Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 27 (бумажный)» Проза» Частная жизнь мертвых людей (рассказы)

Частная жизнь мертвых людей (рассказы)

Феденко Александр 

Александр ФЕДЕНКО ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ МЁРТВЫХ ЛЮДЕЙ (рассказы)

ПРАЗДНИК

 

К Петру Петровичу на новый год пришли гости и стали веселиться, а ему стало скучно.

Он пошел на улицу и сел на скамейку. Сидеть было скучно.

Петр Петрович закурил.

– Какая скучная сигарета, - сказал он и прикурил другую.

Мимо шел прохожий и спросил:

– Который час?

– Скукота, - ответил Петр Петрович и решил повеситься.

Он нашел веревку и пошел искать подходящее дерево.

Прибежал хулиган в костюме Деда Мороза, забрал у Петра Петровича кошелек, часы, сигареты и веревку. А взамен дал в морду.

– Вот так праздник! - сказал Петр Петрович.

 

ПАРТИЯ

 

Корешков и Петушков сели играть в шахматы в парке.

– Я все правила знаю, меня не обжулишь, - сказал Корешков и двинул пешку влево.

– А вы сильный игрок, - ответил Петушков, подставляя свою ладью под удар. И открыл иллюстрированный справочник дебютов для ролевых игр.

Корешков задумался. Пока он думал, пешки подкрались к белой королеве и на лакированном боку нацарапали «вика-шлюха».

Три белых офицера приволокли бубнового короля и вмиг стали красными.

Петушков заскучал, налил два стакана чудесного бургундского из алюминиевой банки и предложил Корешкову выпить за победу. Они выпили, закусили луком, и Петушков тут же скончался, поврежденный цианидом.

Черный конь забил копытом, бессердечно заржал, превратился в жирафа и откусил голову Корешкову.

Теряя голову, Корешков подпалил ладьи.

Сидевший на дереве ворон посмотрел на вылезшего на шум червячка и, прежде чем его сожрать, по-дружески спросил:

– Зачем нам правила, если у каждого своя партия?

 

 

НА БЕРЕГУ

 

Виктор Петрович Вилкин сел на берег реки и начал ждать.

В авоське у него была бутылка шампанского, банка шпрот и праздничная хлопушка.

Он подождал пять минут, но никто не проплыл.

– Что за волокита, - сказал Вилкин и открыл шампанское и шпроты.

Недоуменно допив шампанское, скушав шпроты и никого не дождавшись, Виктор Петрович понуро бабахнул хлопушкой в небо и пошел домой.

А по реке проплыл мертвый Кондратюк, сослуживец Вилкина, взявший год назад в долг сто рублей и переставший здороваться. За ним плыл столь же мертвый Носков, сосед, он рисовал мелом некрасивые слова на двери Виктора Петровича. Следом, сразу вчетвером, проплыли Воронцов, Торцов, Борцов и Аджарян, знакомые жены Вилкина. Эти плыли особенно пикантно. И потом, не спеша, еще сто пятьдесят три не менее мертвых человека.

Но Виктор Петрович ничего этого не увидел, потому что очень торопился: его мутило от шпрот.

 

 

 

УТРО ХЛЫБЗИКОВА

 

К полудню сил продолжать спать дальше решительно не осталось и Иван Петрович Хлыбзиков скинул с себя одеяло.

Он прошлепал на кухню, прилипая, отлипая и вновь прилипая необутыми ногами к серому вязкому линолеуму. Накануне Иван Петрович отмечал юбилей и вылил полбутылки крепленого на пол.

На плите муторно сипел чайник. Жена Ивана Петровича, Алина Карловна, сидела за столом, намазывая булку маслом.

Хлыбзиков зажег сигарету и засмотрелся на перекосившееся отражение кухни в старом никелированном боку чайника. Тлеющий огонек съедал сигарету, превращая ее в удушливый гадковатый дым. Иван Петрович глубоко затянулся, выперхнул из себя вместе с остатками сна сизое облачко и глухо закашлялся.

Чайник закипел.

Хлыбзиков почувствовал, что задыхается и вспомнил детство. В глазах его проплыло далекое летнее утро, еще одно, еще, еще.

Но кашель вдруг ушел. И детство тоже ушло.

Наваждение осыпалось теплым пеплом сигареты на пол. Иван Петрович наступил на него ногой и открыл окно.

