Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 102 (декабрь 2014)» Поэзия» Биография (цикл стихотворений)

Биография (цикл стихотворений)

Попович Владимир 

 

* * *

Вечерами я находил себе одно применение:

вспоминать название дня.

Так пропадали из виду зовущие в гости

и ожидающие приглашения за границу отчаяния.

И так я ломал склеенные вчера копья.

Из того, что я тогда вычёркивал,

третья Я не слепило бы даже снеговика.

Естественный свет находился на грани разоружения.

Мои волосы… Они совсем не ведали головы.

 

 

* * *

У разбитого порога не дремлет сор поколений.

Направление крови не зависит

от пляски под гармошку лестниц,

а вскинутые руки возвращают

более чем на 2000 лет назад.

По одежде проплывают морщины родословной.

Подчинено первое искушение – мысли о временах.

Дрожь в горле только по одному поводу:

родное эхо книжной развязки.

 

 

* * *

С пешеходными переходами мы были незнакомы.

Из одной точки попадал в плазму

и далее к пункту непредназначенности.

Когда со мной уезжал межсветный поезд,

возвращение не заставляло себя ждать

матовую глухоту пряных полей.

Они продолжали уноситься

машиной времени с беспринципностью

неторопливой аорты. И ещё воли.

 

 

 

* * *

Рождаясь, дифирамбы дрессируют честь,

возводят костлявую крепость.

Их адресат обречён, свидетель – отравлен

вскрытием тела мгновения,

то есть большой страсти.

Для тех, кто её презирает, она

прольётся перебродившим вином.

Один из таких с обратной стороны

постукивал по дну гранёной совести.

 

 

* * *

Тогда я действительно ничего не объяснял,

ибо мне служило множество примеров:

разница слухов, тонов, толщин кожи, подошв.

Дождь не заставлял быть фантазёром воды.

Разлука значила новое роение целого улья,

а не переселение лихорадочного героя

по всем векторам слабости.

Собственно, сценарий отвлечённых будней

выбрасывался с открытого моря за борт.

 

 

* * *

От ночных зарослей не спасает даже зоркий глаз.

Пловцу бассейна вообще привычнее своё дело,

потому его и не тронуть пожарами.

Позвоночник ведёт учёт не то чтобы потерям,

но компенсирующим находкам хрусталика.

Этот человек, помимо гротов, истоков, небес,

воссоздавал своё сомнение:

кто присматривает за домом и садом

бдящего у рулетки компаса?

 

 

* * *

Предпраздничную тишину он не любил больше всего.

Административно выстраданную мысль не понимал.

Серьёзность считал способность

жонглировать горизонтами идей.

Рутина свободы скандалила с ним как умела;

битьё посуды из фарфоровой корысти

ставило в тупик только локомотивы счастья.

Он входил через замочную скважину,

не глядя через неё.

 

 

* * *

Выразить удавалось неуместное

или же нескладное. Пыль ложилась

тонкими слоями вокруг да около.

Со скрипом окна отворялась и суета.

Стоицизм падал на пол ничком, если

торжество сути доводили фанфары до хрипоты.

Воскрешать печаль было некогда:

рыжий мохнатый щенок обыденно,

упрямо выгуливал свой ошейник.

 

 

* * *

Средства по меньшей мере обедняют цель.

Вариантов того, как рассмешить часовую стрелку,

великое множество, но и она утрясётся.

Тот, кто покидает помещение через крышу,

напрасно его посетил: кто же

заканчивает дело без обратного повторения?

Из всех видов транспорта безопаснее всего,

разумеется, трубопроводный. Главное,

чтобы он не посмел о том догадаться.

 

 

 

* * *

Слепленное заново блюдце неразбиваемо.

Прежде чем размочить околевшие кисти,

я тщетно избавлялся от холстов.

Губы подобного шевелились беззвучно,

как замирающий водопад.

Моим ладоням могли бы позавидовать

не только струнные, но и ученическая тетрадь.

Все слова казались исключениями.

Разве что не отпетые повторами.

 

 

* * *

Пристанищем служила мне беглая завершённость,

или стерня замысла. Оттого

что в воздухе витало единодушие углов,

меня тщетно привлекала астрономия.

Агония классики – любовный гимн игре.

Что не было увязано с желанием

казаться родственным своей глухоте.

И каждый раз нутро будильника

изнемогало от бесполезности.

 

 

 

* * *

На каком белковом языке говорили истоки

разочарования, понимала лишь метель. (Она

металась между стаями затухающих огней,

не видя пустого зрительного зала) Одежды

гасящих ей тонов текли напролом

ручьями не-, недосказанного смятения,

словно углеводородная лава.

Усугублял, выворачивал наизнанку суфлёра

один на всех заведённый двигатель.

 

 

* * *

Развязка любила гостевать по заказу

неимущих сокровений на террасе

из терновых прощаний, наказов.

