Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 98 (март 2014)» Поэзия» Сибирский романс (подборка стихов)

Сибирский романс (подборка стихов)

Павловская Анна 


***
С тяжелого похмелья
так хорошо писать,
смеяться без веселья
и без причин рыдать.
Открыть, как номер люкса,
балконное стекло,
замыслить самогубство,
растрату, мотовство.
Сказать с балкона: 
- Нате!
Я поняла намек!
И пальцем указатель-
ным выстрелить в висок.

***
Пошлость малярной кистью 
мастерски обелит,
хватит одёжки чистить –
Бог это антрацит,
больше, чем милосердье
(ангелы, что кроты),
этот страх перед смертью –
боязнь темноты,
тремор за принадлежность
слою рогов-копыт,
Бах не дает надежды,
помирай, говорит,
жизнь завяжи, как скатерть,
брось ее, дуру, ввысь,
в черное небо глядя,
звездами удавись,
дальше ползи слепая
в недрах кротовых нор,
лапами разгребая
фуги бемоль мажор.



***
Я темнотою заросла, как шерстью,
мне пофиг достижения страны,
я проношу на фаустовском фэсте
оплывших свеч лепные колтуны.
На цыпочках, почти что на котурнах
к двери, на стук, как тыщи лет назад
при колдунах и короле Артуре –
вдоль стен, углов, наощупь, наугад.
Я мешкаю, ключи роняю на пол,
коленом задеваю табурет,
дверь открываю, и вдыхаю залпом,
как самогон, столетия и свет.


***
Я толстых бабочек боюсь –
из темноты летят, как пули.
Я, может, тоже застрелюсь,
но не на даче, не в июле.
На освещенное крыльцо
выходишь, впитываешь лето,
но бабочка летит в лицо,
и выпадает сигарета. 
Обрушивается покой,
свистят незримые летуньи,
возьми их, Господи, накрой
стеклянной банкой полнолунья.
Как на Египет саранчу
наслал Ты эту камарилью.
Я электричество включу
и свет из узких окон вылью.
Я так хотела тишины,
я так устала в эту зиму.
Выходишь - бабочка из тьмы,
и - в лоб, и все непоправимо.


***
Приносит мама виноград
и гречневую кашу.
Из-за двери за мной следят
Сережи и Наташи.
Их много, стриженных под ноль,
больных и желторотых.
Болезнь их, а вернее, боль
в том, что они – сироты.
И я всегда окружена 
молчаньем осторожным.
Я тоже, кажется, больна,
но не тогда, а позже.
Куплю ли сыну виноград,
варю ли утром кашу -
из-за двери за мной следят
Сережи и Наташи.



***
Окончилось все ничего не осталось,
отравленный день этот тоже хорош.
Как хочется жить и такая усталость,
как будто в намокшей одежде идешь.

Напрасно тревога гнала меня в город,
напрасно тоска выедала мне грудь.
Весна что удавка вцепляется в горло
и пахнет травой и не можешь вдохнуть.

Как много любви в этом воздухе синем -
ладонью упрек прижимаешь к груди.
О чем же ты плачешь, дуреха, разиня,
тут надо уйти и не можешь уйти.



***
бледным снегом бледным днем
бледным газовым огнем
заклинаю умоляю 
растворись останься в нем

черной речкой черной раной
черной пиковою дамой
ты проходишь сквозь меня
отражаешься в стаканах

ничего не понимаю
для чего я воскресаю
в синий с жилками рассвет
для чего ищу ответ

претыкаюся о камень
прозреваю бледный пламень
и звучит во мне легко
аргентинское танго



***
памяти А.И. Кобенкова
Прекрасны ссоры, ревность, пересуды,
прекрасно невезенье и долги –
все это жизнь была и ниоткуда
сокровища ссыпала в сундуки.

Меня из рук изменами кормили,
мои разлуки можно сдать в музей;
предательства любимых и друзей – 
благословенны, потому что были
все эти люди радостью моей.

Крапива, обжигающая ноги,
мешающие дреме комары,
дождь, холод, непролазные дороги,
кошмары, одиночество, подлоги –
поистине бесценные дары.

Мне кажется, что в жизни нет изъяна
и нечего прибавить от себя, -
так повторяю, всхлипывая, пьяная,
с поминок уходя.



***
…Русский лес – в смысле Данта:
поэтов-самоубийц.
Смерть – девочка на пуантах,
отточенный взмах ресниц,
десятая муза, фея
с эльфийским разрезом глаз,
лети на ладонь Орфея,
струи голубой атлас.
Учи его, чаровница,
своим бесподобным па,
черти на его деснице
отчетливое «судьба».
Он тоже, считай, не глупый,
чай, видит тебя насквозь,
да только целует в губы
и думает,  обошлось.



