчас разворачиваются.

- Я хочу уехать из города, - немного подумав, добавил он. – Не по своей воле, сами понимаете… Но если у вас возникнут вопросы – позвоните, это телефон моей племянницы, может, мы с вами ещё увидимся.

Разговор был окончен.

На улице, несмотря на наступивший вечер, стояла неимоверная духота.

Небо было чистым, и закат окрасил крыши и окна верхних этажей зданий в ярко красный, кровавый цвет.

Бурцев закрыл лавку, и, позвонив в охрану, поставил магазин на сигнализацию.

Подъехало такси.

- И всё-таки, причём здесь Ленин? – спросил я, когда антиквар садился в машину.

- В папках, все ответы в этих папках, – он кивнул с заднего сиденья. – Да, и вот ещё что… Это может оказаться важным. Вы что-нибудь слышали о «Секте неспящих»?

- О чём?

- Обязательно поищите информацию, может, что-то есть в Интернете.

Дверца захлопнулась, и машина резво тронулась с места.

Проводив взглядом такси, я закурил и скептически посмотрел на несколько папок, которые он мне дал. Папки были советские, с неизменной надписью «Дело №». Потёртые и пожелтевшие, с тесёмочками на боку.

Что это за «Секта неспящих»? Местные бойскауты, с дурацкими  клятвами на кипячёном молоке и уставами, списанными из детских книжек про индейцев?

Я медленно побрёл в сторону гостиницы.

Вокруг всё было по-прежнему. Тот же город, то же летнее небо, те же люди. Но чувство тревоги заставило меня нервно оглянуться. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной очень внимательно наблюдают.

Интуиция в таких делах меня не подводила.

Если антиквар в списке жертв третий – я могу оказаться четвёртым.

 

23.

В гостинице около стойки собрались молчаливые, хмурые люди. Они держали в руках  обшарпанные чемоданы и авоськи с продуктами. Их было много, очень много! Я даже подумал, не собираются ли приехавшие накануне киношники снимать здесь фильм об эпохе застоя?

Периодически в очереди вспыхивали перебранки, и тогда поднимался страшный галдеж, по типу: «Вас здесь не стояло!» Дежурный администратор быстро и умело наводила необходимый порядок.  

Если внизу был настоящий ажиотаж, то сама гостиница выглядела совершенно пустой и безжизненной. Какая съёмочная группа? Я вообще здесь ни одной живой души пока не встретил.

В номере было ещё душнее, чем на улице. Кондиционеры не работали.

Очередной самый длинный день подошёл к концу.

Я почувствовал себя разбитым и уставшим, будто из меня, как из проколотого мячика воздух, выпустили всю энергию.  

Город-вампир принялся высасывать из меня силы.

Бросив папки на не заправленную кровать, я налил коньяку.

Сделал большой глоток. Выдохнул. Приятная теплая волна прошла по пищеводу. Вроде, отпустило.

Присев, попытался вспомнить, что же вчера всё-таки произошло?

В мой номер влетела «ночная бабочка». Она сказала, что её зовут Николь. Потом, правда, выяснилось, что на самом деле она Вика... Просто Вика. А может – Наташка или Светка,  Маринка, или Танька... Они приезжают из какого-нибудь села поступать в вуз, провалившись, идут работать в такую вот «контору». Лишь бы не возвращаться в своё захолустье.

Помятая визитка с женской фигурой. 

Поставил на неё опустевший стакан.

Да, ловко она меня облапошила.

Не ожидал, что на малой родине,  меня захотят кинуть, почти в открытую. Придётся учить провинциальных шлюх хорошим манерам.

 

Однако пора было заглянуть в папки, переданные антикваром.

 

24.

«…13 февраля 1942 года в Барнаул приехал Вольф Мессинг. В афишах, которые трепал ледяной, февральский ветер, значилось: «Вольф Мессинг. Психологические опыты, сеанс гипноза. Научная лекция, ответы на вопросы».

Конечно же, никакой лекции не было. Устроители вечера решили, таким образом, хотя бы формально обойти советскую цензуру. Люди пришли, чтобы увидеть, как единственный в Стране Советов «разрешённый» телепат, гипнотизер, ясновидящий, ученик Фрейда и знаменитого доктора Абеля – Вольф Мессинг,  будет читать мысли на расстоянии, предсказывать будущее, раскрывать тайны прошлого, и прочую ерунду, так любимую простой публикой.

Имя его давно уже обросло слухами и фантастическими небылицами. Поговаривали, что Мессинг сказочно богат, и держит свои несметные сокровища дома, в огромном, кованом сундуке; что на свои деньги он построил истребитель для Красной Армии и несколько танков. В том, что сокровища существуют, не сомневался никто – на левой руке Мессинга сверкал огромный бриллиант, на правой – печатка с кабалистическими символами.

Вольф Мессинг проводил свой сеанс в так называемом Народном доме, единственно приличном здании в городе, приспособленном для выступлений. На этой сцене уже полгода показывали спектакли актёры московского камерного театра Таирова, эвакуированного в здешнюю глухомань осенью 1941-го.

Перед выступлением за кулисы поздороваться с маэстро зашли поэт-имажинист Вадим Шершеневич и ведущая актриса таировского театра Алиса Коонен. Мессинг был знаком с ними ещё по Москве. 

- Здравствуйте, мой дорогой маг! – протянула ему руку Алиса Коонен.

- Ну что вы! Какой я маг! Это вы – настоящая волшебница! – лукаво ответил Мессинг и поцеловал Коонен руку.

- Вольф, скажите, как ясновидящий  - я получу Нобелевскую премию? Или хотя бы Сталинскую? – Шершеневич язвительно улыбался.

- Непременно получите Вадим, вам осталось только написать какого-нибудь «Гамлета», так сказать, на современном материале, - многозначительно поигрывал бровями Мессинг. Все весело засмеялись.

Стали, перебивая друг друга,  вспоминать общих московских друзей: как они, что с ними, живы ли?

Мессинг по-своему любил поэзию и поэтов. И сейчас он, вспомнил,  как молодой и дерзкий Шершеневич в какой-то своей статье написал, будто имажинизм таит в себе зарождение нового общечеловеческого идеализма арлекинадного порядка. И что имажинисты реформируют романтизм, испытывая его иронией и низменной реальностью. Что ж, имажинизм благополучно умер, и никакого нового идеализма не зародилось. Даже наоборот. И сейчас в стране другие испытания, но тоже «низменной реальностью». Выходит, накаркали, наарлекинили, так сказать, «непросвещённый абсолютизм». Цирк сгорел, и арлекины остались без работы. Быт всегда побеждает сознание.

Коонен, с лукавой улыбкой, поинтересовалась личной жизнью Мессинга.

- Удивляюсь, как это вы до сих пор не загипнотизировали, и не заставили выйти за себя замуж какую-нибудь настоящую красавицу?  

Шершеневич, сделав комичное лицо, расспрашивал, где он прячет «передатчик», с помощью которого помощники Мессинга диктуют ему ответы на каверзные вопросы зрителей?

Мессинг изобразил ужас разоблачения, и, схватившись за голову, умолял друзей не выдавать публике его тайну. Шершеневич согласился, но потребовал, чтобы Мессинг за его молчание всё-таки наколдовал ему Сталинскую премию.

Посмеявшись, поэт закурил трубку, и стал с любопытством разглядывать в специальный глазок, сделанный в занавесе собирающуюся в зале публику. Мессинг взял Алису под ручку, отошёл с ней, мило улыбаясь, немного в сторону и, вдруг посерьезнел.

- Скажите, моя дорогая волшебница, а как себя чувствует наш поэт?

- По-моему у него всё нормально, - Коонен была явно удивлена таким вопросом, - вы же знаете, Вадим всё делает профессионально: стихи, фельетоны, переводы, влюбляется, острит, ненавидит, работает, выступает перед местной публикой. Пьесу написал для нашего театра «Приговор выносите вы» называется… Вообще полон творческих планов, - и, заглянув в глубокий провал тёмных глаз Мессинга, встревожено прошептала: -  Что-то не так?

- «Приговор выносите вы»? М-да… - пробурчал под нос Мессинг и помрачнел. - Не потеряйте, Алиса, его этой весной… это для него будет очень трудное время.

Мессинг замолчал, глядя долгим грустным взглядом на стоящего возле занавеса и наблюдающего за публикой Шершеневича.

 

25.

До начала выступления оставалось несколько минут.

В этот февральский, вьюжный день Мессингу было не по себе с самого утра. В гостинице, он, сняв пиджак, ненадолго задремал на диване. Но через минуту резко, со стоном, проснулся.

Это было давно забытое ощущение детского ужаса, предчувствия чего-то страшного.

Он подумал, что, возможно, это предчувствие смерти? Но впервые в жизни ошибся.

Дурные мысли продолжали одолевать его во время обеда в единственном в городе приличном ресторане № 4. «Почему № 4, если других трёх в городе всё равно не было?», - рассеянно думал он.

Беспричинная тоска овладела им ещё сильнее, когда он отправился на присланном за ним автомобиле в Народный дом.

Из окна автомобиля Мессинг задумчиво смотрел на занесённый снегом, ничем не примечательный сибирский город: деревянные домишки вдоль главного проспекта, огромные сугробы, редкие авто и бородатые мужики на санях и в тулупах.

В глубоком тылу, в глухой провинции, на окраине империи... «Зачем я здесь?» - задавал он себе этот вопрос и не находил ответа. Ни денег, ни славы это выступление не принесёт. Но почему-то он сразу согласился ехать сюда, как только, через Росконцерт, поступило предложение.

Ему давно уже надоели дурацкие восторги публики, особенно провинциальной: «У вас такая яркая, насыщенная, интересная жизнь! Как мы вам завидуем!» Знали бы они, чему завидуют, опрометью бросились бы к себе в коммунальные каморки, и никогда бы даже не думали, повторить его судьбу.