Внизу под окном оранжевый дворник Галактион, сливаясь с оранжевой листвой, сметал ее в кучи. Но ветер приносил новую листву и все опять становилось оранжевым.

Иван Петрович выбросил окурок в окно и с интересом посмотрел, как он летит. Когда тот упал, Хлыбзиков сардонически засмеялся.

Зазвонил телефон. Иван Петрович взял трубку. Это был его начальник Степан Степанович, который интересовался, почему Хлыбзиков позволяет себе свинство не явиться на работу. Иван Петрович еще более сардонически засмеялся и выбросил телефон в окно. Голос Степана Степановича полетел вниз и разбился на тысячи уродливых осколков. Галактион смел осколки, а на их место тут же нападали оранжевые листья.

Хлыбзиков сел на табурет, огляделся по сторонам, увидел Алину Карловну и улыбнулся ей. Она увидела, что он увидел ее, и завизжала в контральто, о чем-то догадавшись.

Иван Петрович схватил ее и тоже выбросил в окно.

Но она не полетела вниз. Ветер подхватил ее, как сорванную афишу или кусок обоев, и понес на деревья. Там она и застряла. И долго еще висела, держа в руке булку с маслом, пока Галактион не стряхнул ее. Лишь после этого ветер унес ее совсем уж неизвестно куда.

Иван Петрович сначала ходил по квартире, с липким треском ступая по линолеуму и сардонически смеясь, но потом проголодался.

Он сгреб крошки со стола и съел их, запив чаем.

После чая ему стало тепло и захотелось испытывать возвышенные чувства. Он пошел на бульвар и познакомился там с Агдой Карповной, которая ощущала в себе благосклонность к возвышенным чувствам.

Иван Петрович и Агда Карповна сидели на кухне Хлыбзикова, Агда Карповна мазала булки маслом, а Хлыбзикков кушал их и запивал чаем.

Насытившись сполна, Иван Петрович Хлыбзиков выкурил сигарету, посмотрел в ночное небо, лег в кровать и накрылся одеялом. Наутро он умер.

 

НА БУЛЬВАРЕ

 

Высокий человек по фамилии Скороходов ступал по бульвару начищенными ботинками. С достоинством. Туда-сюда.

И вдруг, мимоходом, совершенно непроизвольно, зацепился обо что-то случайное и даже эпизодическое. Или об кого-то. А, может быть, и вовсе этот кто-то сам зацепил высокого господина. Пойди теперь разбери.

Зацепившись, господин Скороходов не заметил этой неожиданной и новой сопряженности с миром и, шагнув вперед, почти оторвал то, чем зацепился. Да так и пошел дальше. Стало быть, зашагал уже не вполне целый собой.

Он позже уж заметил, когда неудобно стало ходить, что это надорванное как-то хворо волочится по дороге вслед за ним.

И оказалось, что зацепился он не абы чем, а своим человеческим достоинством.

Определенное недоумение завладело Скороходовым. Он пытался идти дальше. Но неприятное ненужное неудобство сказывалось на его движениях, на походке, делая каждый шаг неполноценным, уродливым.

Господин Скороходов попытался исподволь дооторвать то, что волочилось. Но ничего не вышло. Так он и гулял по бульвару в растерянности и неокончательности своего положения.

К счастью, пробегавшие мальчишки наступили на волочившуюся амбицию, Скороходов пошел дальше, а она благополучно осталась.

Теперь ходить туда-сюда стало приятнее. Скороходов ощутил легкость, душевный подъем и страсть к прекрасному. Захотелось выпить.

Столь воодушевленный, он не сразу заметил, как опять оказался на том же месте. Бродячая собака уныло рвала на куски обрывки человеческого достоинства, уже изрядно пыльные и потерявшие всякую привлекательность.

– Жри, сука, - сказал Скороходов.

– Что упало – то пропало, - ответила не то собака, то не то кто-то другой.

Бульвар стал отвратителен.

Скороходов свернул в переулок, оказавшийся глухим тупиком. Пройти его насквозь оказалось невозможно. Темнело и холодало. Вернуться назад Скороходов не решился.

Засветилось несколько окон. Зажглась вывеска «Трактир». Стала заметна луна в узком обрывке неба.

Высокий человек в начищенных ботинках постоял на остывающей земле, обхватил себя за плечи и, зажмурив глаза от слепящего света луны, трактирной вывески и чужих окон, отчаянно закричал.

