Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 27 (бумажный)» Проза» Люди из цветочного горшка (отрывки из нового романа)

Люди из цветочного горшка (отрывки из нового романа)

Токмаков Владимир 

Владимир ТОКМАКОВ ЛЮДИ ИЗ ЦВЕТОЧНОГО ГОРШКА (отрывки из нового романа)

Я ведь такой же, сорвался я с облака…

Велимир  Хлебников

 

– Бежать, – пробормотал он, садясь и грызя ногти. – Бежать!

А.П. Чехов «Дуэль»


    У меня уже третью неделю живёт мой студенческий друг. Появился как плесень на стенах ванной – и теперь не вытравишь.

Но это я так, на самом деле я даже рад, что друг живёт у меня – в последнее время тяжко оставаться одному.

Хм, говорит, его выгнала жена, когда его уволили со службы, и он полгода просидел без работы. Меня бы жена никогда не выгнала. Это главное различие между нормальным мужиком и размазнёй – настоящего мужика жена никогда не выгонит. Он сам уйдёт. Он всегда уходит первым.

Так я ушёл от своей жены. Дочку жаль, хотя мы с ней видимся – никто нам этого не запрещает. Ещё бы эта стерва мне запрещала видеться с моим ребёнком. Тут другая проблема – сама дочь не очень-то хочет меня видеть. Дичится, как там? – «пятнадцать лет, любовь, перезагрузка». Мда. Они в этом возрасте все такие. Но ведь им именно сейчас и нужны наши советы, наш контроль, наш опыт. Или это только мы, взрослые так считаем?

Иногда мне кажется, что дочь меня просто ненавидит.

– Не льсти себе, – язвительно говорит моя бывшая, – она сейчас всех ненавидит. Возраст такой.

У меня тоже возраст. И мне, наоборот, очень хочется любить своих детей, предупредить их об опасности, передать, хм, жизненный опыт, быть рядом, если что-то не дай бог и так далее…

 Что за чёртово несоответствие?!

 

А теперь вот уже третью неделю у меня живёт мой студенческий друг.

Мой друг не поднимает стульчак в туалете, оставляет на диване в зале  лежать комом мокрое полотенце из ванной, и заваливает раковину в кухне немытой посудой. Просто сваливает в одну кучу тарелки, кружки, стаканы, вилки-ложки, и потом может спокойно туда же высморкаться. Чёрт возьми, меня просто выворачивает, я потом – даже помыв на три раза посуду – не могу из неё спокойно есть.

 Но я терпелив, я ведь не хочу больше оставаться один.

– Вчера вычитал в газете объявление – требуется донор спермы в Институт воспроизводства, вознаграждение гарантируется, – говорит он, уставясь в телевизор и почёсывая яйца, – одна проблема – требуется возраст до 33 лет. Представляешь, блин?! По возрасту уже не прохожу. Что за грёбаная дискредитация! – он сидит перед телевизором в одних трусах, в руке бутылка дешёвого пива – попросил, чтобы я ему купил.

– Дискриминация, – поправляю я его.

– Что? – не понял он, – а, ну да.

По ящику что-то выкрикивают, кривляясь, дебилоиды из «Камеди Клаба». На рекламе он переключается на другой канал – здесь президент Владимир Путин тихо, но внятно говорит о начале новой «холодной войны», развязанной Западом.

–А знаешь, я верю, что у России свой путь, – произносит с пафосом мой друг, так что я даже поперхнулся чаем.

–Лишь бы не тупик, – бурчу я и ухожу на кухню. Я взял работу на дом, потому что в этом доме работаю только я.

Да какой он, к чёрту, друг!

Он опустошает мой холодильник, он завалил квартиру грязными носками и сигаретным пеплом, он иронизирует над моей внешностью, он издевается над моими привычками.

Почему я не выгоню его на хрен?!

Потому что мы нужны друг другу.

– Как-нибудь тебя съест ночью моль, как старый шерстяной носок, – говорю я своему другу; я мою посуду на кухне, а он просто стоит и курит в форточку, – и что характерно, никто не заметит твоего исчезновения.

 

Осеннее небо, как грязная вата,

Деревья стоят, как тень солдата…

 

Моя подруга.

 – Иногда я боюсь утром открыть глаза – а вдруг надо мной стоит смерть? – говорит она и вздыхает. Я глажу её обнажённое тело.

– Разве можно её увидеть? – улыбаюсь я.

– Да, и говорят, как увидишь – сразу умрёшь, она прикрывает грудь простынёй.

– Сколько в тебе глупости и суеверия, ей-богу! – целую я её в лоб, а потом, убрав руку, в грудь.

– Я женщина. Если я не буду предчувствовать, вы, мужчины, будете умирать гораздо чаще.

Но она умерла первой.

 

…Мэтр неожиданно вывернул из-за редакционной высотки. Высокий, прямой, жилистый старик, с длинными руками и ногами, с острыми, колючими глазами и орлиным носом. Шляпа лихо надвинута на затылок, галстук сбился на бок, ботинки сильно забрызганы блевотиной.