 

Мальчишкой, отказавшись учиться на раввина и сбежав из дома, в 1902 году Мессинг оказался в Берлине. Устроился работать посыльным в какую-то контору, но денег толком не хватало даже на еду.

Однажды его послали с пакетом в один из пригородов. Прямо на берлинской мостовой он упал в голодный обморок.

Его привезли в больницу. Обморок не проходил, более того – пульса и дыхания не было, тело стало холодным!

И  Вольфа перенесли в морг...

Мессинга спас случай. Студент-практикант, поддавшись некому импульсу, остановился у тела, и увидел, как у Вольфа чуть заметно дрогнули веки, а затем различил и еле слышимое биение сердца.

Живой труп! Но в сознание Вольф пришёл лишь на третьи сутки, благодаря знаменитому профессору Абелю.

Абель был действительно талантливым психиатром и невропатологом, пользовавшимся заслуженной известностью в своих кругах. Он и объяснил Вольфу, что тот находился в состоянии летаргии, вызванной малокровием, истощением, нервными потрясениями. Абель, к своему удивлению, открыл также, что Мессинг явно обладает сверхъестественными способностями.

Так Вольф Мессинг попал в берлинский паноптикум.

 

Еженедельно в пятницу утром, до того как раскрывались ворота паноптикума, он ложился в хрустальный гроб и приводил себя в каталептическое состояние. В течение трех суток — с утра до вечера — он должен был лежать совершенно неподвижно. И по внешнему виду его нельзя было отличить от покойника.

 Берлинский паноптикум был очень своеобразным зрелищным заведением. В нём демонстрировались живые экспонаты, со всевозможными аномальными отклонениями.

Попав туда в первый раз, Мессинг попросту испугался.

В  помещении рядом с ним стояла двухголовая женщина – вернее это были сросшиеся боками сестры-близняшки  из Индии. Они перебрасывались не всегда невинными шутками с проходившими мимо молодыми людьми, которых, естественно, прежде всего интересовало сколько у сестер причинных мест?

В другом помещении стояла толстая бабища, обнажённая до пояса – с огромной пышной бородой. У неё было четыре груди. Кое-кому из публики она разрешала подёргать за свою бороду и даже прикоснуться к грудям, чтобы убедиться в их естественном происхождении.

В третьем месте сидел безрукий молодой человек, умевший удивительно ловко одними ногами тасовать и сдавать игральные карты, сворачивать самокрутку, зажигать спичку. Около него всегда стояла толпа зевак.

Ко всему прочему он ещё и рисовал, зажимая карандаши пальцами ног. Он быстро и точно набрасывал портреты желающих, и эти рисунки приносили ему дополнительный заработок.  

А вот в четвёртом павильоне три дня в неделю лежал на грани жизни и смерти «чудо-мальчик» Вольф Мессинг.  

 

Через несколько лет имя Мессинга гремело по всему миру. Англия, Франция, Швеция, Япония, Индия, Южная Америка,– его выступления всегда проходили с аншлагом: «Каталепсия, гипноз, передача и чтение мыслей на расстоянии и с завязанными глазами. Предвидение будущего».

 

26.
Когда Мессинг вышел на сцену Народного дома в Барнауле и зал взорвался аплодисментами – его тревога только усилилась. Будто среди публики сидел кто-то, обладающей гораздо большей внутренней силой, чем он.

Такое в его жизни было только раз.

Тогда, в Берлине, уже повзрослевший, он встретился с самым знаменитым телепатом довоенной Европы, будущим астрологом Гитлера, лощёным и циничным Эриком Яном Гануссеном.

Тот специально пришёл на выступление Мессинга.

Перед началом, набриолиненый, в шикарном костюме и лакированных туфлях, в сопровождении двух своих ослепительно красивых, стройных и элегантных помощниц, он  зашёл якобы просто познакомиться. И нагло уселся на единственный в гримёрке стул, так что Мессингу пришлось перед ним стоять.

Развалившись на стуле и попыхивая сигарой, сдвинув свои густые, чёрные брови, Гануссен презрительно осмотрел маленькую гримёрную Мессинга. Они обменялись любезностями, а на самом деле  пристально всматривались друг в друга. Это была незримая борьба интеллектов, способных убить простого смертного, направь они на него сейчас свои внутренние импульсы. Телепаты  пытались прощупать мысли друг друга, понять, какой силой и возможностями обладает каждый из них.

Наконец немец нервно хмыкнул и отвернулся, буркнув:  «Доннер-веттер!» («чёрт возьми!»). Видимо, он понял, что перед ним достойный соперник.

Как только  Гануссен, в сопровождении своей свиты, ушёл, Мессинг, побледневший, с трясущимися руками, обливаясь потом, рухнул на освободившийся стул. 

- Что с вами Вольф? – спросил Мессинга перепуганный толстяк-импресарио, с которым они работали многие и многие годы.

- Я видел его будущее, и оно было ужасно, - сказал Мессинг. – Но я ничего, ничего не могу изменить!

Это было в 1931-м. А в 1933-м, тело «астролога Третьего Рейха», «великого и ужасного» Яна Гануссена, нашли в лесу, изрешечённое девятимиллиметровыми пулями. Чистокровный еврей, выдававший себя за отпрыска датских аристократов, стал сильно мешать кому-то из окружения фюрера...

 

Мессинг стоял на сцене безвестного, забытого Богом провинциального городка, и притихшая публика уже несколько минут ждала от него чудес. Он потёр рукой внезапно вспотевший лоб, взъерошил пышную шевелюру, и невероятным усилием воли заставил настроиться на рабочий лад.

«Больше никаких посторонних мыслей и воспоминаний!» – приказал он себе.

Уже традиционно для подобных выступлений, он предлагал публике загадывать многозначные цифры, или несложные желания, и тут же напряжённо вслушивался в их мысли: «Подойти к молодому человеку в форме лейтенанта, сидящему на пятнадцатом месте в третьем ряду, и поздравить его с рождением сына»; «Найти спрятанный под сиденьем номер тридцать в девятом ряду блокнот, и сказать, какую цифру в нём записали». Кто-то просил по принесённой с собой фотографии сказать, жив ли ушедший на фронт человек?

Почти всегда на таких встречах люди спрашивали, когда закончится война? Буквально несколько дней назад Мессинг уже ответил на этот самый популярный среди советских людей вопрос – в мае 1945-го, и, как показала история, не ошибся. Как и в 1936-м, предсказав Гитлеру гибель, если он пойдет на Восток…

Мысли зала сливаются. Их много, но надо суметь услышать нужный голос. Всё шло вроде бы хорошо. Но Мессинг с раздражением чувствовал, что кто-то в зале постоянно пытался сбить ему «настройки», твердя скороговоркой что-то на тарабарском языке.

 

Для коронного номера гипноза он пригласил из зала нескольких добровольцев. Публика в предвкушении занятного зрелища одобрительно загудела, раздались аплодисменты, подбадривающие смельчаков.

Когда на сцену поднялся последний из них –  он не успел даже разглядеть его лицо – вспышка озарила сознание Мессинга.

Великий телепат неожиданно для всех, с искажённым лицом и с душераздирающем воплем, в  конвульсиях повалился на сцену.

Картинки в его мозгу с невероятной скоростью сменяли друг друга.

Ему виделось, что он сидит на стуле в огромном пустом зале.  Он не связан, но не может пошевелить ни рукой, ни ногой, его голова – как ему кажется – зачем-то полностью обрита.

Дверь в дальнем конце зала отворяется, в неё заходит человек в чёрном костюме, в цилиндре и в красной полумаске. У него седая бородка, а на груди, на золотой цепи, висит пурпурный восьмиконечный крест, с черепом в центре.

Сильно хромая, он подходит к Мессингу – и ужас охватывает телепата! Он в панике хочет встать со стула – но не может, как это бывает в страшных снах. И тогда Мессинг, против своей воли, чужим голосом, начинает говорить, не понимая смысла произносимых слов:

- Когда рухнут царства Востока и Запада, Великие Маги придут из своей незримой империи, и найдут тайный колодец, где Царь Царей спрятал золотой треугольник веры. И  это место станет местом последней битвы…

- К чёрту, к чёрту весь этот бред! Что ты несёшь?! – заорал незнакомец, наклонившись над ним так, что его седая борода коснулась лица Мессинга. – Где он, где ты видишь этот чёртов колодец?! Где он! Он где-то здесь, оглянись, ну?! Скажи мне – где ты его видишь, проклятый хитрец!.. – злые глазки сверлят Мессинга в прорези полумаски.

Но Мессинг ничего не может сказать – он только мычит и таращит беспомощно глаза; он с ужасом понимает, что онемел, забыл все слова, которые знал! А тем временем незнакомец на глазах превращается в родного отца Мессинга, затем в  доктора Абеля, потом в Зигмунда Фрейда, в бородатую женщину, с которой он выступал в берлинском паноптикуме, и, наконец, в того эсесовца, который чуть не расстрелял его во время облавы в Варшаве в 1940 году.

Мессинг вновь попытался встать со стула, но это ему опять не удалось. В этот миг ещё одна невероятная вспышка озарила его разум; он вскрикнул от разрывающей его мозг боли и, наконец, узрел…

Гигантская мельница в совершенной тишине огромными лопастями перемалывает космическую пустоту. Затем он увидел старинный особняк, подземелье, людей в странных одеяниях с капюшонами, с жёлтыми, пергаментными, морщинистыми лицами. Держась за руки, они стояли вокруг глубокого и тёмного провала в земле. Один торжественно и громко говорил по латыни, другие повторяли за ним слово в слово.

