Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Сказка (рассказ)

Зимина Марина 

СКАЗКА

 

Был февраль, шестое число. Практикантка Соня Сливкина сидела на уроке математики. Притихшие дети писали самостоятельную работу. Соня, которой нечем было заняться, мерзла и разглядывала затылки шестого «В».

За первой партой – толстенькая девочка в очках, отличница, зовут ее Лиза. Волосы у нее красивые, густые. Рядом с ней мальчик Саша Мартемьянов, тоже в очках. Тоже, может, отличник: сидит, старается, к соседке в тетрадь не подглядывает. Хотя вообще он такое шило… Соня стала придумывать, что бы такое сделать с Мартемьяновым, чтобы он сидел и учился. Придумывалось не очень.

Со вторника у нее начиналась активная практика, ей нужно было отвести 20 часов русского языка, а в шестом «В» учились живые, любознательные дети, им сложно было прозаниматься спокойно все 40 минут урока. Математичка с ними справлялась на раз. Вошла, поздоровалась, и всё – класс работает, так что мозги дымятся! Ирина Викторовна ее зовут. Соня записывала, кого как зовут, в блокнот, надеясь со временем все запомнить. Клёвая тетка математичка. А вот про биологичку такого не скажешь – клуша, квохчет и смотрит, кого бы клюнуть. Но зато все дети ее боятся и тоже сидят на уроке тихо. Соня поежилась и посмотрела на свои руки. Красные. Холодно.

По расписанию сегодня были еще география, история и русский язык у кураторши по имени Татьяна Васильевна.

Географию вела кудрявая мышь. Ее никто не слушал. Даже отличница Лиза с первой парты чертила что-то на листике. Соне казалось, что то же самое можно рассказать в двести раз интересней и в четыре раза короче. Она так намаялась, что на большой перемене, сидя в столовой, решила на историю не ходить.

Практикующих филоложек в тридцать девятой школе было четверо: Соня, Марина Робертовна, толстая Ленка Валевич и худенькая Юля Воронина по прозвищу Крепыш Бухенвальда. Они сидели и завтракали. Ленка спросила:

– Ну, барышни, как идет первый день?

– Столовка у них дешевая, – сказала Воронина своим мрачным голосом. – Только ездить сюда далеко.

– Из универа не завернешь, – с готовностью поддержала Ленка. – А вы что скажете, Марина Робертовна?

– У меня было два урока по специальности, русский и литература, – ответила Робертовна. – У Ковалевской. Она курирует.

– А зовут ее как? Татьяна Васильевна? – спросила Соня.

– Нет, по-другому, – сказала Робертовна. – Анна Владимировна. Или Михайловна. Не помню.

– Значит, у нас другой куратор.

– Да, у вас с Юлькой другой. Девки, мне наша понравилась. Представляете, она русский дает по Панову. И на литературе так живенько, дети разговаривают, не боятся.

– А у меня молчали и сидели по стойке «смирно», – сказала Юля. – Записывали под диктовку, что такое настоящая дружба. У Татьяны Васильевны. Пригнитесь, сверху.

Соня и Ленка пригнулись. Над их головами был пронесен поднос с едой и сказано слово «извините». Соня выпрямилась и увидела, как учитель с подносом, рыжий и неуклюжий, подсаживается к мужику в седых усах, который утром консультировал в учительской студентов-математиков из педа.

– Разрешите, Борис Натанович? – вежливо спросил рыжий.

– Разумеется, Михаил Матвеевич, – вежливо ответил математик.

Их столик стоял у окна.

И тут Соне показалось, что рыжий в тающем зимнем свете похож на ангела: тяжелый лоб, мягкие волосы, глаза прозрачной синевы и что-то в лице такое… Она сидела и пялилась на рыжего, позабыв про еду и соседок, пока Ленка не объявила:

– Всё, надо бежать! Звонок через три минуты!

 

Соня с Ленкой жили в одной комнате в общежитии. Правда, в последние пару ночей Соня жила на пятом этаже у историков, потому что к Ленке приехал ее одноклассник Толя и оказалось, что он любовь всей ее жизни.

– Тебе в какой кабинет? – спросила Ленка, размашисто шагая по коридору. Мимо них бежало огромное количество детей. Казалось, что бегут они сразу во все стороны.