Здесь же розовел и засыхал крыжовник.

Становилось так душно и тесно,

что, переглядываясь, толкали друг друга в бок

твои прочие жизни, как бы любуясь

восхитительным ужасом отражения

явного в посмертном.

 

 

 

* * *

За пределами моего зрения бесновались богатства.

Они горели в огне достижимости,

они славили братства и громкие чудеса.

Они поднимали ширмы и сомнения,

не оглядываясь на кровные архивы.

Им нечего было завещать

потустороннему безразличию бунта.

Тогда я ещё будто бы не представлял,

почём фунт несбыточного.

 

 

 

* * *

Даже поздние тополя теряли в весе,

когда молчали о том, что всё в порядке.

Дожди накапливали усталость

ещё до столкновения с бетоном

и падали как заворожённые.

Быль о неведомых отпечатках

сменялась юзом по лежачему стеклу,

осенённо леденеющему. Близость

очередного конца сидела на ветке.

 

 

 

* * *

Вопреки тьме истин, веки мои были прозрачны.

Я долго пытался выйти их последними вратами

и посетить пир свечей и радостей.

Там встретили бы меня отсветы,

ангелоподобные песни. Унося к себе,

позабыли бы иглы о двух концах.

Вместо этого у изголовья, занятой,

как пророк у мёртвого моря,

я присочинял неотвратимость исповеди.

 

 

* * *

Под наркозом выбора лежало моё начало.

Профессора судьбы, склонившись, колдовали

как могли, то есть брали объективностью.

Пульс работал нормально, цвет кожи

был постоянен в своей неопределённости.

На язык не стоило обращать внимания.

Между тем, уплотняя пласты кварца,

в окна стационарного адаптирования

дышала запоздавшая обременённость.

 

 

* * *

Выглядывая из-за левого плеча непредавшего,

я узнавал о страницах чести.

Почерк был вызван естественной слабостью,

а его наклон адресовался земле,

разверстой для прощания вне сожалений,

отравляющих беспокойную многоликость.

Таким не требовалось ярких закладок,

столь важных для ведущих мучеников,

дабы отметить интервалы между постаментами.

 

 

* * *

Да, парадный вход, сдавалось мне,

со стороны фундамента - более чем

запасной вариант прибежища вестей.

Люстры вращались по траектории чопорности.

Первая скрипка утешала смычок,

всё оглядываясь: не последняя ли.

Хрусталь громоздился на столах,

как останки оранжереи, без намерения

бросить горсть под ноги дирижёру.

 

 

* * *

Гасло и светило. Гасло и светило

вневременье. Что-то открывали ветхим горизонтам

новые, ягодки гордились цветами.

Жизнь подменялась азартом, улыбка – 

пользой отсутствия морщин, а не ответов.

Расстояние становилось волнами не столь 

информации, как её скользкого укрощения

на гальках раскованного прибрежья.

Плодились одни солнцезащитные очки.

 

 

* * *

Обретённая блажь, несусветная.

Марианская впадина вздымалась, дышала,

воплощаясь безысходной воронкой.

Ей наскучили вскоре травы, облака,

птицы, а ещё – тела дождей.

Та вселенная всегда сжималась:

сусальные спектры на волчке иллюзий.

Шелест или скрежет из полубытия

вращения путём слагаемых прямых.

 

 

* * *

Судя по проводам над ползущей обочиной,

любые трения – проделки времён.

Им не то чтобы править миром – 

хотя бы собрать все искры

из глаз щенячьей мечты и взметнуть

ввысь. Оттуда будет гораздо длиннее

наглядное притяжение, падение

яблок для громких разоблачений

выхлопного дыма.

 

 

* * *

Чтобы оставаться звеном пищевой цепочки мотивации,

я должен был порвать с дилетантством

в раю тщательного отбора ареалов.

Немедленные дары и подкованность

подавались зубодробительным третейством,

поощряя участие в своевольном фырканье

между чертами белого самосознания.

Да и полёт рефлексии был тяжеловесен:

летаргический танец над курганами слов.

 

 

 

* * *

Растратило чучело потерь саженцы терпения,

когда я признал свой дом, покинув.

Лежать ли, мчаться с раскинутыми руками – 

лучше не помнить ластика относительности.

Слой за слоем окончательные пробы

дразнили ошибки на съёмочной площадке ощущений.

И я огибал декорации, объективы, микрофоны,

отвергая их, разбросанный по их ячейкам,

якобы на манер элементарной частицы.

 

 

* * *

Всё же я соприкасался с неведомой интуицией.

Тому свидетельствовали непережитые озарения,

освежающие тучи преемственного хлама.

Улицы и переулки природы властно покрывали

слуги теней, лица их были обречены,

а вместо оружия – острые пятки.

По растресканной земле их было не настичь.

Вечерами я расстилал перед собой полотна

не то перерождения, не то остановки в бездорожье.


Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.