 

 

САБЛЯ

 

Я купил саблю. У старьевщика. Самую настоящую. У меня никогда не было сабли. Даже игрушечной. И ни у кого из моих друзей. И просто знакомых. Ни детских, ни взрослых. Все люди, которых я встречал, прожили свою жизнь без сабли. Так и доживут.

В детстве я был героем. Все мои друзья были героями. Мы могли стрелять из пулемета по врагам. Спасать любых, даже не слишком заманчивых, женщин. Без права на возмещение. Скакать на коне и рубить головы саблей. В этом есть прелесть и сила детства.

Я вырос и купил саблю. У старьевщика. Недорого. Она никому не была нужна. Вышел на улицу и сразу отрубил голову какому-то пешеходу. Даже не какому-то, а первому, который мне понравился. Проходившая рядом бабулька завизжала. Очень противно так завизжала. Зачем визжать, если тебе девяносто лет и приятно визжать уже не получается? И я сразу отрубил ей голову. Мимо шел усатый мужичок. Бессмысленно так шел. С бессмысленными усами. Я сразу понял, что он носит усы без всякого смысла. Видно было, что жил он без всякого смысла, и голова его покатилась так же – без всякого смысла. Пришел милиционер и попросил документы. Сказал, что я порядок нарушаю. Я показал справку из поликлиники и отрубил ему голову. Видно ведь, что человек без души живет и по улицам ходит.

Когда никого не осталось, меня сломила усталость. Я лег, положил саблю рядом с собой, обнял ее. Холодное истерзанное лезвие стало теплым.

 

ПАДЕНИЕ

 

До падения оставалось всего ничего.

Елизавета Алексеевна Комфоркина очень спешила на работу и поскользнулась. Но не упала. Только залезла ногой в лужу и забрызгала чулки. Везде, куда ни глянь, была слякоть. И даже трамваи, которые ходят по ровно положенным рельсам, и те обдавали мир чем-то мутным.

Когда Елизавета Алексеевна поднималась на третий этаж, навстречу выскочил стажер Пинчук, весь в каких-то пятнах, и она выронила из рук сумочку. Сумочка упала, вещички из нее вывалились прямо на затоптанные ступени. А Пинчук сразу убежал.

Артур Тигранович тоже поднимался по лестнице. Он увидел, как она собирает свое подмаранное имущество, остановился и переждал. А когда Елизавета Алексеевна выпрямилась и оглянулась, он подмигнул ей.

Видевшая все Генриетта Петровна, поднимавшаяся за Артуром Тиграновичем, сказала Елизавете Алексеевне, что поступок ее безмерно скверен и даже непристоен. И что, наверное, ее теперь уволят.

Елизавета Алексеевна весьма огорчилась. И потому весь день у нее все валилось из рук. А когда она вышла на улицу, повторно поскользнулась. И точно бы упала, но ее подхватил Артур Тигранович и не дал упасть.

Она испугалась и побледнела, но Артур Тигранович оказался исключительно почтителен и обходительно предложил подвезти ее на автомобиле.

А по настоящему Елизавета Алексеевна Комфоркина упала, когда запуталась в своих чулках в гостях у Артура Тиграновича. И даже повредила себе ногу и тут же стала хромать. Артур Тигранович посмотрел на ее хромоту и сказал, что в таком виде ей лучше уехать. На трамвае. Падающим женщинам в его доме не место. Тем более увеченным. А сам он от всей этой негармоничности тут же уснул.

Елизавета Алексеевна вернулась домой в своих обляпанных чулках и с сумочкой. Муж ее, Андрей Михайлович Комфоркин, сидел с очень зеленым лицом. Потому что за час до этого почувствовал себя совершенно неблагополучно, когда с потолка упала тяжеленная штукатурка и поцарапала ему голову. Он натер голову зеленкой. И сам весь измазался.

 

ВЫМЫШЛЕННАЯ ИСТОРИЯ

 

Писатель Белкин написал рассказ. Смешной, веселый, даже анекдотический. Фельетон, можно сказать. Хотя и со смертельным концом.

В пасквиле Белкина великосветский банкет заканчивается свинячьей оргией, в которой самому главному персонажу сносит голову. Этот условно существующий человек, будучи изрядно нетрезв, путает лифт с космической ракетой, ползет к нему изо всех сил, двери закрываются, и голова неожиданно уезжает на последний этаж. А сам он остается.