– В двадцатый. Да я, наверное, не пойду…

– Что? – возмутилась Ленка. – Первый день в школе! А ты уроки прогуливаешь?!

– Да я это… – промямлила Соня, наблюдая, как в двадцатый кабинет загружается шестой «В». – Скучно. И спать охота.

– Спишь неизвестно где, вот тебе и охота, – сказала Ленка. – Давай возвращайся. Я так уже не могу. У нас с Толяном, конечно, любовь. Но совесть меня доконала. Я сама скоро спать перестану.

Соня увидела, как туда же в двадцатый входит боком рыжий Михаил Матвеевич с классным журналом под локтем, передумала уходить, сказала:

– Посмотрим, – и прошмыгнула за рыжим в полуприкрытую дверь.

Историк пропустил ее и хмуро осведомился:

– Вы кто?

– Прохожу практику в шестом «В». Разрешите присутствовать на уроке?

– Практику по истории? – уточнил учитель. В школе толклись огромные толпы студентов, математиков, иностранцев, биологов, астрофизиков, и все они проходили практику. Даже у школьного психолога появился хвост из девицы с блокнотом.

– Нет, – сказала Соня и улыбнулась. – По филологии.

– А, – буркнул он. – Ну проходите.

Каллаган повернулся, пошел к своему столу, услышал, как она пробирается к последней парте, стараясь не стучать каблуками, и подумал: «На каблуках – значит, если снять туфли, будет немножко ниже». Инна Витальевна, которая работала в тридцать девятой психологом, на Новый год, после того, как они набрались, сказала, что он боится всех женщин, которые ему нравятся, и поэтому шуры-муры (она выразилась – отношения) с ними не заводит, а сам перед собой оправдывается тем, что они якобы выше ростом. По Фрейду, мужчины боятся любви, потому что любовь – это близость, а близость делает их уязвимыми. В одиночестве безопаснее. Он спросил, а про женщин Фрейд, интересно, что-нибудь пишет? Психологичка захохотала и отвечать отказалась, из чего можно было понять, что пишет, конечно. Он сказал:

– Здравствуйте, двоечники, – сел и открыл журнал.

Тема урока была средневековая. Про Францию, Карла какого-то, его войны, его политику, его сложные отношения с римским папой, его науки и его искусства. Спрашивал рыжий своеобразно.

– Казакова! Вставай, рассказывай, с кем он там воевал… А из-за чего? какие у него были интересы? …Ну, на фиг ему сдалась эта Швабия, идти ее завоевывать? …Правильно! Серебряные рудники его интересовали и разработки горных минералов, то есть в переводе на человеческий, что они там добывали, в этих горах, кстати, горы как назывались? Не знаешь? Правильно, Важин, Пиренеи. Вставай, раз влез в разговор, и давай дальше. Что они там добывали? А ты, Казакова, садись, тебе пока тройка. Имеешь возможность исправить. Тридцать минут до конца урока. Ну, Важин. Ну да, рубины и изумруды. А кстати, а кто это – они, которые добывали? Ну, кого этот Карл завоевывал? Ко-гоо? Садись, Важин, двойка тебе. Следующий… Сами или по списку?

Когда дошли до римского папы, Мартемьянов нагло спросил:

– А римской мамы у них там не было?

Историк остановился возле его парты и сказал:

– Нет. Мамы не было. Католичество, такие дела.

Соня увидела, как он улыбнулся, глядя сверху на мартемьяновскую макушку, и поняла, почему дети его не боятся, хотя двойки он раздает направо и налево.

 

Русский прошел не очень. Татьяна Васильевна все давала под запись. Мартемьянов и шевельнуться как следует не успел, а она на него так рявкнула, что он притих, прикрылся ушками и просидел, не дыша, до конца урока. Соня смотрела и думала: странно. Им же по двенадцать лет. Они на истории были вполне взрослыми. Разбирались во всем, точку зрения выражали. А на русском сидят, как кролики, и под диктовку по слогам пишут правило, которое можно прочитать в учебнике в том же виде.

– Надо писать, – убежденно сказала Соне после урока Татьяна Васильевна. – Иначе у них нигде ничего не останется. Ни в голове, ни в тетради.

И попросила забросить классный журнал в учительскую.

Соня остановилась в коридоре у подоконника, пролистала журнал до странички «История» и обнаружила, что фамилия у историка – Каллаган, умереть не встать. Семейное положение в журнале, к сожалению, не указывалось.