Мессинг откуда-то знает, что это заклинание – воскрешающее мертвецов. Он также как будто знает, что этот великий мертвец, которого они пытаются вернуть в мир живых, есть Демон Пустоты,  который всегда стоит за спиной у любого из нас. И тут Мессинг как бы приближается, словно скользит по воздуху, и видит, что из мрачных, холодных глубин провала в клубах густого дыма и пламени плавно поднимается некто – с жутким лицом, искажённым дьявольской полуулыбкой, и медленно открывает глаза.

Мессинг не успевает отвести взор, их взгляды встречаются – и он, против воли, не желая того, видит весь ужас, который был и ещё будет на земле. Ему кажется, что этот кошмар продолжается века и тысячелетия…

Мессинг пытается отвести взгляд, хотя бы закрыть глаза, но не может; он чувствует, что из его глаз сейчас хлынет кровь, они просто лопнут от всего того, что он узрел…

…Вольф Мессинг бьётся в конвульсиях на сцене провинциального театра, заметаемого снаружи безумной февральской метелью, в центре маленького сибирского городка, погружённого в непроглядную ночь тылового безвременья. На губах великого экстрасенса выступила розовая пена, глаза закатились,  из носа течёт кровь, а выгнувшееся дугой тело колотится о  доски сцены.

Вокруг него, не зная, что делать, хлопочут несколько насмерть перепуганных человек.

-Что случилось?!

- Он умер?!

- Господи, что произошло?! – волнуется публика, но её очень быстро вытеснили из зала сотрудники НКВД.

- Очистите зал, товарищи! На выход, на выход, пожалуйста! Не создавайте пробок! - и горожане разбрелись по домам, ошеломлённые, растерянные, ничего не понимающие.

Хорошо, что в зале, среди публики, оказался доктор из эвакуированного в город военного госпиталя – он и помог, наконец, артисту справиться с ужасной бедой.

А вот таинственный незнакомец, из-за которого, с великим ясновидящем случился  припадок, куда-то исчез – будто его и не было.

Ни одна газета, местная или центральная, не написала ни строчки о странном происшествии, случившемся со знаменитым телепатом. Несколько человек из публики, попытавшиеся где-то рассказать о неожиданном припадке Мессинга, были приглашены куда следует, и предупреждены об ответственности, за распространение подобного рода слухов и сплетен.

И если бы не короткий, в пять-шесть простых предложений, рапорт сотрудника НКВД своему вышестоящему начальству, который был уже в наши дни обнаружен в архивах КГБ, мы бы тоже никогда не узнали о том невероятном февральском инциденте 1942 года, случившемся в Барнауле.

 

27.

…Мессинг медленно возвращается к жизни, судороги отпускают его, и он начинает жадно глотать воздух.

Ему приносят воды. Зубы бьются о край стакана, пот градом катится по лицу. Кровь из носа испачкала белую рубашку.  Он что-то пытается сказать, но не может – из горла раздаются только нечленораздельные звуки. Тем, кто его сейчас окружил, слышится то ли «я его видел…», то ли «я его выдал», то ли «передайте это Лене…», то ли «передайте, это – Ленин».

Завтра утром Мессинг, более-менее оправившийся после приступа, в невероятной спешке, на поезде, с несколькими пересадками, уедет из этого странного города, который навсегда станет для него символом страха, поражения – и великого озарения. Уедет, не дожидаясь, когда закончится эта невероятная, сибирская метель, в которой не видно ни зги, и может причудиться что угодно – хоть одному человеку, хоть целому городу.

Одно Вольф Мессинг, великий экстрасенс и ясновидящий, поклонник Рериха и Блаватской,  знает точно: всё, что случилось с ним раньше – было ложью и иллюзией. Оказалось, что он – человек, способный манипулировать сознанием тысяч людей, - сам всего лишь снится кому-то, чей разум вмещает нашу вселенную.

Теперь он уже никогда не будет таким, как прежде. Что-то изменилось, что-то произошло в нём, какое-то невероятное превращение гусеницы в бабочку, о котором он, конечно же, читал раньше в Торе, но никогда не верил. Ибо был великим мистификатором и авантюристом, а стал почти духовным провидцем.

 

Поэт-футурист Вадим Шершеневич, друг Есенина и Маяковского, писавший об огромных, индустриальных городах будущего, с небоскрёбами, авто и дирижаблями,   веривший в своё великое литературное предназначение, тихо и незаметно умер в обыкновенном, ничем не примечательном, далёком провинциальном городе в мае 1942 года, спустя три месяца после той памятной встречи с Мессингом. Его последним произведением, и окончательным творческим приговором, стала халтурная пьеса «Приговор выносите вы».

Вольф Мессинг не оставил опубликованных воспоминаний о том невероятном и страшном происшествии в сибирской глубинке. Он никогда не говорил о нём в интервью,  не рассказывал ни друзьям, ни знакомым. Нет ни слова об этом и в книге «Я — телепат», изданной уже посмертно в 1990 году.

И только в чудом сохранившемся черновике этой книги, есть несколько перечёркнутых крест на крест страниц, где описан столь фантастический случай, приключившийся с ним в странном и далеком городе Барнауле. Это была последняя его правка, которую он внёс в рукопись за несколько дней до смерти, в октябре 1974-го…»

 

28.

Мой сотовый звонил, видимо, уже довольно долго.

А случилось вот что: я прилёг на постель,  открыл папку, и, в какой-то момент благополучно уснул. И теперь сидел на краю кровати, в промокшей от пота рубашке, с бешено стучащим сердцем, и, ошалело оглядывая номер, никак не мог сообразить: где я нахожусь, и откуда идёт этот чёртов звонок?

- Привет старик! Не узнаёшь? Это же я, твой кореш по универу, Юрка Павлов… ага! Мне твой телефон дал Хорев – мы с ним только что разговаривали...

Моё неопределённое мычание в ответ.

- Значит, приехал на малую родину? – голос звучал иронично, - молодец… А со старыми друзьями встретиться не хочешь? Мы сейчас у Васи Полозкова, это в трёх остановках от тебя. Помнишь? Тогда, давай, подгребай к нам, здесь куча старых знакомых. И все хотят с тобой выпить!

Вздохнув, бросил мобильник на кровать.

Похоже, сегодня выспаться опять не удастся.

Поэт Вася Полозков… Помню как один мой ироничный знакомый сказал: «Полозков – без сомнения, настоящий поэт». «Почему?» – переспросил я. «У него руки ни оттуда растут – ни к чему не приспособлен, кроме как рифмовать».

Вася был одним из тех людей, которые вечно куда-то торопятся, суетятся, опаздывают, стремительно передвигаются по городу – хотя никто и нигде их не ждёт. Как правило, они нигде не работают, трудятся их жёны или подруги. Жена Полозкова служила в какой-то конторе по охране труда.

Своего одногрупника Павлова, я тоже хорошо помнил.

Он на несколько лет старше меня. Поступил на факультет журналистики после армии, и мы с ним часто пересекались. Так сказать, в творческой обстановке, то есть в общаге за бутылкой портвейна.

У Павлова в роду сошелся Запад и Восток. По отцу он был Юрий Вахтангович Гогаридзе. Однако, когда получал паспорт, решил всё-таки взять фамилию матери.

Как человек горячий и до безрассудства несдержанный, он вошёл в историю Барнаула тем, что именно он сбросил после провала путча 1991 года красный флаг с краевой администрации и водрузил российский триколор. Его фотография, наподобие фото с водружением флага над Рейхстагом, обошла все центральные газеты. Юрку даже наградили ельцинской медалью «Защитник свободной России». 

А на крыше он оказался, потому что в составе студбригады заливал там щели битумом. И на фото он был с голым торсом, блестя от трудового пота – что ж, очень эффектно.

За свою жизнь он неоднократно разочаровывался и очаровывался то демократией, то тоталитаризмом, то социализмом, то капитализмом. Он даже издавал в городе анархо-порнографическую газетку «Чёрная клубничка» (вышло три номера). В университете, в начале каждого курса, он женился на девственнице-филологине, а в конце курса – разводился.

- У Павлова на это лето грандиозные планы, - говорил староста группы, бывший сержант-десантник Гера Бельденинов, - он хочет заняться разведением осетровых сортов баб.

В общей сложности Павлов женился и разводился двенадцать раз. И только потом ему это надоело, а может он испугался несчастливой цифры «13», к которой приблизился вплотную.

В журналистике он был талантлив, но неряшлив в стиле, слово не чувствовал, но брал энергией, смелостью и работоспособностью.

И вот Павлов рассказал мне по телефону, что сегодня у Полозкова музыкально-поэтическая тусовка.

Я сильно напрягся. Всё, что угодно – но  только не эти провинциальные творческие квартирники! И осторожно спросил, во сколько начало? Услышав, что «все давно собрались» - соврал, что сейчас у меня важная встреча, а к ним зайду сразу, как освобожусь. Я  надеялся, что к моему приходу основная часть городских сумасшедших и местных гениев разойдётся.

Умывшись холодной водой, я вернулся в комнату и тупо уставился на разбросанные по кровати папки.

Взял верхний листок.

«…Мало кто знает, что летом 1974-го, за несколько месяцев до смерти, Вольф Мессинг тайно приехал в Барнаул.

Три десятка лет он мучился кошмарами, и теперь хотел положить этому конец. Ему не давала покоя мысль, что тогда, он, не по своей воле, высвободил некое чудовищное зло, какие-то невероятно жестокие, тёмные силы. После того случая, в мире всё идет не так, как надо – и всё быстрее и ближе к окончательному финалу.

Он приехал, чтобы найти тот проклятый особняк, увиденный во время припадка, а главное понять, что за тайна хранится в его подземелье? 

