Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 

Эпитафия

Капустин Борис 

 Грузинских поэтов стихи

На отдыхе, у реки
читали грузины стихи.
Не знал я тогда языка
и нынче лишь тронул слегка,
но вот ведь любая строка
царапает сердце - жива.
Он мчится, покуда я есть,
Мерани над миром седым.
О Грузия, грозная честь
родиться поэтом твоим.
Но знаю я долю страшней,
но знаю мучительней - стать,
Россия, душою твоей,
частицей звучащею стать!
Поэтому в том далеке,
где горечи нет и тоски,
на русском звучат языке
грузинских поэтов стихи.


Трубачи

А трубачи у нас - что надо,
не трубы - души их звучат.
На гром рассветного парада
домохозяйки не ворчат.
Он не зависит от погоды,
он освещает всех подряд.
Здесь лейтенантские погоны
яснее маршальских горят.
А музыканты знают дело:
ликует марш! Едва дыша,
старательно и неумело
учебный взвод чеканит шаг.
Ах, как же хочется при полном
параде влиться в этот мир!
И улыбается, припомнив
себя таким же, командир.
Не скрыть волненья, как впервые,
хотя пред ним из года в год
суровой и седой России
любовь и молодость идет.
Он видит: в марше поколений
и суть и спаянность одна.
Звучи светло и вдохновенно,
оркестр, связуя времена!
...Бывает - солнца не хватает,
бывает - мир оглох окрест, -
приди, послушай, как играет
военной музыки оркестр!


Кулундинская баллада

Я написал стихи о Ленинграде
(как написал, о том судить не мне).
Читаю их на крохотной эстраде
в сибирской нашей вьюжной стороне.
Глядят уныло, слушают вполуха.
Скорей бы кончить. Жидкие хлопки.
Закашлялась какая-то старуха.
Задвигались у входа мужики.
Молоденький инструктор из райкома
толкует с бригадиром о весне.
Все - как всегда. Обжито и знакомо.
Но вдруг - старик. И прямиком - ко мне.
Подходит. Смотрит как-то виновато.
Окурок мнет в коричневой руке,
и говорит: - Сынок, так это ж правда,
я умирал на Невском пятачке.
Они, быть может, сказка для кого-то,
о них мы в праздник песенку споем,
но я-то эти чертовы болота
прополз под перекрестным артогнем!..
Ушел старик, прихрамывая, горбясь,
в метельный временной круговорот,
моя тревога вечная и совесть,
седой сержант Синявинских болот.


Городской романс

Инструмент рокочет грустно,
горе - не беда.
Отравилася Маруся,
девка хоть куда.
Эти строчки роковые,
глупые на вид,
бабья летопись России
бережно хранит.
Мы-то, верно, знаем краше...
Что поделать тут?
Вот они, старухи наши,
плачут и поют.
Мы тихонько подпеваем
(смеха не унять),
слишком много понимаем,
чтобы их понять,
чтобы спеть светло, как прежде,
грусти не стыдясь,
слободской, жестокий, нежный
городской романс.


Памяти Пабло Неруды

Врезался хриплый зуммер
в сдержанный ход известий:
Пабло Неруда умер
с милой свободой вместе.
Нам ли молчать сурово,
детям большого дома?
Чернь - обжитое слово,
ах, как оно знакомо!
Это же было прежде,
будто бы кадр повторный:
выстрел на Черной речке,
выстрелы хунты черной.
Мы, как никто на свете
(эхо в ушах грохочет),
знаем: убить поэта -
значит себя прикончить.
Время неумолимо,
пульс его четко бьется:
если сегодня - мимо,
завтра не промахнется!


Звук

Первые строки -
звук ключевой,
словно на стройке -
цикл нулевой.
Камнем, стихами -
правда нужна.
Стоит слукавить -
рухнет стена.


 * * *
Не шаманье камланье,
не поклоны волхвам.
Что-то знают цыгане
недоступное нам
от бродяжек-кибиток,
от босяцких затей,
от давно позабытых
бессарабских степей
Неспроста кочевали!
Дразнит древний напев.
Что-то мы прозевали,
слишком рано осев
у избушек-клетушек,
возле рек голубых...
Растревожили душу,
ну их к черту, шальных!
Это самосжиганье -
без огня, без кресал.
"О цыгане, цыгане!" -
Блок в тетрадь записал.


Баллада о седоглавом

Пришел полупомешанный поэт,
седой как лунь в неполных сорок лет.

Зашел, привычно не подав руки,
бесцеремонный, будто вор в законе,
сказал, задвинув в угол башмаки:
-- Мне подарил их Михаил Луконин

(Он был, конечно, так себе поэт?
Но человек значительный, признаться.)

Ношу я эту обувь десять лет
и думаю носить еще пятнадцать.
Есть бутылек. А как насчет котлет?
Пожалуй, не мешало б подпитаться.

Мы выпили вино и съели борщ.
-- И, закурив, промолвил Седоглавый;
-- Вот Хлебников, подобно мне был бомж.
Чуть только сдох -- стал всероссийской славой
Пора бы крякнуть...

Он как в воду глянул
Успел поэму сплавить за бугор.
И в Лету, а скорей, в психушку канул.
И ни хулы, ни славы до сих пор.

Увял с бесценной лирою в руках
В луконинских разбитых башмаках.



Два посвящения Станиславу Яненко

        1.

В ненастный день
с двойным запасом жира
мы навестили твой истлевший прах.
Ты внял нам,
милый,
в черных небесах,
дух бестелесный,
облачко эфира?

Ты осудил нас
в естестве ином?
Ты принял
истерические пени
врагам и Богу?
Плохоньким вином
скандально
        взорвалось
                долготерпенье.