 

Фамилия Каллагану досталась от деда-ирландца, инженера-станкостроителя. В тридцатые годы он перебрался в Россию передавать опыт. В военное время его вместе с семьей и с заводом перевезли в Сибирь, тут они и остались. Сына его, Мэтью Каллагана, в паспорте записали Матвеем, внука назвали Михаилом, по-русски. О заморском происхождении не давала забыть библиотека, из которой младший Каллаган читал только русские книги, рыжие волосы, синие глаза, как льдинки, и иногда – одиночество, с которым невозможно было бороться. Но русским оно приходилось в масть. Так что семейной особенностью Каллаган его не считал.

На выходе из школы Михаил Матвеевич встретил свою бывшую жену Ольгу, свежую, румяную, красивую. Она всегда казалась ему красивой. Он все в ней любил. Любил, как она поправляет волосы, прищуривает глаза, когда читает или рассматривает что-нибудь, говорит, округляя низким голосом гласные. Она в любом положении была безупречна. А одиночество вообще шло ей на пользу. В одиночестве она расцветала.

– Здравствуй, – сказала Ольга. – Сто лет тебя не видела. Как поживаешь?

– Нормально, – ответил Каллаган. – Спасибо.

Не рассказывать же ей на крыльце, что дома холодно, идти туда неохота, хорошие книжки прочитаны… И вообще, не рассказывать же ей. Она вон вполне благополучно выглядит.

– Ну ладненько, – сказала Ольга, как будто не вполне ему поверив. – Если хочешь, приходи сегодня к Казанину. Он зовет на что-то из Альмодовара. Будут свои. Посидим, кино посмотрим.

– Не знаю, – сказал Михаил Матвеевич. – Во сколько?

– В шесть, как обычно. Я буду рада, если придешь.

Она ободряюще улыбнулась и потянула на себя тяжелую входную дверь.

Каллаган спустился по ступенькам и направился к дыре в заборе, через которую было ближе до остановки. Ольга здесь никогда не срезает. Она чинно обходит сад по расчищенному тротуару, сворачивает в калитку и парадной аллеей, меж подстриженных вязов идет к школе. Благодаря ей калитка выполняет свое предназначение. Все остальные лазают через дыру, и учителя, и дети.

Вообще, ей, конечно, сложно поддерживать близкие отношения. Они ограничивают ее свободу. Так, захотела – на фитнесс пошла после лекций. Или в библиотеку. Захотела – к себе кого-нибудь позвала. А тут все время приходится помнить про мужа. Звонить ему, говорить, что я там-то, приду тогда-то, не беспокойся. А то ведь он беспокоится. Разговаривать с ним приходится, спрашивать, что новенького, как дела… А зачем ей чужие дела и чужие новости? Каллаган до сих пор удивлялся, как это она! – все-таки! – вышла за него замуж. Он-то женился, надеясь, что она привыкнет к нему и даже, может, полюбит.

Не получилось.

Но она молодец. Продержалась почти два года.

Он зашел в книжный магазин, долго рассматривал книги, нашел себе Стругацких с комментариями, купил рядом с кассой игрушку, медвежонка. Зачем – непонятно. Ольга бы не купила. Каллаган вытащил из сумки медвежонка с довольной мордочкой, убедился, что он похож на сегодняшнюю практикантку, и бережно спрятал обратно. Завернул в продуктовый, купил сухариков кошке, себе еды и пошел домой.

Дома переоделся в старые штаны и взялся за уборку. Он добросовестно вытирал везде пыль, расставлял книги по полкам и думал: не пойду я к Казанину. Во-первых, компания там противная. Собираются якобы интеллектуалы. Посмотреть Альмодовара. Или послушать, например, Дебюсси. Во-вторых, зачем я там Ольге нужен? Затем, что для полного счастья ей нужно, чтобы кто-нибудь сидел в углу и молча ее любил. Чтобы она знала, что он там сидит, молчит, но любит ее до потери пульса. А он как-то спокойнее стал в последнее время к ней относиться – вот увидел, и ничего, нормально.

Так что пусть на нее кто-нибудь другой смотрит.