Я встал как вкопанный, не в силах оторвать взгляда от его испорченных ботинок.

Он вытер ладонью рот, усмехнулся:

– Вчера юбилей был, не могу вернуться в норму… – и добавил, – звякни мне, как-нибудь, дело есть.

Кумир моей молодости, на стихах и прозе которого я вырос – теперь он больше пил, чем писал.

– Конечно, – смущённо кивнул я и нырнул в высотку.

Я не стал бы звонить, но он позвонил сам.

– Заходи в гости, старик, я серьёзно, – тихо сказал он, – был консилиум, врачи дают мне не больше недели.

 

Мой Дорогой Мэтр.

Его биография была сильно мифологизирована. Последний и самый молодой лауреат Сталинской премии в области литературы за 1953 год.  Получил её в двадцать шесть лет по рекомендации Алексея Суркова и Константина Симонова за книгу стихов «Мы победили!» Леонид Ильич Брежнев назвал его в числе десяти своих любимых поэтов, писавших о войне (хотя сам Мэтр на войне не был – когда она началась, ему было четырнадцать). Инициатор письма 1988-го года против реформ Горбачёва, в 1991-м Мэтр написал поэму «ГКЧП. Последние герои».

А теперь он стал для всех просто невыносим. Комплекс известного писателя, живущего в провинции, окончательно испортил его характер. Капризен, раздражителен, высокомерен и груб. Не говорит, а вещает, злится, если с ним спорят. Растерял всех друзей.

О коллегах:

– Этот бездарен, а этот украл у меня идею романа – я ему сдуру рассказал, а он украл…

О критиках:

– Они ничего не смыслят в поэзии!..

Я любил бывать в его добротной  трёхкомнатной «малосемейке» советских времён – так раньше называли элитные  дома, в которых жило «мало семей». Там у него был свой большой, просторный кабинет, дарованный государством – дополнительные метры ему полагались как члену правления Союза Писателей СССР.

Жёны сбегали от него, как только узнавали, что он, на самом деле, за человек. Когда он с ними знакомился, то производил впечатление бунтаря, деятельного человека, смельчака и борца с системой. Но как только они начинали жить вместе, выяснялось, что на самом деле, Мэтр человек более чем умеренных взглядов, банальный карьерист, осторожный и трусоватый. Самовлюбленный эгоист, болтун, любящий покритиковать власть сидя на диване или на кухне, но никогда открыто против неё не выступавший.

– А ваши женщины? Вы их всех любили? – я бью под дых его самолюбие, я с силой наступаю на его самый больной мозоль.

– По разному, – зло сверкает он глазами в мою сторону, – в кого-то я был просто влюблён, пару раз я испытывал к женщине дикую страсть. Но это всё, как говорят учёные, химия, да… Страсть – это химия. Настоящая любовь – она вне тела и вне химии. Это то, что нас убивает и воскрешает… Да. Часто, очень часто меня искушали демоны сексуального желания, жажда сексуального удовольствия, да… И я не мог устоять…А девушки, девушки делятся на красивых дур и умных дурнушек. Редкое исключение – красивая умница или некрасивая – да ещё и дура. Этим в мире – хуже всего. Приходится приспосабливаться, чтобы хоть замуж выйти.

Помню, тогда Мэтр писал что-то такое:

Я стал Толстого понимать,

когда он в восемьдесят пять,

вернее в восемьдесят два

ушёл из дому навсегда…

 

– Ты ведь везде кричал, что ты гений, – глянул он на меня, – что случилось, почему ты перестал верить в себя?

– Потому что всё закончилось, это оказалось никому не нужно.

– Да это, на хрен, всегда нужно только тебе, ясно?! Только тебе – и больше никому. Всем на тебя наплевать. И на Гомера, и на Пушкина, и на Бродского. Оттепель всегда заканчивается заморозками, это уже сто раз было. Почему ты перестал писать? Почему опустил руки? Трус, слабохарактерный трус. Размазня!

 

Почему, почему…

Я и сам не знаю почему. Почему предал свой талант, почему остался один на пустынной дороге, уходящей во тьму…

Наверное, банально испугался жизненных трудностей, адского труда, которое требуется настоящее творчество, испугался неудач и разочарований. Решил, что не вынесу этого. Я не гений, да.

– Где твои одногрупники? Обувью торгуют? – не унимался Мэтр.

– Да лучше уж торговать обувью, чем совестью.

 

Как сказал один умный человек, залюбовавшись миражом мы прозевали оазис.

 

Я познакомился с ним в 1980-х, когда, как говорится, делал первые шаги в литературе. У Мэтра была прекрасная библиотека, редкие для провинции книги. Давал он их неохотно, записывая в специальную тетрадку, кому, когда и на сколько дал почитать.

Косил под почвенника, народника и патриота, а на самом деле был типичным городским жителем, наглым и самоуверенным.

В советские годы он неплохо жил за счёт гонораров, издавая и переиздавая свои патриотические поэмы и «производственные» романы, в которых был «горящий»  на работе директор, талантливые инженеры, и сплошной трудовой подвиг. Короче, конфликт хорошего с ещё более лучшим. А когда началась перестройка – этот праздник жизни для него закончился.