Рассказ напечатали в сомнительной газетенке. А на следующий день Белкина арестовали. Суд признал его виновным в убийстве с особой жестокостью вымышленного лица.

Слишком уж этот самый главный персонаж оказался похож на другого, достаточно живого, очень не второстепенного.

Белкин жуть как обрадовался. И даже признал себя виновным, хотя его никто и не спрашивал.

В тюрьму он пронес карандаш и клочок бумаги. Лег на нары и что-то накарябал. Судья и прокурор, ужинавшие в сей момент в «Пушкине», сразу же испытали заворот кишок. Спасти их никто не успел. Так и похоронили – с нарушенным внутренним устройством.

Белкину запретили писать и решили на всякий случай ампутировать руки. Он лежал связанный на операционном столе и, впитывая наркоз, вслух рассказывал хирургу какую-то колкую иносказательную историю. Смерть хирурга была ужасной. Два килограмма скальпелей вынули из его тела. Самоубийство.

Стало непонятно, что делать с Белкиным. Никто не хотел связываться. Позвали послушных военных, велели расстрелять. Белкину завязали глаза, но все пули слепо попали в командующего расстрелом.

Белкин все дни пролеживал на нарах, губы его беззвучно шевелились, словно он что-то рассказывал сам себе. Время от времени страшный смех взрывал пространство камеры, норовя разнести стены.

Нашлась одна умная сволочь, которая придумала иезуитский план. Со всей страны собрали книжки Белкина. Сложили в кучу. Облили бензином. Зажгли.

В тюремной камере нашли обугленное тело. От сгоревшего лица остался лишь улыбающийся оскал зубов.

Но события, разумного объяснения которым не находилось, продолжились.

Многие пытались найти потерянные рукописи Белкина, чтобы узнать его замысел. Искали черновики. Безуспешно.

Закончилось все внезапно и тихо. В подвале нашли голову. Ту самую. Очень важную. Без очень важного тела. Закопали и забыли. Жизнь наладилась. Страх ушел. Вымышленное отступило.

 

ПАМЯТЬ

 

Однажды Сидоров придумал, как жить вечно. И начал жить вечно.

Но потом он пошел в рюмочную и выпил там больше обычного. И без памяти влюбился в Элоизу Львовну.

Сидоров, потеряв память, забыл как жить вечно. И сразу умер.

В Элоизу Львовну влюблялись только те, кто пил в рюмочной больше Сидорова. Но они не умирали, потому что перед этим ничего не придумывали.

А Элоиза Львовна жила еще долго. И любила Козлова, Жеребцова и даже Валерьяна Трофимовича, а некоторые из них любили ее. Но про Сидорова она иногда вспоминала, особенно когда заходила в ту рюмочную.

ПРОПАЖА, ИЛИ ЛОШАДИНАЯ ИСТОРИЯ

 

Сферический конь зацепился копытом за небесную ухабину и вывалился из вселенского вакуума прямо в наземное пространство где-то на окраине Твери. Он огляделся по сторонам, метаморфировался в мятый мусорный бак и сразу же начал соединяться с кислородом, осыпаясь красной ржавчиной на вонючую землю.

Вследствие сего происшествия дворник Сидорчук из Саранска, будучи мертвецки пьян, встал, вышел из запоя и заговорил на редком диалекте арабского. Три монахини Свято-Духова монастыря испытали неземное блаженство непорочного зачатия. Ревизор Хреков открыл банку собачьих консервов и обнаружил внутри иностранные деньги.

Гражданин Веретейников нашел в своем плаще три мятых червонца.

В расплату за такое повреждение космического равновесия случилось несколько растрат в пространственно-временном континууме. Растворились в небесном эфире два депутата московской городской думы. В городе Барнаул исчез проспект Ленина весь целиком вместе с примыкающими тупиками. От Хрекова ушла собака. Сидорчук перестал понимать русский слог. Да и у монахинь обнаружился свой неочевидный ущерб.

Но самая ужасная пропажа осуществилась у гражданина Веретейникова. Он потерял веру в человечество. И никак не мог найти.

СТОЙ…

 

Тише едешь – дальше будешь, - прошептал Иван Каземирович, испуганно вглядываясь в пустоту впереди. – А то этак и расшибиться можно. На скорости то.

