Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 25 (бумажный)» Поэзия» За окнами воздушное зерно (подборка стихов)

За окнами воздушное зерно (подборка стихов)

Орбатова Татьяна 



ОТРАЖЕНИЕ

Уходящий вдаль подставляет спину,
выходящий вон закрывает двери.
Если ждать, когда все преграды сгинут,
не успеть себя теплотой измерить. 
Не успеть с речистости снять… не пенку –
жирный шум заборных, подгнивших досок,
где в древесных клетках сучит нетленкой
неформатной сути пустой набросок.
Обжигает пламя металл и глину,
но не всякий обжиг кому-то в жилу –
насади свистулек на крестовину
и в огне заохают: быть бы живу!
Заскрипят костями палёных клювов,
из лакун языки повыпирают,
а сними с креста – захохочут, сплюнув
красной струйкой глины, – в любовь играя…
Уходящий вдаль открывает окна
не умом, не силой – одним движеньем,
и воздушный абрис в живых полотнах 
ещё долго тянется – отраженьем. 



ТРЕЩЯ КОРНЯМИ

Где цапли танцу обучают 
безвольных жителей и мух,
где липкий ливень истончает
болотный взгляд, такой же слух, –
слоистый пень, ведун и практик,
треща корнями без конца,
слагает тысячи галактик
для молодого деревца.
Скрипит болото сотней кваков,
гнильём разит за километр,
но в тех галактиках из злаков
растут любовь и тёплый ветр,
но в тех просторах свежий запах 
от всех с избытком данных дней…
Слоистый пень на корнелапах,
ты мне по-прежнему родней
земной среды, где в рост проценты 
идут за ложь и дух войны,
где властно ставятся акценты
на неизбывности вины.


 
ДЛЯ ТЕХ, КТО…

Вчера состарился древесный человек. Был крепок и велик его костяк,
но без ветвей и лиственных доспехов.
Сказал: любая страсть – во тьме хмельной омег, мир по-собачьи околел в страстях. 
Сказал и вышел. Стало всё не к спеху.

Откуда ни возьмись, влетел самум – сухие пальцы, пыльная горячка
и стойкая привычка бить наотмашь.
Схватил… кого – за боль, кого – за ум, держал, пока не выплыл лунный мячик, 
чтоб засветить ударно в наши окна…

Не годы шли – миры луною слепли. Взахлёб, простужено дышали облака
в сегодня из вчера – в сердцах и в Мекке, Риме.
А мне казалось, бьётся время слепнем, и человек древесный просит молока
для тех, кто навсегда не скуклился в мейнстриме.


ЗА ОКНАМИ

За окнами воздушное зерно –
пути открыты в яблочную осень.
Косицы облаков ветрище косит,
чтоб дерзко не кудрявились. 
В дверном
проёме незатейливый мираж –
в жабо тирренском – праздничный Неаполь.
Входи и будь… но рвутся связи. 
На пол, 
летит янтарно-солнечная блажь,
меняя тон, играя на свету.
Мне кажется, сирена Парфенопа
поёт – и всласть.
Но гасит звук синкопа,
и плуг вселенский режет пустоту.
Осенний день отбрасывает сон
на чёрный лик ночного отраженья,
без устали, но не на пораженье, –
как тень на стол – услужливый гарсон.

…За окнами дождливое кино
снимает Бог. Ему сегодня грустно.
Мне кажется, великое искусство 
похоже на проросшее зерно,
на праздный путь, ведущий к нищете,
на старый камень, не залитый кровью, 
на песенку сиротскую и вдовью –
о Божьей, человечьей доброте… 

Так грезит впрок бессрочная душа,
а Время предъявляет постулаты, 
рассчитывая меру для расплаты 
в пределах уставного миража.
 

ТРИ ПРИМЕТЫ

Вечер сложен в три приметы,
три приметы за окном –
красный плащ на клён надетый,
голубь мёртвый, новый дом –
он неспешно в небо тянет
быль элитную и вес.
Нет смирения в смутьяне,
нет в элитности чудес.
Но красив, фактурен, важно
крышу целит в облака,
чтобы бредить поэтажно,
стекленеть издалека…
Вышел кто-то из подъезда,
а из красного плаща 
вышло тело, и одежда
клён не греет, трепеща.
В три приметы сложен вечер –
голубиным клювом вниз.
Голубь смертью человечен,
вечер жизнью неказист.



БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ

Иногда быть нормальным – великое бремя –
не давать имена пустоте и теням,
не вылавливать косточки зла из варенья,
разливая по плошкам судьбу муравьям.
Поглядев в темноту, не искать в ней предлога
для спасенья души и молитвы без слов.
Есть в нормальности этой фасон эпилога,
в ней любая модель, словно дама с веслом –
без причуд матереет, закон тяготенья
принимая как дар в мускулистую стать,
и низводит мечту в рядовое явленье,
и весло охраняет, чтоб вес не терять.
Рядом с ней не видать даже ломаной ветки,
по которой на цыпочках, с лёгкостью снов,
в мир приходят истории тёплой расцветки,
чтобы логику дня обращать в вечный зов,
чтобы в горле ночи` не темнела аллея,
а язык безнадёжности слово не жёг…

Есть в нормальности этой скелет мавзолея –
то засмотрится в душу, то тронет висок.
 


КОГДА НЕТ ПЕРВОЙ СТРОКИ

Когда нет первой строки, 
летящей 
с просторной шляпы святой горы,
и слишком острые локотки
рутины
пусть и стары,
но больно бьют
в твой надуманный неуют, –
смотри на море.

Сказал мне вечер.

Над тихим морем вселенский воздух
не жжёт, не дразнит –
в нём сказок отзвук. 
Родник эпистол, он независим.
Нет лучше писем,
чем плеск сердечный –
тому, кто Вечен.

Вот след гондолы –
пером скользящий по бурой коже
венецианских каналов.
Доджи –
играют в прятки с тобой и миром,
а мир до вечности перестиран.
На бельевых верёвках – город,
не твой, ничей,
увлажнённый порох 
домов, рождающих гондольеров и… 
лицемеров.

Что лик, когда карнавальны маски?
Любой рождённый способен к спору 
с самим собой –
будешь ты в Дамаске, 
Москве, Одессе – увидишь, впору
тебе улыбка иль блеск оскала.
Лишь пластилиновые бахвалы
меняют знаки сердечных писем
ещё в эскизе.

Сказал мне вечер…

…А плен морской
ароматно холост.
Рисует ветер – тепло и холод,
людей на алом закатном стяге,
их имена.
Для любви-бродяги –
волну и крепость небесных литер
на лазурите.


 
ТЫ ГОВОРИЛ

Ты говорил: не надо помнить всё,
достаточно себя и это небо…
В спортивной кофте, с шарфиком нелепым,
смеялся и цитировал Басё.

А солнце-колобок на пень небесный
катил свою румяность из кулис,
в чернильной туче спал полезный случай,
и в облаке резвился рыжий лис,
пока тянулся вдалеке ход крестный…

Ты говорил: в дыхании – туман 
всех горестей и сумрачного зова,
но мёд рассвета подслащает слово,
кто любит слово, тот, как прежде, зван.

А ветер дня гулял по острым скулам
скалистых гор и брал под локотки
святые сны. Теснились близ луны
молитвы – одуванчиков желтки… 
Ты говорил: не спи! 
И я проснулась.

Ты говорил: твой мир произносимый
во благо матери, отца и сына…



ЭТО НЕ РИМ

Нет ничего, что могло бы здесь быть рекой,
белой – из слова спелого, с ароматом 
девственно чистым.
Пьяно манит левкой,
кровь в каждом теле громче, 
темней – к закату.
Выдох домов намекает на мир живых,
чей-то последний вдох опалён бессмертьем.
Это не Рим – 
там я видела домовых 
с хитрой улыбкой и воровским усердьем.
Это не Рим – 
там упрятана моль веков
в тонкую ложь о величии всех империй…
Здесь – домовые похожи на мотыльков,
наскоро сотканных из полевых материй,
здесь – серебром лунных нервов отмерян свет,
если живёшь не наспех – стяжаешь тленье.
Это не Рим, но и здесь, словно мира нет, –
падалиц звуки в быстром, как свет, паденьи.
 


МЕДЬ

Настал предел искусному шитью 
на яркой ткани прожитого лета.
Укутавшись до пят шотландским пледом,
не следуя осеннему нытью,
смотрю в себя,
там иго вечных тем,
что старый глобус на плечах атланта.

Смотрю назад – 
на площади del Campo
среди толпы расслабленных зевак,
похожей на цветной архипелаг,
и я сижу, укрывшись палантином,
чтобы фотограф мог запечатлеть,
как солнца угасающего медь
на нежном шёлке – тонким серпантином
проявится на миг…

Мгновенья смертны,
но шалости их сказочно остры –
в их действии так много от игры
иллюзий всех, реальных от рожденья,
фантазий, дотянувших до утра,
покуда не достанет до нутра,
до самого большого заблужденья –
печаль утраты…

Холодом жнивья 
пахнёт вокруг,
и горькое предзимье 
поселится на миг в больной душе.
Но смертен миг.
Бессмертны медь в гроше
и память, сохраняющая имя. 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.