Признаюсь честно, я искреннее любил его – это лукавого, мерзкого, завистливого, похотливого старика. Прощал ему всё – подлость, предательство, злословие, лукавство. И предательство – каждый день. Он говорил обо мне и моих стихах гадости, впрочем, как и обо всех. А я терпел всё это – и бежал к нему по первому зову. Если бы он сказал тогда прыгнуть в пекло – я бы прыгнул не задумываясь.

Именно не задумываясь.

Задумываться я стал позже – и бывал у него уже реже, а потом и вовсе перестал заходить, придумывая отговорки, врал, обманывал, лукавил.

 

Да, Мой Дорогой Мэтр. У него были уши как вареники, пальцы как сосиски, лицо старого циника, с брезгливо кривящимися губами. Ему всё и все были противны. Он делал этому миру одолжение, что жил в нём. Он был сентиментален и жесток, жесток и сентиментален.

 

Писал ли он доносы на товарищей в застойные годы? Думаю, да. Таковы были правила жизни и выживания. Он расчищал себе место под солнцем.

– 1940-е, 1950-е… Я предавал – меня предавали. Зато живой, да.

И сверит меня пристальным, злым взглядом.

Я его не осуждаю – это его жизнь, какое я имею право даже в мыслях распоряжаться ей? Кто знает, как бы я поступил на его месте? Может, так же предавал бы друзей и товарищей, чтобы выжить самому и спасти семью.

 

Моя бывшая жена.

Она считала, что мир был создан только для того, чтобы в конце, как венец истории, появилась она.

– Девушки должны не только читать, но и любить поэзию, – вещал Мэтр.

– А если она не любит?

– Значит, она не настоящая девушка. Будь внимателен, старик.

Я выбрал жену, которая была очень красива, но она не любила и не понимала поэзию. Через пять лет развёлся. Этому предшествовал долгий путь взаимных разочарований, ссор и обид. Этот брак навсегда отравил мне жизнь.

Между женой и поэзией я выбрал поэзию.

 

Я  поднимаюсь на Гору и думаю, какая у этого города сверхзадача? Смысл существования? Ведь должна же быть у любого города сверхзадача, как у человеческой жизни? И не могу ответить. Мне эта тайна пока не открылась.

Я спускаюсь с Горы – мне навстречу идут люди. Есть у них смысл жизни? Думаю, это важно только для тех, кто стоит на Горе…

Мэтр говорит, что Барнаул – город несбывшихся надежд. Сколько здесь было прекрасных планов, которым не суждено сбыться! А если бы сбылись, это был бы другой город, совершенно другой…

– Барнаул – город миражей, живёшь здесь, живёшь, а потом – бац! – и умираешь, – чешет яйца перед телевизором мой студенческий друг.

Моя дочь.

Я:

– Как дела?

–Так.

– Это кто с тобой был, что за парень?

– Никто.

– Позвонишь?

Неопределённо пожимает плечами и отворачивается. В ушах наушники от плейера, в руках смартфон, во рту жвачка.

Думаю, она даже не знает, как я конкретно выгляжу – скользящий взгляд, с предметов на меня, и снова в смартфон – мимо меня.

Мы не нужны своим детям, и мы в этом виноваты, что однажды узнаём, что мы не нужны своим детям.

Холодный мир, где родственные связи всё слабее, а ледяное дыхание одиночества покрывает инеем наши безжизненные лица.

Мир распадается на атомы, на мелкие детали, мы как слепые шарим, шарим по земле руками – не собрать.

Как жить дальше? И в чём смысл жизни в таком мире? Я уже не знаю.

 

Мой студенческий друг.

Тогда, в вузе, случилась неприятная история. Это было уже во время горбачёвского сухого закона, комсомольских безалкогольных свадеб, водки по талонам либо ночью у таксистов на вокзале.

Общая пьянка в общаге, кто-то разбил унитаз, высадили дверь в комнату к девчонкам, подрались в кровь, выкинули из окна стол и стулья.

Были разборки, руководство вуза пообещало всех исключить. И всех нас тогда исключили, кроме моего друга. Он нас всех и сдал – списком. Спас свою задницу. Об этом быстро узнали. Кто-то потом восстановился через год, я перевёлся в другой, технический университет, и не жалею об этом. Говорили, что наш дружок был штатным стукачом кэгэбэшников с первого курса. Стучал на нас, устно и письменно. Может, это и слухи, но больше с ним из нашей компании никто не общался.

Я теперь он уже третью неделю живёт у меня дома, чешет яйца перед телевизором, и пьёт моё пиво.

 

В детстве я представлял, что в цветочном горшке живёт целая колония людей. Я играл, представляя, как они там живут, строят дома, прячутся в листве, разросшихся в горшке цветов. Им там было тепло и уютно.

Но однажды этот цветок поразил какой-то грибок или тля завелась, не помню. Короче, родители выкинули его на улицу, на мороз – я вернулся из школы, а цветка на подоконнике уже нет.