Мы бросили тебя.
Навеселе.
С веночком в изголовий могилы.
Ты нас простил?
На скурвленной земле
чужих детей.
Похмельных и немилых.

И если ты сподобишься увидеть Бога,
скажи ему:
-- О, Господи, внизу все так,
как Ты велишь.
И посох. И дорога.
Страдают.
Веруют.
Жрут водку и "Сустак".
Но -- слишком много,
слишком,
        слишком много...

        2.

... На Литераторских мостках
вдруг сердце защемило,
Я вспомнил, как дружок мой Стас,
открыл одну могилу.

Очкарик Стас, нахальный фрукт,
с ухмылкою авгура --
для всех. А мне любезный друг,
нежнейшая натура.

Он у могилок старых жил
(наипервейший старожил!).
И вот, когда стал Богом Блок,
его внимание привлек
гранита черного кусок,
И, вроде, непростая,
бегущая наискосок
фамилья золотая.

Он сходу впал в блаженный стих,
предав сей факт огласке
в кругу товарищей своих
в избушке на терраске,
где собрался народ шальной.

И мы отправились ночной
порою в темь глухую --
свезти сирень хмельную.
Кому? Неведомо пока.
Почившему Поэту.

Бог мой! Продрогшие слегка,
все ж добрались к рассвету.

Кто? Шершеневич! Тот ли? Тот --
Вадим. И нет спасенья:
вторым пожарищем встает --
да как! -- Сергей Есенин,
чей друг (а друг ли? важно -- с ним!)
избрал пристанищем своим
сибирское кладбище.
Высоких слов не ищем.
Кладем холодную сирень
на холмик еле видный.

Меж тем, сквозит сомненья тень,
какой-то смысл обидный
во всей истории. О, как
судьба распорядилась! --
а этот? -- друг ли, брат ли, враг --
какое сердце билось.

Ужель, отринут забытьем,
он стал -- судьбой, страданьем --
лишь о наперснике своем
служить напоминаньем?

Любил и плакал, и стихи
писал (о, кровью, статься!),
чтобы сродни вон той ольхе
свидетелем остаться
рассвета, гения...
Да, так.
Смирись. Не в этом дело.

А холмик утонул в цветах
сиреневых и белых.

Пар над медлительной рекой,
неслышное скольженье,
воды обманчивый покой
и головокруженье
от мглы забвенья ледяной,
забрезжившей впервые.

... И две судьбы -- одна в другой.
И слезы молодые.

Исповедь книгочея
Помню, брал читать романы
у одной интеллигентной дамы.
Угадать хотел чужие страны.
Разыграть хотел чужие драмы.

Дама мне давала Фицджеральда.
Кафку мне давала, Пруста.
А сама старела инфернально.
А сама смотрела грустно.

Ошивался там какой-то дядя
пожилой -- давно уже за сорок.
Розовое темечко все гладил.
Сторонился умных разговоров...

А однажды женщина исчезла.
Тихо так случилось это.
Села в старенькое кресло.
Наглоталась сумрачных таблеток.

Я пришел вернуть Стендаля.
Бабки, малолетние парнишки.
-- А, -- встречает лысый, -- ждали.
проходите, господин из книжки.

И вручает мне подарки:
мат тоскливый, том Петрарки.


Посвящение Наталье, которая сподобилась добраться до Парижа

Ах, телефоны не поют
родными голосами,
а каркают, как воронье
на свалке городской.
Мы в этой местности с тобой
недавно побывали.
Я томик Блока раскопал,
ты -- перстенек витой.

Что ж, телефоны не поют.
Заматерели связки.
И дождь не пляшет, охромел,
отчаявшись плясать.
И мы на свалке городской
гуляем без опаски
заразу будней подцепить.
К чему бы ей пристать?

Интеллигентный старичок,
как голубь сизокрылый,
воркует, палкой вороша
истлевшие листы.
Увы, мой друг, как ни крути,
быть может, он Вергилий.
А я, быть может, Дант при нем,
а Беатриче -- ты.

Воркует старый, ворошит
бесхозные завалы.
И пахнет серой, и плывет
тяжелый белый дым.
И коршун ворона пасет
прекрасным глазом алым.
И ворон хмуро шевелит
крылом полуседым.

-- Представьте, -- говорит старик,
вчера об эту пору
крысиный выводок сожрал
сафьяновый альбом!
Я часть семейства истребил.
Другие скрылись в нору
и, может,  жрут какой шедевр,
не ведая о том!

-- Берите, -- говорит старик, --
и железа, и колья!
Сей час совместно изведем
проклятую семью!
И коршун пал в пяти шагах,
предчувствуя застолье.
И алым глазом приказал
убраться воронью.

Последняя фотография Смелякова

Почти что погибший, как ястреб,
замученный сетью ловца.
И все же прекрасный, прекрасный,
не ведающий конца.



* * *
Стендаль в Чивитавеккиа страдал,
и, консульство забросив, мчался в Рим,
чтоб навестить любезных сердцу дам,
чтоб ублажить их гением своим.

Он знал, страстей сердечных Меттерних,
что не предмет для их любовных битв,
но ветреных приятельниц своих
не уставал трагически любить.

Так я, пока живем и говорим,
бросая все, что можно бросить здесь,
живу единым именем твоим,
навеки прокляв молодость и спесь.



Эпитафия

...что-то от Тютчева,
что-то от Фета,
что-то еще
от другого поэта,
что-то от Даждьбога,
что-то от Феба,
что-то от Господа,

Коментарии

 | 10.05.14 15:48
В подсознании осталось только монументальное "Звук"
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи:  8
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.