Он с детства любил ходить быстро и даже бежать. Лишь иногда он останавливался, вынимал из праздничного торта новую свечку, светил ею, вдруг оглядываясь назад и всматриваясь в прыгающие по развалинам отблески огня. Но свечка сгорала, а оглянувшийся назад Иван Каземирович тут же старел еще на год и обновлял жажду жизни рюмкой водки. Для храбрости.

И сбавлял скорость. Бежать становилось страшнее. Что там? А если…?

– От себя не убежишь, - бросал он вслед проносившемуся мальчонке и выставлял подножку.

Мальчонка ловко увертывался и даже не оглядывался.

По ночам, лежа в кровати, Иван Каземирович слышал позади себя шаги. Оборачивался и упирался в полосатость матраса. Просыпался, вставал и шел дальше. Вечером возвращался в остывшее за день ложе.

Идти становилось труднее. Бестолковее.

– Тише едешь – дальше будешь, - бормотал он вслед уходящим вперед.

Уходящие вперед старались не замечать его и его брюзжания.

Шаги по ночам становились громче. Полосатость матраса, отблески свечей и водка - чаще и тусклее.

Однажды он услышал Их днем. Кто-то устало догонял его.

– Стой, - слышалось в шагах.

Иван Каземирович остановился. Шаги замедлились, приблизились, смолкли. Он услышал сбившееся взволнованное дыхание. Почувствовал затылком. Нежные руки закрыли ладонями его глаза. Стало темно.

– Угадай кто.

Иван Каземирович улыбнулся.

– Я думал, ты будешь ждать меня впереди.

– Еле догнала тебя. Так боялась отстать. Думала, умру без тебя.

 

ОШИБСЯ

 

Иннокентий Корнеевич Котенкин женился на Зоечке. Женился очень удачно для своих лет. Зоечка была молода, красива, в меру умна и – главное - всегда ходила с достоинством, держа Котенкина под локоток. Все заметили это самое ее достоинство, с которым она ходит. И даже глаз клали на ее достоинство, но глаз скатывался по Зоечке и падал вниз.

А вскоре случилась и другая радость – Иннокентия Корнеевича пригласили на банкет. Вместе с Зоечкой. И они пришли, сели, стали кушать, пить сухое и полусухое, любоваться окружающей жизнью. И вот, когда Котенкин любовался окружающей жизнью, он заметил, что усатый мужчина напротив тоже любуется окружающей жизнью. Но не всей, а избирательно - одной только Зоечкой.

Котенкин подсыпал яду в бокал усатого. Но ошибся. Бокал оказался не усатого, а безусого. И безусый сразу помер. Его вынесли на улицу, на холод. И банкет продолжился.

Котенкин сохранил спокойствие духа, достал пистолет и выстрелил. Но ошибся, потому что попал в другого усатого. Не в того, который избирательно любовался. Другого усатого вынесли на улицу. Ведь мертвым банкет не интересен.

Котенкин не огорчился своим неудачам и, вооружившись опасной бритвой, начал выслеживать усатого. И выследил на пути в уборную и убил. Довольный, вернулся за стол и там только понял, что ошибся. Усатый сидел на своем месте и продолжал любоваться. А Котенкин даже не заметил, носил ли убитый усы или нет.

Тут Зоечка сказала, что уходит, потому что Иннокентий Корнеевич совсем не уделяет ей внимания и, наверное, даже не любит. Она встала и ушла. А усатый продолжал коситься. И тут Котенкин обрадовался, потому что понял, как же он ошибся: усатый имел косоглазие и весь вечер любовался вовсе не Зоечкой, а окружающей жизнью.

Иннокентий Корнеевич пошел искать Зоечку, но она уже уехала. В чувствах.

А на следующий день один случайный прохожий увидел, как Зоечка идет по улице с каким-то усатым. И случайный прохожий подумал неприлично сказать что про нее. Но понял, что ошибся. Ведь Зоечка всегда ходила с достоинством, а эта барышня шла вовсе без него.

    - Это не Зоечка, - сказал он. – Это совсем другая женщина.

 

КАК СЕВА КОШЕЛКИН ГАЛСТУК ВЫБИРАЛ

 

Химеры захлопали крыльями и выдрали Собор Парижской Богоматери из земли. Медленно, превозмогая непосильную ношу, подняли его в небо.