Так погибла колония людей из цветочного горшка, которых я придумал.

Нас каждый день выкидывают на мороз. Выживем ли?

Не знаю.

В детских мечтах я видел себя суперменом. Я спасал мир, иногда даже погибал, но потом в следующей серии своих мечтаний вновь чудесных образом возрождался.

Как всего этого мне не хватает в реальной жизни, и что нужно сделать, чтобы исправить это?

 

«Чем утоляешь жажду? Водой или волною?» Что ты ответишь на этот вопрос «Волхва»?

 

Осенний воздух, настоянный на палой листве, засыпавшей лужи – вино осени, пряное, сильное, от которого кружится голова.

Начался сезон дождей, с утра было пасмурно и сыро. Дома исчезали в тумане. Запотевшее стекло, за окном – серое небо, какое бывает только в сентябре. На улице шёл унылый, осенний дождь – скучный и неинтересный, как все оттенки серого. В квартире было холодно и как-то мёртво. Человек с развитой интуиций сразу определит, что где-то в таком доме лежит покойник…

 

Я вошёл в большую, с высокими облаками комнату.

 Теперь его книги пахли лекарствами. Так они мне и запомнятся – прекрасные книги с тревожным запахом больницы. Будто книги болели вместе с хозяином.

Мэтр уже почти не вставал с постели. Кроме меня и почасовой сиделки, похоже, никто к нему больше не приходил.

Я помогал ему приподняться, и он, полусидя, опёршись спиной о подушки, тяжело, со свистом дыша дырявыми лёгкими, продолжал вещать, оставаясь собой до конца:

– Потеряться можно не только отстав от всех. Потеряться можно слишком далеко уйдя вперёд.

А я вспомнил свой первый визит к нему домой. Молодой поэт в поисках опытного учителя, наставника, мудрого покровителя и редактора. Но никак не убийцы и палача моих рождённых бессонными ночами – как я тогда думал – гениальных стихов.

В те далёкие времена я писал примерно так:

Открывая по шире те самые двери

Выпусти птицу – но не выпусти зверя.

И так далее в духе философского символизма. А ещё – в духе модного тогда абсурдизма:

Я револьвер достал из кобуры,

А может быть из кобры – я не помню…

И даже попробовал себя и как патриот: 

Россия, вернись обратно в Россию…

А потом пытался косить под Есенина:

За что купил – за то и продаю,

И свой талант, и молодость свою…

Помню, после начала войны в Чечне я принёс Мэтру такие стихи:

Я не знаю ответа на этот вопрос:

Для чего Буратино подрезал свой нос,

Может – время диктует мыслишку одну –

С длинным носом тебя не возьмут на войну?

Карабас будет дальше Мальвине вставлять,

А тебя день за днём на войне убивать…

– Бред, – сказал Мэтр, – порви и никому не показывай. 

Думаю, это и явилось причиной моей тайной ненависти и нелюбви. Хотя я, конечно же, никогда бы в этом не признался – нет, ведь я его не любил, типа, как пережиток прошлого, как совок, то, что мешает моей стране двигаться вперёд и т.д.

Ложь, конечно, глупая ложь.

Я его не любил, потому что он был прав  – все мои стихи оказались полным говном. И хоть я и признал это – легче мне от этого не стало. Я считал в те годы, что Поэзия  составляет смысл моей жизни. Спасибо Мэтру во время окатил холодной водой и вернул с небес на землю.

– Пиши детективы, – сказал он мне, когда я в очередной раз принёс ему поэтическую белиберду, – из тебя не выйдет поэта, и прозаика тоже. А вот детективщик может получиться – просто почитай как лучшие пишут. Если начнёшь сейчас, годам к сорока пяти станешь успешным и богатым. А сначала начни с журналистики.

Помню, я тогда сильно обиделся и разозлился, и начал пороть какую-то чушь.

– Ещё Чаадаев сказал, что в нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу. И что Россия – сперва религия и только потом – страна.

– А как же Николай Иванович Греч, а? Помнишь, нет? – ехидно блеснул он стёклами очков, – а я напомню: «Положим, что вы ни во что не ставите присягу, но между царём и мною есть взаимное условие: он оберегает меня от внешних врагов и от внутренних разбойников, от пожара, от наводнения, велит мостить и чистить улицы, зажигать фонари, а с меня требует только: сиди тихо! – вот я и сижу».

– Да, каков подлец! Не зря его Пушкин ненавидел, – прошептал я, и в моих словах ненависти к Мэтру было больше, чем ненависти Пушкина к Гречу.

– Ну это их взаимное непонимание нам непонятно и далёко, а то что Греч сказал  – верно, это факт.

– Всё равно – подлец, – не унимался я, вдруг заметив, что Мэтр даже внешне похож на Греча. – Он был противником всего прогрессивного, это из-за таких Россия пребывала в вековом рабстве и полной несвободе.

– Да, а Лев Николаевич Толстой тоже? Как он там выразился? Мне говорят, я не свободен, а я взял и поднял правую руку, – издевается надо мной Мэтр.