 

Соня пришла ночевать домой, потому что, в конце концов, так жить нельзя. Девчонки-историки, у которых она спала, почти подрались с археологами из соседней комнаты из-за того, кто из них полезнее, а когда она попробовала их помирить, заявили, что филология это вообще не наука. И потом, у них туалет забился. Так что Ленка с Толяном всю ночь прозависали на кухне, а в восемь утра Соня открыла глаза и увидела, что над ее кроватью нависает Толян, стоящий на табуретке с ботинками в руках, и примеряется перешагивать на подоконник.

– Вы чё? – спросила Соня.

– Тссс, только не пугайся, – хором сказали Толян и Ленка, – там Митрофанна пошла с обходом. Музыкантов шмонает!

– Я щас в окошко вылезу, – сказал Толян голосом рыцаря и героя.

Музыканты жили в соседнем холле. Соня вздохнула, выбралась из-под одеяла, взяла полотенце для маскировки и пошла отвлекать начальство. В коридоре под фикусом жил Егор, любимая крыса Юльки Ворониной. Соня осторожно достала его из клетки, спрятала под полотенце, донесла до музыкантского душа (Митрофанна с вахтершей проверяли пепельницы на кухне), посадила на кафельный пол, сказала:

– Прости, Егор, – набрала воздуха и заорала на всю общагу. Митрофанна и вахтерша, сбивая стулья, помчались к ней, музыканты повыскакивали из своих комнат и загалдели, а Ленка под вопли: «Сливкина! Ты идиотка! То на нее паук свалится! То она крысу увидит! Это же ваша крыса!!!» – потихоньку спровадила Толяна через пустую вахту домой.

 

В учительской Соня застала кучу цыплят-математиков вокруг Бориса Натановича. Он чертил на листике формулы и объяснял:

– Вам нужно не просто рассказать о дифференциальных уравнениях, вам нужно, чтобы дети вас поняли и запомнили алгоритм. Информация должна быть четко структурирована. Математика усваивается через структуру речи. Вам нельзя произносить на уроке лишние слова, они помешают запомнить то, что важно…

Соня прониклась глубоким уважением к нему и отправилась на свой первый активный урок, который прошел так себе. Поняли дети или нет, Соня не поняла. Татьяна Васильевна сказала, что, в общем, все ничего, но нужно давать под запись. И если что-нибудь захочется рассказать, а в учебнике этого нет, то надо перетерпеть и не рассказывать, не выдавать шестиклассникам лишнюю информацию.

Рыжего не было. Ни в учительской, ни в столовой, ни в коридорах.

Второй урок на следующий день вроде прошел получше.

А с третьего урока Татьяна Васильевна смылась по каким-то своим делам, и дети радостно встали на уши. Хорошо, что Соня уже знала, кого как зовут, и могла поучаствовать в разговоре. В ключевой момент она заметила, что в дверь заглядывает Каллаган. Выражение лица у него было добродушное.

– Шестой «В», – доверительно сказал он, – а за углом стоит Зинаида Дмитриевна. Слушает, как вы тут орете. Не знает, кого в учительскую вести. То ли тебя, Мельников, то ли тебя, Коровин.

– А чё я?..

– А то.

И плотно прикрыл за собой дверь.

Дальше дело пошло в относительной тишине.

На следующий день Каллагана снова не было.

Был седой математик со всеми своими студентами. Соня поздоровалась с ним с порога, и он приветливо ответил ей:

– Здравствуйте, – как старой знакомой.

После обеда, к началу второй смены, математики рассосались. Остались две учительницы, которые пили чай в уголке, и Соня, проверявшая тетради, чтобы не тащить их домой. Появилась школьный психолог, женщина с волосами красивого пепельного цвета, и утомленно сказала:

– Господи, ну когда они только закончатся, практиканты. С утра и до вечера, и все в учительской, как будто места другого нет. Особенно этот, с математиками, как его? Борис Натанович. Надо бы им намекнуть, что они много места занимают…

– Намекните, Инна Витальевна, – сказала одна из учительниц. – Будем вам очень признательны. Действительно, неудобно.

Соня засунула тетради в сумку, встала и сказала:

– Я, пожалуй, пойду. А то сижу тут с утра до вечера, место занимаю. Вам, наверное, неудобно. Извините. До свидания.