Под именем Григорий Лещенко он пробыл в Барнауле несколько дней. Интересовался старым городом, его историей, памятниками и архитектурой. Он сделал даже набросок карандашом, какой именно особняк его интересует, однако краеведы только пожимали плечами – нет, такого здания, мы не знаем.

Но Мессинг точно чувствовал, что этот особняк находится в городе. Но вот только – где именно?!

Он до изнеможения напрягал свои способности, зажмурившись и задерживая дыхание, до боли сдавливал руками голову – особняк стоял перед глазами, но он не видел этого места.

И только перед самым отъездом, старейший писатель Мефодий Бородкин, родившийся Барнауле ещё до революции, взглянув на рисунок, усмехнулся, и рассказал Мессингу любопытную легенду.

В ней говорилось, что в городе есть переулок, сплошь состоящий из старинных, очень красивых и богатых домов.  Но весь фокус в том, что этого переулка нет ни на одной современной карте или в справочнике. По документам  он был полностью снесён после пожара  в мае 1917 года. Особняк на рисунке Месинга очень похож на один из тех, что стоял в этом переулке. В нём несколько дней провёл после эпилептического припадка Достоевский, а спустя полвека отравился писатель-публицист Николай Ядринцев. Место это, как говорят сторожилы, заколдованное, и найти его можно, только по-настоящему заблудившись. Однако попав туда, обратно уже дороги нет… Мессинг, видимо, не стал больше испытывать судьбу, и на следующий день самолетом вернулся в Москву».

В этой папке были ещё документы, биография Мессинга, воспоминания о нём, ксерокопии старых писем, написанных от руки,  пожелтевшие вырезки из газет. Меня привлекли несколько чёрно-белых фотографий. Они были сделаны явно во время наружного  наблюдения за Мессингом, когда он, как заправский шпион из советских фильмов, в солнцезащитных очках и чёрном костюме с галстуком ходил по улицам города. На обороте фотографий было помечено: «В. Мессинг, 28 июня 1974 г., ул. Левобережная. 17.45 ч.».

Мне показалось, что сегодня, когда вечером возвращался в гостиницу, внизу у стойки для вновь прибывших, я видел мужчину один в один похожего на персонажа с черно-белых фотографий...

Вновь зазвонил мобильник.

Вздрогнув, я посмотрел на высветившийся номер – опять Юрка Павлов.

Ответил, что уже иду, вздохнул, закрыл дверь, спустился вниз и пешком отправился, хм, на встречу с юностью.

 

29.

Я помнил и дом, в котором жил Полозков, и даже расположение квартиры на площадке.

Прежде чем позвонить – прислушался. Так и есть, из-за двери долетали обрывки яростных споров.

Подумал, не повернуть ли обратно? Но раскрылись двери лифта, и оттуда вывалились двое худых, волосатых и бородатых  молодых интеллектуала. В жёлтых пакетах местного супермаркета, с которыми в городе ходят все – и бомжи, и профессора – позвякивало «горючее».

- Вы сюда?  - спросил один.

Они с любопытством разглядывали меня.

Дверь распахнулась, и на пороге, в клубах густого сизого дыма, возник Вася Полозков.

 

В любом городе есть сумасшедший поэт. Своеобразная местная достопримечательность.

В Барнауле им был поэт-авангардист Василий Полозков.

 

Один прозаик сказал, что поэты – глубоко несчастные существа.

Да, они богоизбранные создания, отмеченные небесами, не от мира сего и т. д. и т. п.

Но их избранность никому не нужна. Она мешает им жить, как все, и быть счастливыми.

Другой прозаик обронил, что поэтов нужно беречь от вымирания. Как редкие виды бабочек или экзотических рыб, они в неблагополучной среде вымирают первыми.

А наш мир на глазах упрощается, оглупляется – и творческим людям с каждым днём становится всё труднее выжить.

 

Полозков порывисто обнял меня и трижды поцеловал.

- Тарас, моя семейная жизнь висит на волоске!.. (…и висит она так  уже тридцать лет, - закончил я за него). 

Страшнее всего на свете быть женатым на поэтессе. Это всё равно, что жить в голове шизофреника. Хуже может быть только жизнь с поэтессой, с которой у вас совместные дети. Но бывает и ещё худший вариант – это когда ты женился на поэтессе, у вас с ней совместные дети, а потом к вам приехали погостить её родственники – да так у вас и остались.

- Не рассказывай эту страшную байку никому! – дружески хлопнув по плечу, посоветовал я много лет назад, когда мы только-только познакомились.

- А это и не байка, - обиделся Василий, поправляя очки: – Это моя жизнь.

 

Я знал, что Полозков живёт с монументальной поэтессой Виолеттой Мухиной. Она со студенчества была известна эротической лирикой и необузданной сексуальностью.

С ними жил также её старший брат, пожилая мама-учительница, и

девяностолетняя бабушка. Она носила на домашнем выцветшем халате медаль «За освоение целинных земель», и резала правду-матку:

- А нонешняя власть у нас живёть по принципу: улицы в говне, а карманы – в золоте.

 

Василий был тощ, с плохими пластмассовыми протезами вместо передних зубов. С костлявого черепа, обтянутого жёлтой кожей, свисали длинные, редкие, седые волосы. Он носил очки с тёмными, толстыми стёклами, но оставался также истерично весел и энергичен – чему я всегда завидовал.

- Дружище, как я рад тебя видеть! – тащит он меня за собой, -  а ты совсем не изменился, ну, может, немного растолстел на московских гамбургерах! Ну не красней, шучу я,  шучу! Как там столичная богемная тусовка?

Я кашлянул:

- Ну, человек я не публичный, ни к каким творческим кланам и клонам не принадлежу…

И переменил тему:

- А как у вас дела на литературном фронте?

- Да что у нас… - Василий нервно поправил очки, - продолжается повсеместная шукшинизация… Ходят слухи, что хотят даже у всех памятников Ленину поменять головы на голову Шукшина… А недавно коммунисты в одном районе восстановили монумент Сталину, так пригласили его осветить местного священника.

Он резко остановился:

-  А я тут эпохальную поэмку сочинил. Такой знаешь, мрачно фэнтезийный сюжет, и в тоже время, современные герои, остросоциальное звучание … «Проклятье кремлёвских звёзд» называется…Ты должен обязательно послушать… Ну не пугайся, не пугайся, сейчас читать не буду… Да ты проходи-проходи! Мы с Виалеттой всех родственников сослали на дачу, в Расказиху, так что – гуляем, брат!

 

Когда-то, в далёкой юности, поэт Полозков неожиданно для всех получил молодёжную литературную премию «Дебют». Злые языки говорили, что тот год оказался «неурожайным», и вручать премию было некому. Вот столичное жюри и решило поддержать какого-нибудь провинциала.

Так Василий и прожил жизнь под знаком того далёкого, неожиданного счастья. В творчестве особо не продвинулся, но начинал выступления в школах и районных библиотеках словами: «В тот год, когда я получил «Дебют», или «Это событие в стране произошло как раз тогда, когда мне вручали «Дебют»...

Малая родина – как камень на шее утопающего. Либо ты всё-таки выплывешь к новой жизни, либо тебя навсегда утянет на дно, в тину. 

 

30.

Полозков двумя руками затолкал меня в шумную комнату.

- Вот, дамы и господа, прошу любить и жаловать – мой старинный друг! –кричал он, - только что из Москвы! Прекрасный журналист, зарывший свой талант писателя в газетные полосы! Сколько мы с ним всего понатворили в конце восьмидесятых, а? Вспомнить страшно!

На самом деле вспоминать-то особо было нечего. Кто тогда в разгар перестройки не устраивал в провинциальных городках маленьких  интеллектуальных революций?

Теперь всё это выглядит наивно и смешно.

Да и сами герои молодости поседели, ссутулились, обрюзгли и отрастили животы. Но дух,  бунтарский дух творческого поиска продолжал царствовать над их бедным разумом!

Несмотря ни на что они навсегда остались идеалистами. Прекрасными, провинциальными чудиками, верящими в добро и справедливость, и если надо, готовых отдать своему ближнему последнюю футболку с надписью «Барнаул – столица мира на глобусе Алтайского края!».

Я знал далеко не всех, сидящих за столом. Плюс Полозков, видимо боясь отстать от жизни, пытался завоевать авторитет совсем уж «зелёной» молодёжи.

- Привет-привет-привет! Сколько зим, сколько лет!

Пожав руки всем, до кого дотянулся, я с внутренним облегчением сел на принесённый шаткий табурет – последнее, что осталось не занятым чьим-то задом.

Стол выглядел как стеклянная река из разнокалиберных бутылок. Я вспомнил, что по дороге купил что-то из продуктов. И всё совпало.

- Эх, жаль, ты на поэзо-концерт опоздал! – горячился Полозков, с налитой рюмкой в руке, то привставая, то вновь резко садясь.  – Такие славные ребята, поэты, музыканты, все – гении!

Мы выпили за встречу.

Потом за дружбу.

Потом два раза за любовь.

Потом трижды – за искусство, а потом…

А потом уже стало не важно, за что пить. Берёшь, наливаешь – и пьешь, если надо.

Когда первая волна интереса ко мне иссякла, я с удовольствием ушёл в тень, и стал больше слушать, чем говорить.

- Там, где упал Люцифер, образовалась котловина, огромная воронка в несколько десятков километров, - обсуждали что-то сидящие напротив меня два бородатых типа. Они были преподавателями в университете.

- И где же он упал? – подперев рукой подбородок спросила коротко стриженая девица с пирсингом.

- Есть две версии… Одна, что где-то в Африке, в Намибии…

- А вторая?

- В сибирской ледяной пустыне, в Богом позабытом месте...

- Нифига себе! – стриженая девица нервно теребила колечко в брови, - Барнаул ведь расположен в котловине.