В такие минуты я Мэтра просто ненавидел. Ничего так не убивает искренние патриотические чувства как бездарные патриотические речи.

 

Как-то Мэтр разоткровенничался о советских годах своей литературной карьеры, об одном эпизоде связанном с жизнью знаменитого диссидента; не то он мне доверял, не то – я и моя реакция, оценка сказанного им, были ему совершенно безразличны. Скорее, второе.

– Если скажу, ты поверишь?

– Конечно!

– Он был гением в чистом виде. И я это знал. Но я тогда, в 1969-м был ещё достаточно молод, честолюбив,  и я, конечно, ему завидовал. И когда под ним нависла угроза, я бы возможно мог как-то на это повлиять, но не повлиял.

Он замолчал, а потом продолжил:

– Я думал, с годами у меня будет всё больше друзей, оказалось, нет,  – он забросил несколько таблеток в рот, запил их водой, – с годами друзей становится всё меньше, и начинаешь дорожить дружбой всё сильнее.

«Творя реальность, не забывай верить в сказку, и тогда сказка станет реальностью, а реальность сказкой»,  – написал он мне на своей последней книжке. Как оказалось потом – действительно последней.

– Раньше я садился за написание книги, как за руль гоночного автомобиля, – говорит он, – и писал до изнеможения, не отрываясь, так, словно у меня отказали тормоза.

Наверняка как всегда, врёт. Но я слушаю его с удовольствием, раскрыв глаза и разинув рот. Пусть врёт, так как он врать у нас больше никто не умеет. Такие люди давно кончились, а новых как-то не появилось.

Тем более, это именно от него я впервые услышал историю о Белом Бурхане, Бурхании и её жителях.

 

«…Бурханизм имеет точную дату своего рождения – май 1904 года, когда алтайский пастух Чет-Челпан объявил, что накануне к нему явился белый конь, а на коне – всадник в белом одеянии. Вскоре за этим всадником появились ещё двое. Первый всадник стал говорить Чет-Челпану что-то на непонятном ему языке. Другие два всадника спешились и стали переводить на искажённом языке Чет-Челпану непонятную речь первого всадника.

– Я был и буду во веки веков, – говорил таинственный всадник.

– Я глава ойротов, что и объявляю вам, ибо время близко...

– Ты, Чет, человек грешный, а дочь твоя безгрешна. Через неё я возвещу всем алтайцам свои заповеди. Заповеди мои следующие:

– Табаку не курить, а если кто не может воздержаться от этой привычки, пусть к табаку подмешивает две части берёзовой коры.

– Убейте всех кошек и никогда впредь не пускайте их в свои юрты.

– Не рубите сырой лес.

– Не колите в пищу молодого скота.

– Не ешьте крови животных.

– При встрече говорите друг другу: «Иакши» (хорошо) и ничего нового не спрашивайте, как это делалось у вас раньше.

– Каждое утро и каждый вечер брызгайте вверх и на все четыре стороны молоко.

– Поставьте внутри юрты и у дверей, и в передней части юрты четыре берёзовых кадильницы и четыре берёзки.

– Жгите в кадильницах вереск.

– Не угощайте друг друга при встрече табаком, а вместо трубки давайте веточку вереска и говорите при этом: «Иакши».

– Бубны камов (шаманов) сожгите, потому что они не от бога, а от Ерлика (т. е. сатаны).

– С христианами (с новокрещёнными алтайцами) из одной посуды не ешьте.

– Дружбы с русскими не водите и не зовите их «орус», а зовите «чичке пут» (тонконогие).

– Высокая северная белая гора! Долго вы склоняли голову перед ней. Но настало время, когда белая гора нам больше не владыка.

– Когда-то все были подданные Ойрота, и теперь будем знать его одного.

– Будем смотреть на русских как на своих врагов. Скоро придёт им конец, земля не стерпит их, расступится, и они все провалятся под землю. Мы же будем смотреть на солнце и луну, как на своих братьев.

– Повесьте на берёзках ленты пяти разных цветов в знак существующих на земле пяти главных племён и пяти главных религий.

– Главное ваше знамя – белый и жёлтый цвет. Эти цвета носите на своих шапках.

– У кого есть русские деньги, расходуйте их скорее на покупку пороха, свинца и товара у русских же, а оставшиеся от покупки деньги принесите все ко мне.

– Не утаивайте от меня ни копейки: утаивший провалится вместе с русскими.

После этого все три всадника скрылись в горах...»

 

Мой мир.

Я продвигался в этой вселенной на ощупь – пока не наткнулся на самого себя. Ужасное чувство – пустота и безлюдье, и больше в мире никого нет.

Поздняя осень, уже второй месяц идёт бесконечный, унылый, серый дождь. Он бы давно смыл этот мир – если бы он существовал на самом деле. Я уже понял, что для меня фантазии и мечты сильнее и мощнее, чем реальность. Не знаю, у всех ли так? Реальность убивает, это факт.