После этого она стала раздеваться в гардеробе, сразу поднималась в кабинет и после уроков уходила домой, не заворачивая в учительскую. Вероятность случайной встречи с историком приблизилась к нулю. Вероятность того, что он обратит на нее внимание, превратилась в невероятность. Выяснять, женат он или все-таки нет, не имело смысла…

 

Ленка ее пилила:

– И как тебя угораздило с ними поругаться, – говорила она. – И дались тебе эти училки! И опять же, их можно понять! Мы, математики, иностранцы, а сегодня еще вон историки вышли. И все в средних классах. Несчастные дети. У них из нормальных учителей один физкультурник остался.

Они шли в школу от остановки. Соня простыла. В безнадежных ситуациях она всегда начинала болеть, как будто тело вместо нее просило о помощи. Ей казалось, что шарф колючий и что она не высыпается уже неделю, соображала она туго, но про историков до нее дошло:

– Рыжий курирует?

Ленка сказала:

– Не всех. Он же там не один историк. Но зато ему блондинка досталась. Он вчера в учительской хвастался.

«Ничего себе!» – подумала Соня. У нее даже в голове прояснилось. Она отвела русский, посидела на литературе и заявилась на историю. Села подальше. Самый буйный в классе, Денис Коровин, заорал:

– Софья Михална!!! А вы нас послушать пришли?

– Нет, – сказала Соня. – Я просто так пришла. А что у вас будет?

– Мы доклады будем читать.

– У тебя про кого?

– Про Микеланджело!

– А у меня про Леонардо! – сказал Мартемьянов. – Гляньте, какую я фотку из интернета скачал!

– Фу, – сказала Лиза, – мужик голый.

– Это золотое сечение!

– Да ну, это мужик голый…

Мартемьянов разозлился и сказал:

– В эпоху Возрождения тело человека было объектом восхищения! А ты дура!

Соня изумилась, Лиза погналась за Мартемьяновым, рядом с дверями завопили: «Атас!!!», историк пропустил в кабинет блондинку. Она осталась стоять у доски, а Каллаган прокрался в конец класса и сел позади Сони.

Блондинка была не очень. От нее отчетливо пахло духами и она красила губы лиловой помадой. Урок у нее прошел нормально, не провалился. Сложно провалить урок, на котором делать ничего не надо. Сиди, называй детей по фамилии. Коровин, к доске. Коровин, у тебя все? Есть вопросы к Коровину? Нет? Садись, тройка. Потому что тройка. Следующий…

Соня сидела и думала: ну и что, пусть она вот такая, зато у нее время есть, целый месяц, а у меня три дня, а потом практика кончится, и все, и что делать – непонятно, и не придумаешь. Соня считала себя неудачницей, потому что она влюблялась в кого попало – например, в Сережку Морозова, которого родители увезли в Питер. В последних классах они виделись два раза в год, когда он приезжал на каникулы к бабушке. А на втором курсе перестал приезжать, и с тех пор личной жизни у нее не было. А тут еще этот рыжий. Помру старой девой, – мрачно думала Соня, – судьба у меня такая…

Михаил Матвеевич сидел позади нее и наблюдал, как она складывает из тетрадного листика непонятно что, незнакомая, без имени, без адреса. Вот кончится практика, и уйдет, сдалась ей эта тридцать девятая школа. Может, обнимет Мартемьянова на прощанье, вон доклад он читает, волнуется. Мартемьянов ей симпатичен. И какой-нибудь юный гений ей симпатичен. Мало ли таких в университете. А я ей вообще не подхожу, если разобраться. Но у меня, кроме нее, никого нет. Он смотрел и запоминал: затылок, волосы, собранные наверх заколкой, плечи, худенькие в широком свитере…

Прозвенел звонок. Соня обернулась, чтобы отдать Каллагану журавлика, и застала его врасплох: он сидел и улыбался несвойственной ему мягкой улыбкой.

Соня удивилась. Пока она сидела, слушала доклады и размышляла о будущем, у нее повышалась температура. Она уже слышала неразличимый для здоровых звенящий ультразвук. Класс с его голосами отодвинулся за ватную стену. Историк улыбался, глаза у него были голубыми и незащищенными. Казалось, что вот-вот начнут происходить невероятные вещи.

Она протянула журавлика.

Каллаган неожиданно для себя взял ее за руку и попросил:

– Побудьте еще немного.

Остальным он сказал:

– Все свободны, урок окончен. Елена Сергеевна, вы тоже можете идти. До свидания.

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.