– Вознесся, вознесся! – кричали люди на площади, уворачиваясь от помета, напоминавшего птичий.

Другие же стояли окаменев, лишенные воли уворачиваться.

Оказавшиеся внутри снимали с себя одежды и устремлялись друг к другу в естестве. И видения райских врат с раскрытыми створами являлись им в той божественной красоте, как видит ее Создатель.

Другие же смотрели на это и в ужасе бросались с высоты на землю, в полете осеняя себя крестными знамениями. И мать-земля ловила тела вернувшихся детей своих.

Колокола звенели в разнобой. И одни в том слышали благовест.

У других же от звуков набата кровь шла ушами, и кричали они скверные слова.

 

Сева Кошелкин собирался на службу. И никак не мог решить – какой же галстук повязать. Зеленый, с попугаем и голой женщиной, ему нравился больше – из-за попугая. В детстве он хотел стать летчиком. И попугай оживлял фантазию, уносил в небо, возвышал его. Но жирное пятно на груди женщины убивало мечту о полете и порождало скорбные мысли о новом дне бытия. И чем дольше тер он грудь женщины, тем более сальной делалась она. Попугай же на глазах хирел. Мерк в тени сияющей груди. И, бросая взгляд на галстук, Сева уже не всякий раз видел крылатый образ. Пятно случилось в пельменной. Пельмень соскользнул с вилки и упал на грудь одетого в галстук Севы Кошелкина. А пятно сделалось на груди голой женщины. И эта странная ирония уводила Севу в долгие размышления о неочевидности и запутанности мироздания. Второй галстук был чистый и черный. Без попугаев и запятнанных женщин. Только мелкий белый горох редко посыпанный по куску жаккарда. Он был Севе противен.

 

Пионер вышел на Красную площадь и протрубил в горн:

– Подъем, подъем! Вставай – не то убьем! А не встанешь – то зарежем! Подъем, подъем…

Люди на площади улыбались, фотографировали, салютовали.

Но не все. Только некоторые. Остальные спешили.

Да и те, которые улыбались и салютовали, тоже спешили.

Пионер протрубил тот же сигнал еще раз… Потом еще… И еще…

И тут небо засвистело, земля загрохотала…

И на Красную площадь, на неприметную постройку, в которой хранился труп Ленина, упал Собор Парижской Богоматери. Не абы куда, а прямо на Ленина.

 

Сева Кошелкин все-таки сделал выбор. Он бросил женщину… И попугай улетел с нею. А Сева решил повязать черный с белым горохом. Но оказалось, что он забыл как завязывать галстук. И что он ни делал – всякий раз жаккард сворачивался петлей вокруг его шеи.

 

Пионер протрубил в седьмой раз. И из Собора Парижской Богоматери вышел труп Ленина. И люди на площади улыбались, фотографировали и салютовали. Но не все. Только некоторые. Остальные спешили.

 

 

НЕБЛАГОДАРНОСТЬ

 

Горит! Определенно - горит. С детства люблю запах дыма. Мистически действует он на меня. Пробирает душу до самого дна, до исподнего. Хватает за это исподнее и выворачивает наружу.

А букет знакомый. Доминирует дерево. Или бумага? Нет, точно дерево. Сосна.

И фруктовые нотки. Скорее даже овощные. Что-то из корнеплодов. Картофель. Белорусский, прошлогодний. Проросший.

Морковь. Вот морковная нотка пролетела… и ушла. Следом - свекольная.

Ясно - овощной ящик горит. Соседский.

Вышел в коридор. Уже совсем хорошо горит. Стучу соседу. Не открывает.

У него ящик горит, а его нет. Головотяп.

Это что же, самому придется?.. Собственноручно?.. Тушить за него?

Он завалил коридор своей картошкой, поджег, а мне – туши?

Мда… Наглый у нас контингент обитает.

Принес полведра воды. Плеснул. Ну и запашок теперь.

Отчего же оно загорелось? Не огонь же небесный снизошел. Окурок лежит. Он покурил, бросил и ушел. А мне – туши. Хамство.

Неделю назад просил у него сигарету – сказал не курит. Жмот и лгун.

Я, кстати, такие же курю. Странно, полчаса назад выходил покурить – никого не видел.

Уже вечер, а этого пентюха все нет. Спасал его имущество, вдыхал отвратительные зловония. Здоровье свое испохабил. А этот жлоб даже не думает явиться и засвидетельствовать свою благодарность.