Я помню, как я стал поэтом. Это было давно, на заре туманной юности. Стояла такая же ужасная, дождливая, промозглая погода. Я в очередной раз поссорился с родителями из-за, как они выражались, выбора жизненного пути. Снег, мелкий снег с дождём летел мне в лицо, а я стоял на обрывистом берегу великой сибирской реки, как первооткрыватель. Или викинг – и гордо глядел в заснеженную даль, представляя себя на берегу северного, сурового моря. Викинг, тоскующий по другим странам и берегам. Что там, за этой белой, снежной пеленой? Кто там нас ждёт или не ждёт? Почему я сегодня здесь? Откуда у меня эта сладкая, щемящая тоска по далёким, неведомым, северным странам?

Человек, в отличие от дерева, растёт корнями в небо.

 

– Но ведь можно жить и просто, без всяких дурацких поисков смысла жизни, ведь большинство так и живут – и совершенно счастливы, – вздохнув, говорит моя бывшая подруга.

– Так и есть, но я не большинство, я так не смогу, я уже пробовал. Мне такой жизни всегда будет мало.

Капустный лист кружась упал ко мне в ладонь,

Добрый вечер милая, я твой рыжий конь…

 

Мэтр смотрит в окно на дождь, на пустынную улицу, на мокрую дорогу, ручьи и лужи, на огромный тополь без листьев, покачивающийся от ветра.

– Это дерево одной ногой уже стоит в моей могиле, – мрачно произносит он загадочную фразу.

Его глаза, как две тусклые пуговицы, прячутся в мешках подглазий.

Он ничего не хочет видеть, и прекрасно видит всё, что нужно.

– И меня загнали в клетку. Был выбор, как у всех – в пропасть или в клетку. Я выбрал клетку. Что теперь жаловаться?

 

Мэтр о телевидении.

– Да срал я на него!

О женщинах.

– Пошли они все на х., тупые шлюхи!

О власти.

– Если не хочешь, чтобы государство имело тебя в ж., не играй с шулерами в их игры.

О политике.

– Лучше вступить в г-но, чем в партию.

О религии.

– Торгуют, гондоны, чужим распятым телом, и хотят, чтобы я в них верил.

 

Я только поддакиваю ему – либо молчу. Мы пьём купленный мной армянский коньяк у него в кабинете. Это его любимый напиток ещё с застойных времён.

Из его тела сыпется песок и цитаты классиков.

– Только знаменитый писатель может высунуть и показать всему миру великий, могучий, русский язык. Бунин последний, кто мог это себе позволить.

– По ТВ одна пропаганда, остаётся, как в СССР, перечитывать классику, – я хочу казаться умным и правильным, чтобы понравиться ему.

– Да что ты, дружок, какая классика! – зло усмехается Мэтр, выпивает стопку и ставит её на стол, закусывает лимоном,– какой, милый мой, Куприн или Чехов! Классику читать писателю вредно, потому что неожиданно узнаёшь, что всё уже давно написано. И если ты не уверен в себе, в своём таланте и возможностях, то можно ведь вообще бросить писать. Скажи классике нет, дружок, если хочешь быть писателем.

Я вежливо наливаю ему и себе. Он смотрит поверх моей головы – куда-то в вечность, где только он – и мировая литература.

– Телевидение, газеты…Журналисты мало чем отличаются от сантехников, – презрительно кривит он губы, – просто сантехники обслуживают канализацию, а журналисты – информационную трубу. И там, и там происходит слив, канализирование, сброс вонючих, сточных, дурно пахнущих масс.

Дождь хлещет в окно, коньяк допит, мне пока уходить.

– Нет денег – нет права. Нет денег – нет здоровья. Нет денег – нет свободы.  Нет денег – нет будущего. О такой жизни мы мечтали? – пьяно бормочу я и тычусь в дверь.

– У меня зарплата и пенсия позволяет мне сводить концы с концами, – говорит Мэтр, – но если бы она у меня стала хотя бы на несколько тысяч меньше, я бы убил тех, от кого это зависит… Я тебе скажу по секрету, у нас в стране 80 процентов живёт на зарплату и пенсию в два, в три раза меньше, чем моя, и никто даже не пытается возмущаться. Они не видят причинно-следственных связей в том, что им не нечего жрать, с теми, кто стоит у власти. Для них это разные вещи. Это как людей специально макают головой в дерьмо, а они на это даже не возмущаются. Как мне уважать таких людей? 

 

Квартира Мэтра – настоящая волшебная пещера Алладина, лабиринт Минотавра.  Где здесь прячется друг, а где враг?

Я вхожу в её полумрак – и теряюсь во времени и пространстве. Может, он на самом деле колдун, маг, сам заблудившийся во времени и теперь заставляющий искать выход из своего лабиринта других?

Я перехожу из комнаты в комнату – словно из эпохи в эпоху, и мне кажется, что его квартира бесконечна, что я иду от кухни к туалету целую вечность. Бесконечные повороты коридора, как картинная галерея, увешанная картинами всех времён и народов.

Его биография больше похожа на фальшивую бороду провинциального актёра. Кто он на самом деле, и почему поселился здесь, в глуши, вдали от главных магистралей эпохи?