Рассказчик закурил сигарету, и многозначительно выпустил струйку дыма.

- У меня есть приятель с геофака. Мы с ним, интереса ради, посмотрели сверхновые, современные геологические карты. Миллионы лет назад земная кора здесь действительно подверглась страшному удару.

- Может, это был огромный метеорит? – вклинился я в разговор.

- Но где тогда хоть малейшие осколки? – возразил рассказчик, - а от этого удара, в земной коре появилась трещина, разлом, расселина, отверстие.  

- Экстрасенсы называют такие скрытые расселины «колодцами времени», - вмешалась худая нервная дама с «ахматовским» носом. Она была художницей, рисовала картины на березовой коре, а затем переправляла их для продажи в Германию.

- А вы знаете, что Люцифер был  на небе церемонемейстером? То есть отвечал за то, чтобы праведники кричали: «Осанна! Осанна!»

Над нами навис каланчой философ-леворадикал Владислав Конев.

- Но Люциферу эта дребедень скоро надоела. Он нашёл в себе смелость высказать критику в адрес небесного руководства, за что и был изгнан на землю.

Конев громко, одиноко засмеялся, и продолжил:

– А с ним ушла – немного немало – треть небесных ангелов! Так что Люцифер – реальный претендент в очередной предвыборной гонке на небесах накануне ближайшего Конца Света. Поэтому и идёт битва за каждую душу. Так сказать, за каждый избирательский голос – ведь у кого больше голосов, тот и побеждает! 

Конев хлопнул в ладоши, и пошёл на кухню за алкоголем.

В дверях он оглянулся:

- Кстати, «люцифер» переводится как – «несущий свет». Он был любимцем Бога.  В тридцать втором Сталин подписал декрет о «безбожной пятилетке», к первому мая тридцать седьмого имя Бога должны были забыть на территории страны...

Откуда-то из бутылочных глубин до меня, как сквозь толщу воды, доносился трагический и надрывный голос Васи Полозкова:

- Поэт это сталкер, который ведёт нас через отравленное  массовой культурой пространство русского языка! Не все вернутся из этого путешествия живыми. Но это не значит, что мы не должны идти за ним...

В коридоре взял кого-то загрудки едва держащийся на ногах известный арт-критик  Вадим Афишин.

- Вот это чувство тебе знакомо – что никто кроме тебя не поднимет бунт на корабле?! А бунты поднимают не красавцы-супермены, а тщедушные худые юноши, слабые телом, но сильные духом...

Был в компании за столом и известный в городе политтехнолог, с седыми, моржовыми, обвислыми усами. Напившись, он горько рыдал, уткнувшись в плечо  сидящего рядом потного толстяка со значком «Гербалайф».

Политтехнолог говорил, что он вовсе не подлец, а просто нужно кормить семью. У него две дочери на выданье.

Он прославился, оговорившись в прямом эфире по радио: «В сегодняшней сложной политической ситуации нужно уметь, как наши власти, отделять зёрна от плевры».

-Не верьте в посмертную славу! Посмертная слава – это уже не ваша слава! – ревел, как белуга, встав на стул, и разрывая на груди белую, нейлоновую рубашку  художник-абстракционист Никодим Альтшулер. - Слава может быть только одна – при жизни...

С этими словами Никодим рухнул, как Третий Интернационал, на руки своих товарищей.  Но они не удержали упитанного абстракциониста, и завалились на пол, увлекая за собой пустые бутылки и посуду.

 

- Как твоя личная жизнь?

Громким, горячим шёпотом в самое ухо дышала поэтесса Виолетта Мухина, навалившись сзади двумя своими высшими образованиями. Для верности она обхватила меня пухлыми руками – видимо, чтобы не убежал раньше времени.

– Неужели ты так и не женился ни на одной москвичке?

- Женился, но потом развёлся.

- А почему развёлся? – не отставала Виолетта, еще сильнее наваливаясь своими телесами. - Твоя жена была типичной москвичкой?

- Нет, она была типичной провинциалкой, живущей в Москве. А что ты вкладываешь в понятие – типичная москвичка?

- Ну, высокомерная, алчная, холодная, бесчувственная, - с улыбкой на сочных губах, жарко и с придыханием шептала Мухина.

- Всё правильно, всё как ты и сказала - высокомерная, алчная, холодная и бесчувственная, - я осторожно высвободился из объятий, и встал со своего табурета, - то есть типичная провинциалка, живущая в Москве. А где у вас здесь туалет?

Надо было срочно сбежать от этой «сексбомбы» с уже горящим фитилём поэтических, эротических строк.

Виолетта обиженно пожала пухлыми плечами.

«Не жизнь, а сплошная геометрия, - думал я, выходя из зала, - круг друзей, любовные треугольники, чёрный квадрат забвения…»

 

31.

На кухне собрался политический кружок «декабристов». Здесь, как и положено, тон задавал философ-леворадикал Владислав Конев.

На стене, над кухонной газовой плитой висел самодельный плакат:

«Нас погубят — политика без принципов, удовольствия без совести, богатство без работы, бизнес без морали, наука без человечности (Махатма Ганди)».

Я тихо ужаснулся.

- В стране ещё долго не будет героев, национальных героев, - вещал Конев, гордо вздернув подбородок  и скрестив на груди руки, в которых держал, как гантели, бутылки. - У нас выросло поколение, которое уверено, что все проблемы можно решить, скачав новую власть из интернета – бесплатно, одним файлом в хорошем качестве.

Проявляя поддержку сказанному, все громко засмеялись.

- Да, обмельчал народ: сначала были карлики, а сейчас уже лилипуты. Так скоро и до размера амёб дойдём, - заметил парень, нервно куривший в форточку.

- Уже дошли, - буркнул сутулый и узкоплечий интернет-революционер. - Гражданская война давно началась, только она пока бескровная. Но жертв от этого не меньше... Правящий режим научил меня ненавидеть государство, он поссорил меня с моей родиной… Блин! Стыдно признаться, но я стал радоваться её неудачам…становлюсь законченным «иностранным агентом», поклонником американского образа жизни.

- Лишь бы не американского образа смерти…- вставил бородатый художник в застиранных джинсах, пёстрой рубашке и растаманской шапочке. – Москва далеко, а мы – глубоко.

Собравшиеся захихикали, а художник мрачно продолжил:

 - Здесь нужно говорить не о количестве, а о качестве народа... А народец-то у нас после советской отрицательной селекции дрянь стал, да-с, дрянной народец-то... – он затянулся косяком, и передал следующему, - это как качество древесины. Раньше из неё – хоть корабли строй, а сейчас – гнилая труха. Выйдите вечерком на улицу, пройдитесь по городу и вглядитесь в лица – это же не лица, а босховские рыла.  Сегодняшнее государство – главный враг человека, значит с ним нужно вести партизанскую войну, хотя бы на обычном, обывательском уровне…

- А вот и наш «Москвич-2012»! – язвительно подмигнул Конев, – не страшно, в свете последних событий, присутствовать при таких разговорах?

Все опять дружно захихикали.

«Вот он, настоящий командный дух, - подумал я, - и такое мощное бунтарское хихиканье».

- У нас же, хм, «свободная страна», - я никогда не переваривал подобных разговоров о политике на кухнях. Есть в этом что-то невероятно трусливое. - Все у нас теперь любят говорить – но никто не хочет слушать.

-  А кого я должен слушать? – разозлился Конев, - государство, в котором всем миром собирают деньги на операции детям, при этом мэры городов соревнуются, у кого круче фейерверк на праздники?!

Они почему-то ждали покаяния именно от меня. Но я-то знал, что пока людям будет хватать на квартплату, колбасу и водку они бунтовать не пойдут.

- Если сегодня враги вновь станут у ворот Москвы, я лично ни за что не пойду умирать за столицу, как мои предки-сибиряки, - с пафосом  тихо сказал узкоплечий длинноволосый очкарик  в футболке с «Че Геварой». - Я лучше уйду в тайгу, в горы, и буду партизанить. А отдавать жизнь за москалей – нет уж!.. Москва давно не сердце родины, я её прожорливый желудок.

На кухню заглянули две девицы. Увидев суровые, распалённые спором лица, они хотели что-то сказать, однако чья-то нервная рука захлопнула дверь.

- Пока у нас будет только один город, где можно зарабатывать деньги – в стране никогда не наступит гражданский мир! –  выпалил философ-леворадикал Владислав Конев. Бутылки опасно звякнули у него в руках. - Мы, сибиряки, ничего не должны государству, а государство, если оно хочет сохранить Сибирь и Дальний Восток – должно нам всё! Люди, которые живут в Сибири, обязаны получать зарплату, как в Москве, а в Москве пусть получают, как в Сибири. Вот тогда за Уралом будет не отток, а приток населения.

Я лишь пожал плечами – да, для многих москвичей самой экзотической страной действительно является Россия. Но я не считал себя ни москвичом, ни провинциалом. Мне неинтересны были эти споры – одни расстройства и взаимные обиды. Я что ли украл у них свободу и будущее? В России во все времена приходилось выбирать из двух зол. Причём наш народ, обычно, выбирает третье – и самое худшее.

Мучительно хотелось курить.

Меня выручил Юрка Павлов. Он заглянул на кухню:

 - Пошли, на лестницу, подышим.

 

32.

На лестничной площадке пахло чужим бытом, стряпнёй и кошачьей мочой. Тусклая лампочка освещала облупившиеся, исписанные похабщиной синие стены.

Мы закурили.

- Ну рассказывай, зачем приехал? – Юрка глубоко затянулся и с шумом выпустил дым, – неужто соскучился?

- Тебе Хорев разве не говорил?

Меня всегда раздражала акустика лестничных клеток.