***
спаси меня иначе я умру
беспомощно однажды по утру
от страха одиночества и боли
от никотина или алкоголя
я растворяюсь я почти никто
бесплотней снов черней галлюцинаций
едва держусь как пуговка пальто
готовая упасть и потеряться
спаси меня не знаю почему
и невозможно выдумать причину
зачем спасать идущего во тьму
когда ему светло невыносимо



***
Вот так и доходят до ручки,
и я опустилась почти,
бездельница я, белоручка –
работы в Москве не найти.
Скитаюсь по улицам пыльным,
читаю «Записки жильца».
Везет деловитым и сильным,
румяным на четверть лица.
О что за субтильная бледность?
О что за мечтательный взор?
Я верила в честную бедность,
я думала, деньги - позор,
я мыслила – правильно, дескать,
самой оставаться собой.
Во всем виноват Достоевский,
и даже,  отчасти, Толстой.
Слепая! и то еще будет,
когда со страниц семеня,
богатые бедные люди
ногами затопчут меня.


***
Посмотри, началась настоящая драма, 
повторяю себе, не изменишь ни грамма,
изменить ничего не дано,
все сложилось – недавно/давно.
Сей трагический куст – желто-красная гамма,
эта яма… запомни/забудь –
этот дом, этот двор, этот путь.

Но глотая под вечер табак, как пилюли,
понимаю, что снова меня обманули
этот двор, этот дом, этот куст,
пять, нет, шесть незатейливых чувств –
все по-прежнему, я колыхаюсь на стуле
с вопросительным знаком внутри,
раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три…

Это эпос в его современном обличьи,
встань, как Эос из мрака, к чертям на кулички
отправляйся, шепчи этот бред.
Куст (натура), сентябрь, рассвет.
говори: «Представляет коламбия пикчес –
дом, выходит герой из дверей;
он не знает, что он - Одиссей». 


***
На стопку хлеба положить
и сверху сигарету.
Я не могу тебе простить
отсутствие ответа.

Ведь это больно навсегда
на всем поставить точку.
Не имут мертвые стыда
и не дают отсрочки.

Мы все мертвее мертвецов
по гамбургскому счету,
приходим в жизнь на шесть часов,
как ходят  на работу.

Спокойной ночи, малыши,
все бесполезно для души
столь равнодушной к плоти,
как музыка к работе. 


***
памяти дяди Лёни
Я помню это время плохо,
наверно, это был апрель,
когда костел святого Роха
взвинтил свою виолончель.

Шли за поминками поминки,
песок перемежался льдом,
и шла я в траурной косынке
в огромном городе пустом.

Ты видишь, мужество иссякло
и сокрушилось на песке,
но я крепилась и не плакала,
держала губы на замке.

И если бы не этот жалобный
мотив, когда бы не мотив,
я разве верить перестала бы,
так сразу руки опустив?



***
Как по щучьему, значит, велению
ты из мрака выходишь на свет, 
но меня не щадит сновидение, 
я же знаю – тебя уже нет.
Долго ль, коротко - дверь открывается,
ты заходишь, садишься к столу,
каша варится, кот умывается,
амариллис пускает стрелу.
Я здесь – тень, приживалка и пленница, 
так, хожу и смотрю не у дел. 
Здесь теперь ничего не изменится – 
дом был продан, по слухам, сгорел.
Кто-то выбрал для нашего сретенья
дом зеленый в вишневом саду. 
Я согласна на горечь всеведенья, 
я сюда непременно приду.



***
Опять клубится вроде,
а вдоха не дает. 
Душа как на охоте 
на стоечку встает.
Ни шороха, ни звука,
последний гаснет свет.
Зачем я близорука,
душа, но ты ведь – нет?

Когда бессонной ночью
во мне восстанет тварь,
сама я кровоточу,
как раненый глухарь.
Кричу, себя не слыша,
ломаю карандаш,
заброшена Всевышним
в беспамятный ягдаш.


БАЛЛАДА О ЛИРИЧЕСКОМ ГЕРОЕ

Я избегала четких рифм
и точных утверждений.
Мозги, как пальцы обслюнив,
считала, голову склонив,
мильоны знаков водяных
в купюрах сновидений.
Я пролагала путь собой
и шла вперед по трупам
самой себя, и мой герой
что день пускался на убой
с подъятой гордо головой,
сложив в улыбку губы.
Но это было полпути, 
чтоб дальше я могла идти, 
его я воскрешала,
чтоб снова чувствовал в груди
отравленное жало.
И вот однажды он сказал,
сказал мой бедный Вертер,
три сотни раз я умирал,
три сотни раз я воскресал
и я теперь – бессмертный.