Бывает так, что ты сам того не желая делаешь шаг в сторону от проторённой дорожки – и оказываешься в неизвестном лесу. Думаю, никакой нормальный человек этого не желает – ибо потом ты не сможешь жить, как прежде.

Он протягивает мне несколько запылённых папок, наполненных пожелтевшими вырезками и чёрно-белыми фотографиями, бледными ксерокопиями и полуслепыми машинописными страницами.

– Это была попытка передать тайные знания через очень простые инструменты, например, сказку. Или шаманское камлание. А потом пришли сказочники – а им эта магия была не нужна. Но первоисточники остались. И истина еще там, в них, в этих сказках.

Я открыл и начал читать.

«…Он появился в Горах Алтая – и все поняли, кто он.

Он превращал воду в молоко, а молоко – в облака.

Он говорил на девяти языках одновременно, и его язык имел девять концов, как жала змеи.

В одной руке он держал цветы, в другой меч, в третьей плётку. В четвертой радугу, в пятой цветущий посох, в шестой – новый великий завет.

Один глаз его смотрел в прошлое, другой в будущее, а третий – в сердце каждого, кто ему повстречается.

Он не сказал ни слова – но его проповедь отразилась огненными письменами в мозгу у каждого им встреченного. Люди спрашивали его, и он красноречиво отвечал – не открывая рта.

Женщинам он явился мужем,  мужчинам – прекрасной женщиной, детям – мудрым стариком, старикам – заботливым юношей.

Он знал ответы на все вопросы, и задавал вопросы, на которые у людей не было ответов.

Он не был богатырем. Но рядом с ним каждый становился сильным, он не был храбрецом, но пожавший его руку навсегда становился мужественным.

Он учил любить, никого не отвергая, и привечать отверженных, чтобы они научились любить.

Он сказал каждому: «Брат». И в этих словах было больше родства, чем в кровном родстве. Он сказал: «С нами Мир», а всем послышалось «Бог», он сказал: «Бог», а все услышали «Любовь».

Он явился, когда его перестали ждать, чтобы вселить веру в отчаявшихся.

Он был весел, потому что люди разучились смеяться, и он показал вновь, как это – быть счастливым, просто потому, что ты живешь.

Он не назвал себя, но все поняли, кто – он.

Его имя означает «существующий вечно» или «появившийся из ничего». Он «рожденный из своей собственной вечности».

Белый Бурхан вернулся – благая весть разнеслась не из уст в уста,  а от сердца к сердцу, так что люди даже не поняли, как это случилось?

Белый Бурхан явился, чтобы утешить обиженных, поддержать слабых и наказать Зло.

А Зло теперь было на каждом шагу.

И Белый Бурхан сказал – отныне я в вас, а вы во мне. Вы теперь –

тысячерукий, тысячеголовый Белый Бурхан, у которого тысяча тысяч горячих и благородных сердец – и отныне вас невозможно убить.

Он провозгласил царство свободы, от горизонта до горизонта, от одной Белухи до другой – невидимой – Белухи. Которая – везде, и которой нет нигде. Царство Шамбалы, Беловодья, Валгаллы, Шангрила.

Это царство надо защищать.

Белый Бурхан будет рядом с нами, впереди нас, в каждом из нас.

 Якши!

В начале времен, создав этот мир, он смазал своей кровью священный шест и полез на небеса. Человек устремился за ним, но шест был слишком скользким,  и человек остался на Земле, ожидая второго пришествия Белого Бурхана.

И он пришёл.

Якши!..»

Я глянул на него.

Он кивнул:

– Это единственная известная науке цитата из «Тайной Книги Бурхана».

Я не мог сдержать улыбки:

– И вы верите во все эти сказки? В существование некой тайной книги с тайными знаниями?

Он откинулся в кресле и посмотрел на меня как на неразумного ребёнка:

– Верю – не то слово, я держал её в руках.

 

«…Книгу просто грамотный не мог прочитать, а только тот, кому положено. Открыв книгу, громко назвав имя божества, громко читал, молился. После этого в его голову приходили слова-откровения. И он начинал говорить, что будет так-то и так-то... Была такая книга, называлась «Тангза»… Та книга была завернута в синий шелк. Тот судур после революции был у парня, которого зарезали... Последний ...был Дьатынай, он ее мог читать. Кто ее спрятал потом, даже не знаю. Наверное, она осталась в Караколе. Скорее всего, этот человек был из семьи Кокуля...»

 

Моя подруга.

– Мы поедем летом отдыхать? – спрашивает она.

Смотрю в сторону:

– Я не знаю.

– Ты хочешь детей?

Смотрю вверх:

– Я не знаю.

– Ты меня любишь?

Смотрю под ноги:

– Я не знаю!

– Блин, убила бы тебя!

Вздыхаю:

– Я знаю…

– Ты как безопасная бритва, – говорит она, – тебя легко сломать, но легко и перерезать горло.

Гм, безопасная бритва.