Бутылка вина. Мог я такое вообразить? Он явился, я ему все живописал, как боролся с огнем, задыхался, весь в ожогах. Скромно рассказал, не стал даже говорить, что из-за его окурка чуть все имущество прахом не пошло. Он долго извинялся, благодарил и принес бутылку вина. Я чуть всего не лишился, а он – бутылку вина?

Он меня алкоголиком считает? Да и вино то кислое. Ладно бы водки принес. А то вино… Выпил я бутылку и даже удовольствия не получил.

До чего все-таки люди неблагодарны. Мало того, что пришлось вчера свою водку после его вина пить, с утра еще и голова болит после этой кислятины.

Человек просто не понимает, чем он мне обязан. Надо помочь человеку обрести понимание. Поднять его на свои этические вершины. А не опускаться до его аморальных низин.

Дам ему еще один шанс. Сегодня же и дам. Решено.

Идет. А я продрог ждать его. Окончательно и безвозвратно лишусь здоровья. Только мое благородство и не позволяет мне смалодушничать и отступиться.

Рядом уже. Совсем рядом.

Лишь бы меня не заметил. Рисковать своим честным именем приходится.

Шапку – долой, и сразу по голове. Более удобного ничего не нашел, поэтому бутылкой. Той самой, из под вина. Больно поди? Тут уж он сам выбирал. Некого винить. Лежит без сознания – значит, не больно.

Эй… Очнись... Неужто зашиб?.. Нет, живой. Глаз дергается - живой. Мертвый бы не дергался.

Почти догнал того мерзавца.

Вижу - лежит соседушка мой родненький, а над ним душегуб склонился. Шапку снял, пальтишко снял, с полуживого. Кошелечек вынул.

Я кричать – он бежать -  я за ним. Одежу побросал. И утек он от меня. Спортсмен, небось. Быстро бежал. Точно спортсмен.

Вы, граждане, засвидетельствуйте, что я его спас от верной гибели. Пришиб бы тот его и без вещей оставил. А если бы и не пришиб – на морозе сам в беспамятстве околел бы вмиг. Без пальто то. Да и я рисковал, получается. Он ведь и меня мог… Пристукнул бы, если б моя решительность его не напугала.

А кошелечек то он унес… Поживился… Лиходей.

Не нравится мне его взгляд. Нет благодарности и чувства признательности в глазах. Сухо прошептал спасибо. Сослался на головную боль. Симулянт.

А жена его и вовсе с подозрением меня оглядела. Ничего не сказала.

Сам хам, и жену такую же нашел.

Неужели он ничего ей не рассказал? Обо всем, что я для него сделал?

И еще сделаю…

Я все понял. На него супруга плохо действует. Не позволяет ему расти над собой. Все мои усилия рушит и низвергает…

Зачем так кричать? Давай-ка об стеночку головой. Вот так… Лежи, отдыхай. Тут на черной лестнице тихо, спокойно. Не потревожит никто. Очнешься – спасибо скажешь.

За такое по гроб жизни благодарят - спас от насильника. Не догнал его, но помешал обесчестить.

А она хороша. Очень хороша.

Душевно лежит. Пальтишко распахнулось. Юбчоночка съехала. Ох, как душевно!

А если он успел… непоправимое?..

Мог ведь успеть? Мог.

Я мог не подоспеть вовремя? Тоже мог.

А за что же при таком несчастье меня благодарить?

За жизнь! Жизни лишить не дал… Это поважнее… предрассудков.

Шарфик на шею надо накинуть. Задушить подлец хотел. Бог свидетель, задушить хотел.

До чего нежная шея. И такая небесная радость – вся целиком – этому пентюху.

Нельзя так, нельзя так было неблагодарно и высокомерно со мной. Зря они так.

Я только свое возьму. Только свое.

Она и не заметит…

Вот так… Вот так…

Боже! Как же больно! Что это?

Невыносимо острый холод! Пронзил меня почти насквозь. Я чувствую, как он шевелится во мне. Разрушает мое нутро.

Это он!? Откуда он взялся? Безумные глаза! Сам дьявол смотрит на меня.

Нож! Как больно!

Боже! Не дай ему убить меня, пошли спасение!

Еще! Еще один удар. Лед и стекло крошатся внутри. Он убивает меня. Спаси!

 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.