СИБИРСКИЙ РОМАНС

Мутной водки и курева,
и подальше – в Сибирь,
где с нечесаной курвой
спит в снегах богатырь.
Вижу хату сосновую,
золотой абажур,
по утру  нездоровую
мысль при взгляде на шнур.

Скука душная тяжкая,
как медвежий кожан.
- Жизнь прошла между ляжками
этой дуры, братан.
Ничего здесь не сдвинется,
время чисто из льда,
вот когда мы откинемся,
говорят, вот тогда…



МОЛИТВА

Успокой ветра и бури,
головную боль уйми, 
потому что по натуре
остаемся мы детьми.

Дымный столб идет на север,
ураган сметает юг.
Неужели Ты во гневе
Землю выпустишь из рук?

Мы стоим, прижавшись к маме,
мы спросонья веки трем,
смотрим синими глазами
как сгорает отчий дом.



***
Только солнце склонит 
над землею рога –
и на землю летит 
золотая лузга.

На черемуху сыпет, 
висит над водой.
Ходит в озере рыба 
с дырявой губой.

Только луч просечет 
эту воду до дна –
в камыше промелькнет 
золотая спина.

Это слезы в ресницах,
что бляшки слюды.
Это снится 
истертая линза воды.

Это боль по себе 
расширяет зрачок.
Это ноет в губе 
заржавевший крючок.


***
Боль продлевает боль,
радость не насыщает,
разве что алкоголь
временно защищает.
Мир обретает цвет
и предстает в объеме
избранных детских лет…
В первом должно быть томе
желтый июльский луг,
марево над осокой…
Не выпускай из рук
бабочки многоокой.


ЗАПОНКА

Скоро будут гости, ах, восьмое марта,
мама в синем платье  курицу несет.
Папа, точно Пушкин, в пышных бакенбардах,
и пока не пьет.

Папа продевает запонку в петельку,
в запонке застыла желтая смола.
Радуги от лампы падают в тарелки,
красные гвоздики посреди стола.

«Ах, какая прелесть – запонки-цветочки! –
Ах, какая милая жена! –
Боже, что за чудо – маленькие дочки,
а у нас – шпана!»

Скоро нас забудут,
стопочки посуды
станут выплывать.

Папа словно в муке
вдруг раскинет руки,
будет танцевать.

Запонки роняет, галстук распускает,
как большой цветок,
и меня в охапку, как сирень, сгребает,
ух! – под потолок.

И когда над миром я лечу впервые,
вижу с потолка:
мама с папой – боги, сильные, родные,
я – лишь за-пон-ка.

И куда же, папа, ты меня забросил?
И лечу куда?
И меня свистящим воздухом уносит
в космос навсегда.

В космосе повсюду запонки сверкают
солнечной смолой,
ангелы по кромку стопки наливают,
хватит с головой.

Я раскину руки, стану самолетом,
полечу домой сквозь двадцать лет.
Двадцать лет как вышли запонки из моды.
Разрешенья на посадку нет.


***
…Тот город, пригороды эти,
и эта жизнь, что после той,
и женщина, что на рассвете 
захлопнет двери за собой.
И вот тогда во тьме похмельной,
когда уже ни в чем ни зги,
ты видишь песни колыбельной
животворящие круги.

Седлает скакуна валлиец
и скачет прямо к королю.
И ни одной герой-строптивец
не говорит «я вас люблю».
Счастливчик, он из многих избран
и подан с «Божоле нуво».
Вертинский, Башлачев и Визбор
слагают песни про него.

Курлы-мурлы, иди за звуком
никем на свете не любим.
Твое хождение по мукам
давно написано другим.
Сидишь полунощная птица,
клюешь по зернышку печаль.
Всё, больше негде приютиться.
И не дописан «Парсиваль».


1.
Денису Новикову
Не спасает перо и бумага,
не спасает божественный дар,
золотое сечение мака
превращается в черный кошмар.
Открывается дымная бездна, 
отверзается звездный сезам,
переносится боинг воскресный
прямиком к Гефсиманским садам.
Что ты видишь, склоняясь над чашей?
Что ты ждешь от шумящих ветвей?
Всем бывает когда-нибудь страшно,
а бывает и страха страшней.
Кто однажды махнул и поехал -
до конца по орбите кружит, 
но является ангел в доспехах 
и копьем ударяет о щит.

2.
Вдруг распрямляется пружина
и поднимает во весь рост,
но истина недостижима,
зато возможен передоз.

Пульсирует на шее вена
и погасает свет в очах,
и слышно как поют сирены
во тьме качаясь на ветвях.

Гляди же, небеса открыты -
по лестницам и по трубе,
как гильзы прыгают копыта
бегущих ангелов к тебе.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.