- Так, в общих чертах, - пробубнил Юрка уклончиво, – просил тебе помочь... Но у Хорева всегда ведь рыльце в пушку – по самые яйца.

Я усмехнулся. Юрка был серьёзен.

- Хочу об этой истории с убийствами книжку документальную написать. Думаю, она станет настоящим бестселлером. Понимаешь, для меня это  – реальный шанс вырваться отсюда. И, рассказывать тебе сейчас обо всём этом,  как-то…

Я кивнул головой. Он продолжил:

- Знаешь, когда я десять лет назад устроился на работу – в кабинете главного редактора летала одна сонная, зеленая муха. И вот прошло десять лет, и знаешь, что изменилось? По кабинету редактора теперь летают две зеленых мухи... Надо, пока не поздно, что-то менять.

Юрка затянулся так, что сигарета затрещала.

Я улыбнулся:

- А как же «смеешь выйти на площадь»?

- Нет, приятель, это всё для Москвы, - он понял, что я его подначиваю, - а здесь у нас – три газетки и все принадлежат одному хозяину. Сейчас лояльность ценится выше креативности.  Потерял работу – и всё, вылетел из профессии. Или уезжай, или иди торговать на базар мороженой рыбой. А уезжать… Москва ведь не резиновая.

Я опять усмехнулся:

- На самом деле, Москва очень даже резиновая. Только она типа презерватива: кто внутрь попал – обратно уже никак. Но я сейчас не об этом… Я тебе, Юрка,  не собираюсь составлять конкуренцию. У меня другая задача, мне надо выполнить одно поручение, получить за это бабки – и свалить.

Мимо нас, наверх, прошли два стриженных парня в спортивных костюмах. Один подозрительно оглянулся, другой с раздражением буркнул: «Пошли, блин, быстрее…»  Через несколько секунд наверху хлопнула дверь.

- Я тут немного покопался в архивах, - как бы нехотя, с ленцой, вновь заговорил Юрка, - для начала узнал фамилии горных инженеров, которые летом 1793 года участвовали в погребении  Андреаса Бэра. Их потомки могли знать тайное место его захоронения. До нашего времени дожили лишь пять прямых наследников. Трое из них живут за границей, один сейчас в Питере, древний старикашка… И только пятого так и не удалось разыскать. 

- Как думаешь, кто всё-таки может быть убийцей? – осторожно спросил я, - и главное – мотив? Дневники Бэра – они на самом деле существовали? Генерал Бэр действительно был главой масонского ордена?

- Только предположения, - кивнул Павлов, - например, Рерихи…

Я поднял брови:

- При чём здесь Рерихи?

- Они неожиданно приехали в Барнаул в двадцать шестом… Прямо, как снег на голову. Зачем, почему? Ведь в это же время их экспедиция отправилась в Гималаи. Каждый день расписан, и вдруг такое неожиданное изменение маршрута. Остановились в гостинице. Николай Рерих, хм, выступил с лекцией-беседой перед живописцами города. Я думаю, для отвода глаз. Среди слушателей был художник Алексей Борисов. Он считался учеником Рериха ещё по школе петербургского Общества поощрения художеств. В Барнауле Борисов после революции особо не выделялся, старался держаться в тени. Вёл городскую изостудию, преподавал в школе имени III Коммунистического Интернационала. Однако именно Борисов водил чету Рерихов по городу, сопровождал, когда отправились на Нагорное кладбище… И благодаря его рассказам мы знаем, что конкретно интересовало Рерихов в Барнауле.

- И что же?

- Рерихи как раз посетили могилу генерала Бэра. Видимо, им было нужно убедиться, что всё на месте... Борисова вскоре репрессировали. Но в одном из писем он проговорился, что Рерихи якобы искали подземный ход, который соединяет Алтай и Гималаи. Немного фантастично, но в духе Рерихов. Значит, подземный ход и могила как-то связаны… Елена Рерих записала в дневнике: «Находясь в Барнауле, мы испытываем совершенно необычайные ощущения этого места. Нам кажется, что это грядущая столица мира». Уездный город   – и вдруг столица мира… Бред, да? Но Николай Рерих вдогонку жене вдруг заявляет, что на Алтае, произойдёт последняя и решительная битва Добра и Зла – и даже называет конкретную дату.

Наверху хлопнула дверь. Через несколько секунд мимо нас трусцой пробежали те же стриженые парни в спортивных костюмах. Только теперь их было трое и в руках они несли большие сумки.

Один, невысокий, курносый, рыжий, со злыми глазами, вдруг остановился:    - Чё пялимся? Какие-то проблемы?

Мы растерянно покачали головами.  Довольный браток устремился вниз.

- По-моему пора возвращаться, - хмыкнул Павлов.

Но у меня ещё остались вопросы.

- А что это за байка про мумию Ленина, которая, якобы пропала во время эвакуации?

Павлов затушил бычок в банке из-под консервов, заменявшую пепельницу.

- Ты что-нибудь слышал о Секте неспящих?

- Второй раз в жизни – и за последние несколько часов, - вспомнил я антиквара Бурцева.

Павлову не хотелось сливать мне всю нарытую им информацию. Он вздохнул и нехотя продолжил:

- Была такая в послереволюционные годы христианско-коммунистическая ересь. Просуществовала, правда, недолго, до начала тридцатых. Это они, «Неспящие», в 1919-м  предлагали установить  в Москве, на месте тогда ещё не снесенного Храма Христа Спасителя,  памятник Люциферу, как первому в истории мира революционеру.

- Ничего про это не знал, - честно признался я.

- А её адепты, между прочим, имели большое влияние на членов революционного правительства, - подперев стену, продолжал Юрка, - они придерживались крайне радикального, мистического учения… Мол, через воскрешение Ленина, можно воскресить истинный ленинизм и очистить идеи революции от бюрократической накипи и формализма. Адепты секты работали во Всесоюзном институте экспериментальной медицины. Институт исследовал проблемы старения, смерти и бессмертия. Известно, что в секту Неспящих входил знаменитый красный мистик и телепат Глеб Бокий. Он руководил сверхсекретным 9-м отделом – при главном управлении НКВД. А также его заместитель Александр Барченко, который, ещё с благословения Дзержинского, стал заниматься паранормальными явлениями.  Руководители секты были напрямую связаны со знаменитым институтом мозга, созданном позже при Мавзолее. В тридцатых Сталин их всех разогнал. Кого-то расстрелял, кого-то посадил, поставив перед Ежовым задачу искоренить эту ересь полностью. Но не тут-то было: сектанты рассеялись по стране, многие бежали в Сибирь, в том числе в Барнаул.

- А в чём суть их учения-то? – я старался узнать как можно больше.

- «Неспящие» практически полностью отказались от сна, чтобы всё время посвятить строительству коммунизма – а иначе, мол, не успеть, - хмыкнул Юрка, - их кумиром, апостолом и пророком был, естественно, Владимир Ильич. Ведь он, по партийной легенде, спал не больше трёх-четырёх часов в сутки. Поэтому после конфликта со Сталиным «Неспящие» вроде как поклялись вернуть Ленина, воскресить его дело, ну, а заодно хм, и тело... В общем, бред, но многие в него верят до сих пор.

На лестничную клетку с шумом вывалился совершенно пьяный Василий Полозков. Он появился в обнимку со своей монументальной женой Виалеттой и с двумя девицами в футболках, джинсах и кроссовках.

 

33.

- Секретничаете? Так не пойдёт! – кривлялся  пьяный Полозков, грозя нам пальцем.

- У меня прыщи, - грустно сказала одна из девиц, неожиданно повиснув у меня на шее.

- Ну, не переживай, - аккуратно, но настойчиво я снимаю её с себя, - иногда прыщи – лучшее, что есть в человеке… Извини, но я, правда, не герой твоего романа. И вообще – не герой, и тем более, не роман…

- Так-так-так,  - помогает отлепить запьяневшую девицу поэт Полозков, - давайте-ка вернемся обратно в родовое гнездо.

И запихнув девиц, Павлова и Виалетту обратно в квартиру, он резко повернулся ко мне бледным, покрытым пьяной испариной лицом:

- Послушай, Тарас… значит, я всё-таки не гений, да? И вся моя жизнь – сраной козе под хвост, так?..

Глаза у меня полезли на лоб, я растерялся:

- Ты… ты выдающийся писатель, Василий, и…

-…И в какую сторону я выдаюсь, а?

- Во все!  - пытаюсь я отшутиться, похлопав его по плечу.

- Зачем ты врёшь, Тарас… ты же не моя жена…

Я лихорадочно думал, что сказать.

- А… а что критики?

Мне кажется, у Василия под очками блеснули слёзы.

-А что критики… они в чужом заду соломинку видят, а в своём бревно не замечают.

Подняв очки, он яростно потёр пальцами глаза.

- Ладно, проехали… Мы там новую игру затеяли.

Он потащил меня в квартиру.

Оставшиеся гости осоловело сидели за столом. Кто молчал, кто тихо беседовал, кто просто тупо смотрел на зажжённые свечи.  По кругу шла венецианская карнавальная маска.  Тот, кому выпадала очередь, надевал её и должен был рассказать небольшую страшную историю или байку.

Я вернулся на свой табурет. В колеблемом свете свечей карнавальная маска выглядела жутковато.

- В советские годы, еще при Брежневе, в Барнауле хотели строить метро, - заговорил худой нервный парень, с косичкой и бакенбардами. Все звали его Сева Огурцов. Он вроде как был программистом, но слыл непризнанным композитором-электронщиком.

- Город ведь должен  активно развиваться. Вот и разработали агломерацию, объединяющую несколько районов в один краевой мегаполис. Начали копать  - и неожиданно наткнулись на древние катакомбы. Прямо под старым центром. Вся система была выстроена так, что если ты её нарушишь – город обвалится, уйдет под землю. Говорят, в катакомбы видели странных существ, типа, мутантов. Натыкались и на скелеты, и на золотые вещи, старинные монеты. Но по приказу властей, эти шахты под городом завалили.

История была старой – и обсуждать её не стали.

Венецианская маска  перешла к следующему участнику игры. К девушке с пирсингом на лице, актрисе молодежного театра, увлекающейся готикой.  

- Мои родители рассказывали, что после войны в городе жила одна полусумасшедшая старуха. Звали её бабкой Матрёной. Известная в Барнауле знахарка и ворожея, и ещё травница. Многие к ней ходили, кто порчу снимать, кто родовые проклятья. У неё всю семью в тридцать седьмом расстреляли как «врагов народа». Так вот, она делала потрясающие глиняные свистульки-игрушки,  стильные такие, и продавала их на Старом базаре.

Актриса сделала правильную паузу:

 – А потом в городе  стали происходить ужасные преступления. То участковому голову отрубят и на Базарную площадь подбросят, то дом подожгут, да так, чтобы никто не спасся, то кого-нибудь выпотрошат и в парке вниз головой повесят… Жуть! Барнаульцы – напуганы до смерти. Стали разбираться – и у всех схваченных душегубов дома нашли эти самые бабкины свистульки… А свистульки-то, оказывается, были проклятые. Люди, ничего не подозревая, свистели в них, слушали звуки, и незаметно сходили с ума. Потом уже  выяснили, что лепила она их из глины, которую брала на старом кладбище, с неосвящённых могил. Так она отомстила за смерть семьи.

Гости сидели тихо, боясь пошевелиться.

- А дальше? – нетерпеливо спросил кто-то.

- Стали искать старушку, а её и след простыл. Рассказывают, у неё была любимая воспитанница, девочка, жившая по соседству. Она тоже где-то взяла заколдованную свистульку – и умерла, услышав её звуки. Вот тогда бабка и исчезла из города. Говорят, этих свистулек осталось в Барнауле очень много. Можно их и в квартирах встретить, и в антикварных лавках, и на рынках. Люди покупают своим детишкам – и не знают, что за адскую вещицу они приобрели.

Вдруг в установившейся тишине раздался тихий и тревожащий звук.

Это был звук глиняной свистульки.

Мы переглянулись.

Какая-то девица прошептала: «Мамочка…»

Тихий, зловещий свист прекратился, а затем зазвучал вновь.

Мы сидели с бледными лицами, вытаращив глаза в ту сторону, откуда шёл странный звук.

Полозков, судорожно сглотнув слюну, шепнул что-то Юрке Павлову на ухо. Они тихонько поднялись, на цыпочках вышли из зала. Крадучись подошли и резко распахнули дверь спальни.

- Ага! Испугались! – заржал выскочивший оттуда филосов-радикал Конев, держащий в руках дымковскую игрушку-свистульку.

- Ну, ты блин! – выдохнули все,  – нашёл время шутить!

- Ладно, ладно! - Конев был доволен своим розыгрышем, - я вам лучше исторические факты поведаю, это гораздо интереснее ваших дурацких баек.

Он со скрипом уселся на старый, продавленный диван, откинулся на спинку, и забросил ногу на ногу.

- До тех пор, пока в наши края не пришли русские, Гора, где потом открыли Нагорное кладбище, называлась, между прочим, местными аборигенами Лысой горой.

- Да ну! – усомнился кто-то.

- Я серьёзно! – возбудился Конев. – Эка невидаль! Своя Лысая гора есть в любом районном центре. Но здесь с древнейших времён было Нагорное городище, языческие капища, где происходили человеческие жертвоприношения. Об этом, кажется, есть в записках академиков Палласа и Фалька... Почти у подножия Горы начинались непроходимые болота. Город, по большому счёту, на этих чёртовых болотах и стоит. Редакционную башню на Короленко, где раньше газеты размещались, какие-то идиоты построили аккурат на месте Акулькиной топи.  В этом болоте с незапамятных времен самосудом топили уличённых в колдовстве женщин. Сторожилы помнят, что даже после революции 1917 года это место долгое время называли –

Ведьмина топь...

Виолетта торжественно шествуя на цыпочках, принесла чайник с крепкой заваркой и конфеты.

Но вместо чая по-тихому пили купленную уже у таксистов водку – в магазинах она продавалась только до девяти вечера.

Водка отдавала ацетоном.

Её отвратный вкус напомнил мне о временах горбачевского «сухого закона». Тогда мы тоже бегали на вокзал покупать водяру у тамошних «бомбил». Прошло почти тридцать лет и Россия опять наступает на те же грабли. Странная страна – единственная в мире, которая не учится на своих ошибках.

- А я слышал, - начал Вася Полозков, у которого Виолетта отобрала стакан с алкоголем и сунула чашку с чаем, - в полнолуние «отрубленные» головы, ну, то есть бюсты, установленные на Ленинском проспекте, типа чекиста Дзержинского, или партизана Мамонтова, срываются с мест и начинают охотиться за одинокими прохожими.

Мы захихикали.

- Честно говорю! – возмутился Полозков, пролив горячий чай себе на штаны, -эти каменные головы, вытаращив мёртвые глаза и оскалив зубы, летают на крыльях, похожих на крылья летучих мышей, и якобы ищут свои тела... Но поскольку не находят, то пытаются завладеть телами припозднившихся граждан. Несколько таких несчастных, встретившихся с летающими головами, умерли от разрыва сердца. А кто-то сошёл с ума, и их в дурке на Силикатном держат. И никого к ним не пускают… Правда ведь, Павлов?

Юрка Павлов лишь хмыкнул, уткнувшись в чашку.

Но кто-то вспомнил, что действительно, мол, дальний родственник, работающий в дурдоме, рассказывал что-то подобное.

- Я тоже слышала, - поддержала мужа Виолетта, -  из-за этих слухов милицейские начальники в «перестройку» отдали бюст Дзержинского гэбэшникам – раньше он  стоял у знания УВД. Чекисты не верили в байки, но установили видеонаблюдение. И когда очередной житель пропал без вести –

просмотрели плёнки. На видеозаписи было видно, что в полночь голова «железного Феликса»  исчезла. А в пять утра опять на месте. Чекисты и подсветку сделали – но всё повторялось вновь и вновь. Тогда по чьему-то совету они обнесли территорию железной решёткой, и освятили. С тех пор «кровавая голова Феликса» не может покинуть этот квадрат. И лишь скалится по ночам на прохожих. Сходите туда ночью – сами увидите.

 

34.

Венецианскую маску вертел в руках поэт-мистик Дмитрий Палех. Никто ничего о нём толком не знал, даже сколько ему лет. Есть такие люди, которые в тридцать пять выглядят на шестьдесят, а в шестьдесят – на тридцать пять.

Палех ещё с застойных времён занимался йогой и писал скучные, религиозно-философские стихи о Созерцании, Великом Пути и Вечной Любви. Причём все слова в его стихах писались только с большой буквы.  На кришнаитских вечеринках он играл на ситаре, мечтал уйти в Нирвану, и одновременно прожить как можно дольше.

- Когда строили краевой Театр драмы, в Барнауле было совершено жестокое убийство, - начал он свою историю, - красивую и скромную девушку, приехавшую учиться в город из деревни, изнасиловали и убили уголовники. Труп, чтобы скрыть следы преступления, сбросили в котлован, вырытый под будущее здание театра. Это жестокое убийство раскрыли только спустя много лет, когда драмтеатр уже построили. Но ведь не сносить же его? Чтобы по городу не поползли слухи, местное КГБ это дело засекретило. Но с тех пор, в день смерти, призрак убитой и не похороненной как подобает девушки, появляется в подвалах драмтеатра. Призрак, в лёгком, летнем платьице, залитым кровью, бродит по подвалу, тыкается во все двери, как будто ищет выход на волю, и не  находит. Говорят, что, как только она найдет выход из подвала – её душа обретёт успокоение …

Немного помолчав, Палех нервно продолжил:

- Наверное, многие здесь присутствующие знают, что почти год я проработал в нашей драме ночным сторожем. И прошлой осенью, действительно, встретил там привидение... Я как раз делал обход.  Слышу, в театральном подвале осторожные шаги, и как будто кто-то пытается на ощупь открыть там двери. Спустился в подвал – он очень разветвлённый, настоящий лабиринт, незнакомцу в нём легко заблудиться. Иду, вижу, в конце коридора мелькнул силуэт, кто-то завернул за угол. Я – за ним, кричу: «Эй, остановитесь, пожалуйста!» Добегаю, поворачиваю – никого. Но теперь –

стук в дверь уже в другом месте. Я – туда; и тут вдруг – бац! – свет неожиданно погас. Я фонариком посветил – и... Ну, в общем, увидел я этот призрак девушки в окровавленном платье... Знаете, такие платья в 70-х годах носили. Как сейчас помню: волосы у неё спутанные, слипшиеся, лица из-за них не видно, но везде – запёкшаяся кровь… И сразу каким-то ледяным холодом пахнуло на меня; а девушка эта как-то стремительно, будто по воздуху, стала ко мне приближаться... В общем – побежал я оттуда, как говорится, с дикими воплями и не оглядываясь. Упал на ступеньках, расшиб себе колено; выскочил в фойе, распахнул стеклянные входные двери – и на улицу. Там, под дождём дождался утра, и в тот же день уволился из театра на фиг.

Дмитрий Палех замолчал.

Было видно, как у него мелко трясутся руки.

Он передал маску следующему рассказчику, а ему налили водки.

- Знаете, что на Новом мосту через Обь появился Призрак Невесты? -  прочистив горло, спросил Юрка Павлов.

Переданную венецианскую маску он надел на затылок.

 – Эта девушка покончила с собой от несчастной любви. Звали её Аней – и мост многие водилы теперь Аниным называют. Я тогда только пришёл работать в газету, и помню ту историю. За пару недель до свадьбы девушка узнает, что её жених тайно встречается с другой. А когда обман раскрылся, парень с подругой сбежал в другой город. В отчаянии несостоявшаяся невеста надела подвенечное платье – и бросилась с моста в реку. И вот, в ненастные октябрьские ночи, особенно если с Оби надвигался густой туман, водители стали замечать гуляющую по мосту девушку – в фате и в платье невесты. Некоторые принимали её за проститутку в оригинальном наряде; останавливались, заводили разговор, выходили из машины – и бесследно исчезали. Утром обнаруживали только пустые автомобили с открытыми дверями. Это призрак Обманутой Невесты забирает  женихов с собой. Теперь если пропал на мосту бесследно человек, водилы говорят: «Анечка забрала». Если раздаются в тумане всхлипы и стоны, считается, что Анечка по жениху плачет. 

Павлов наслаждался произведённым впечатлением, а затем добавил:

- Кстати, в продолжение темы: знаете, почему остров на Оби Невестинским называют?

- Тот, что напротив городского пляжа что ли?

- Ну да, - кивнул Павлов, - мне историю местные рыбаки рассказали. На этом острове собираются утопленницы. Причём те, что не были замужем. Невесты, короче. В лунные светлые ночи, выходят из воды, водят хороводы, играют, смеются, поют песни – и заманивают рыбаков. Но кто приплывает на остров – пропадает навсегда.

Мне наскучила игра. Вернее, я стал вырубаться от выпитого алкоголя – перелёт, смена поясов, плюс, я толком не спал уже вторые сутки.

Было довольно поздно.

Я  выпил ещё одну стопку рюмки… то есть, рюмку стопки… тихонько встал и вышел на балкон.

- …А ещё по ночам в городе жутко воют бродячие собаки. Говорят, это к новым покойникам… - было сказано тревожным женским голосом.

Но прикрывая дверь, продолжения я уже не расслышал.

 

35.

В полночь стрелки часов сходятся, и, как ножницы, обрезают прошедший день. Безвозвратно, в кучу таких же обрезков времени.

Балкон Васи Полозкова, как и положено балкону поэта, был завален разным хламом: досками, детскими санками, велосипедами без колес, огромными, с помятыми боками алюминиевыми кастрюлями для варки варенья, сломанными лыжами, ржавым инструментом, табуретками, у которых не хватало ножек и старыми, дырявыми половиками, скрученными в рулон.

Но я всё-таки нашёл свободный пятачок, и вдохнул полной грудью ночной воздух.

Посмотрел вниз, где странным образом развалюхи частного сектора почти в центре города соседствовали с современными многоэтажками.

Затем вверх, где надо мной шуршали и лопались, словно воздушные шарики, огромные летние звёзды.

Помню, местная знаменитость, бездомный философ Буданов, обронил, глядя на прохожих:

- Барнаул – это город бродячих собак и одиноких женщин.

- А что, в других городах нет одиноких женщин?- скептически переспросил я.

- Есть, но здесь они как-то заметнее в своём одиночестве, - вздохнул теперь уже покойный мудрец.

«Барнаульцы, не сумевшие сбежать в Москву  – любят свой город», - с улыбкой похлопал меня по плечу, когда я рванул в столицу, художник  Эсик. Тоже, кстати, покойный...

Сейчас, стоя среди балконного хлама чужой квартиры и прислушиваясь к тишине в общем-то чужого города, я глубоко задумался о том, что же со мной случилось за последние дни?

Похоже, судьба сделала очередной, крутой вираж, и я растерялся, испугался, смогу ли из этого виража выбраться без потерь и поражений?

Двадцать бессмысленных лет, прожитых в Москве.

Но испытывал ли я всё это время тоску по малой родине?

Нет, ни разу.

Думаю, она по мне тоже.

Я всегда придерживался мнения, что родина – это там, где хорошо. И вообще ощущение счастья – и есть родина.

Но зато для моих друзей юности я – почти небожитель, потому что приехал из столицы. Они даже не догадываются, что я давно уже мёртв. Потому что Москва – это уже не этот, а тот свет

Судьбы провинциальных «невозвращенцев»  похожи. И в столицах – не жизнь, и обратно вернуться – гордость не позволяет.

- Как там Митя Кощей? Вы с ним общаетесь в столице? – вцепился в меня сегодня Вася Полозков. – Ты видел «ВКонтакте» его классные фотки с гитарой! Он пишет, что много выступает по московским клубам, ездит с концертами по стране, так ведь?

Я не стал развеивать очередной миф.

Нигде он не выступает, кроме окраинных столичных пивнушек, и никуда не ездит – разве что в бригаде таких же гастербайтеров-строителей на очередную шабашку.

А эти фотки с гитарой, в кожаных штанах, с разинутым ртом, сделанные в каком-то московском фотосалоне, это… Это очередная попытка убедить себя и других – но больше, конечно же, себя! – что он «состоялся», не зря уехал, не превратился в неудачника, дешёвую рабсилу.

- Привет, - раздался вдруг сзади молодой и задорный девичий голос. – Меня зовут Саша.

- Привет.

Оглянувшись, я боялся увидеть ту девицу с «прыщами», которая повисла на мне на лестничной площадке.

- Э-э-э, мы с вами уже где-то встречались? 

Я разглядел на фоне сломанных лыж и велосипедных рам незнакомую, симпатичную девушку, и немного растерялся. Острые высокие скулы, смеющиеся карие глаза, ярко-красные губы.  Было удивительно, что я не заметил её на этом квартирнике раньше.

- Скорее всего, нет, - она осторожно пробралась через завалы, и стала рядом, взявшись за балконный поручень.

Мило улыбнулась.

- Но вы, кажется, хорошо знакомы с моей мамой. Ее зовут Анастасия Максимовна, в девичестве – Санникова.

Я обомлел… Вот это да!

Конечно же, чёрт возьми, я хорошо знаю…  знал Анастасию… Максимовну… Санникову. То есть Настю, на которой двадцать лет назад чуть не женился, здесь, в уездном городе Б.

У нас был бурный роман, и как водится при таких бурных романах – не менее бурный разрыв.

Ещё бы!

Я помнил и Настину маму, она работала в какой-то районной администрации.  Добрая, скромная и очень красивая женщина. И даже бабушку Насти, Марию Васильевну, вдову фронтовика, вернее, «смершевца». Бойкая старушка всё лето что-то солила, заготавливала. И всё для детей, всё для внуков. 

Да уж, Анастасия, Настя…

А это… неужели… её дочь?

Сходство определенно есть, но…

Приглядевшись, я бы даже сказал – большое сходство! Будто передо мной опять стояла Настя – такая же худенькая, с острыми скулами и озорными глазами.

- Да, а как мама-то поживает? – дурацкий вопрос. Но пауза затянулась, а ничего другого я не придумал.

- У нее всё замечательно. Она давно превратилась в тупую жирную корову, так как целыми днями сидит дома, - ошеломила Саша своей прямолинейностью, - после развода, мама вышла замуж за, блин, дядю Валеру. Он заработал своё бабло на зернопереработке. Вот уж реальный козёл из старых «новых русских». Зато сбылась давняя мамина мечта – сидеть дома и ни фига не делать. Это называется, быть домохозяйкой, - Саша нервно усмехнулась. 

- Ну, ладно, я вообще-то домой собралась, - добавила она, вздохнув. - Но вот, решила всё-таки познакомиться.

Да уж…

История нашей с Настей стремительной и убийственной, как летняя гроза в поле, роковой страсти. Её всегда отличала хищная жажда красивой и беззаботной жизни. Она считала, что я слишком инфантилен, и должен повзрослеть. Причем срочно. Буквально с понедельника. А повзрослеть – это значит, прибиться к какой-нибудь банде фарцовщиков, кооператоров, либо пойти в депутаты. Но в любом случае, степень взросления определялась количеством денег – считала она.

На дворе начались бурные девяностые, мне было двадцать три, я только что закончил универ, и ещё не утратил «идеалов юности». Я страстно любил её. Но если ты страстно кого-то любишь, то также страстно можешь и возненавидеть.

Да, я оставался идеалистом и романтиком, но я не был инфантильным недорослем. У меня были принципы, которыми дорожил. Если бы я ими поступился, то перестал бы быть самим собой. А зачем мне тогда нужна эта любовь? Любовь, которая не воскресила меня из мёртвых, а наоборот, убивала каждый день?

Мы решили расстаться. Это стало одной из главных причин моего бегства из Барнаула в Москву.

 

Вот ведь как бывает: вроде в твоей жизни происходит множество важных и интересных событий. Ты отдыхаешь на модных курортах, тусуешься в суперных ночных клубах, бываешь на грандиозных шоу и вечеринках, покупаешь дорогие, уникальные вещи.

Ты встречаешься с очень красивыми женщинами, ездишь на шикарных авто, живёшь в современном загородном доме. А состарившись, вспоминаешь о каких-то давно забытых  моментах жизни, казавшихся тогда, в молодости, незначительными и вроде бы, прочно забытыми.

А тут вдруг ночью выплывает картинка какого-то потрясающего вечера на полуразвалившейся даче в садоводстве «Химик» или «Шинник». Или в убитой бабушкиной однокомнатной «хрущёвке», а то и в студенческой общаге. И осознаёшь, что как раз только тогда ты и был по-настоящему, на все сто процентов, счастлив.

И охватывает тебя то, что в 19 веке романисты называли – сладкая тоска и светлая грусть.

Да, странно, странно устроена наша жизнь, наша человеческая память... 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.