В общем, не всё молодо – зелено, и не всё зелено – молодо.

– А что такое счастье? – как-то спросила она меня.

– Счастье – это там, где ты настоящий. – В тот день я был впервые искренним.

 

Все мы хотим, чтобы нас любили. Если нет – то хотя бы понимали. Одиночество – хорошая штука, если ты решил провести в компании с собой. А если всю жизнь? Я лично не готов.

Моя подруга.

Я знал, я знал, что у меня не будет с ней счастья. Вечный страх её потерять, и та деланная, фальшивая, лукавая покорность, с которой она отдавалась – только подтверждали мои опасения.

Я дошёл до состояния человека, который уничтожает любимую вещь, боясь её потерять, который, одурев от страха смерти, кончает с собой.

Каждое утро, когда она собиралась на работу, я брал её полусонную, вяло сопротивляющуюся, моему желанию.

- Я тебя люблю.

- Кто тебе сказал?

- Моё сердце.

- Ты врёшь – у тебя нет сердца.

 

Я вбиваю себя в неё яростно и зло, растворяясь в ней, как в жизни, как в смерти.

Она знала, что смертельно больна, и потому занималась сексом неистово, всякий раз, как последний.

Она умерла в больнице, так никого и не родив, хотя сильно хотела.

Умерла тихо, во сне. Я не был её родственником, поэтому мне не позвонили. Я узнал об этом от её сестры.

Не сказать, что я сильно её любил, скорее, испытывал нежность и заботу, может, сострадание и жалость, но никогда не показывал это. Хотя, в последнее время болезнь уже была сильно заметна –шелушащаяся кожа, потом из-за химии и облучения она облысела… Да, в какой-то момент я мог заниматься с ней сексом, закрыв глаза, представляя и вспоминая её, ту прежнюю, красивую и здоровую.

– Ты будешь жить вечно, верь мне… верь мне… верь мне!.. – вбивал я себя в неё ночью в постели.

– Я не хочу жить вечно, я хочу ребёнка, – шептала она мне в самое ухо.

Чувствую ли я вину, что не дал ей этой радости материнства? Я был её последнеё надеждой, остальные бы уже не решились на близость с ней. И вот, получается, я тоже её предал – мог помочь и не помог. Во время наше последней встречи – а никто не знал, что это встреча –последняя –в её глазах была такая тоска, такая… Но откуда я знал!

Да если бы и знал – всё равно бы не решился.

– Не бойся,  – тихо говорила она, – никто не узнает, чей это ребёнок. Даже если я скоро умру. О нём позаботится семья моей сестры, мы уже говорили с ней об этом. Ты же знаешь, они очень, очень богаты, но у них нет своих детей, они с удовольствием возьмут моего ребёнка на воспитание. Слышишь?

Я кивал головой, слушал, но не слышал. Так и не услышал.

С одной стороны, как жить с мыслью, что где-то растёт по сути сиротой – твой ребёнок?

А с другой стороны… С другой стороны, зачем вводить ещё одно создание в этот жестокий мир – да ещё вот таким путём, практически через смерть?

Так думал я. Как всегда, эгоистично и не правильно.

И вот – ещё одна жизнь без  продолжения.

 

А с чего всё началось? С чего начался тот наш последний с ней разлад?

Да, я конечно помню – но не хочу вспоминать.

Мы не виделись с ней несколько дней – так получилось, замотался, забегался на работе, и вдруг понял, что она мне давно не звонила и даже не эсэмэсила. Я позвонил сам – её телефон был недоступен. Я по-настоящему заволновался, мало ли чего?

Вечером она перезвонила сама:

– Привет, – равный, безразличный голос, – у меня всё нормально была в больнице. Если хочешь – приезжай.

Вечером, купив вина и фруктов, приехал в гости.

Поцеловались, откупорил бутылку, старался быть непринуждённым и спокойным.

–  Что тебе сказали в больнице? – спросил  очень мягко, с улыбкой, чтобы как-то снять напряжение.

Она молчит, уставясь в окно, за которым идёт дождь.

– Эй, – говорю как можно спокойнее и нежнее, – что тебе сказали в больнице?

– Что у меня никогда не будет детей, – отвечает ровным голосом, – понятно? У меня не может быть детей, ни одного… Из-за этой чёртовой болезни, уже слишком поздно, всё уже поздно…

Он всхлипнула, но справилась.

Я смотрю на неё, верчу бокал с вином в руке, растерянно по дурацки улыбаюсь, не успев сменить лицо и интонацию.

– Ты доволен?

– Я?! – удивлён и растерян, – что ты такое несёшь?! Почему я должен быть доволен?

– Ну теперь же можно трахаться, не боясь залететь, как раньше, да? – зло усмехнувшись говорит она не мне, а окну, –  и презервативы больше не нужны, да?

Я понял, что теперь она будет винить во всём меня.

 

В выходные поехали на природу – я решил, что ей нужно развеяться, и совершил ошибку. Надо было подождать, дать ей и себе привыкнуть к новым обстоятельствам. А я стал надоедливо внимателен и навязчиво суетлив. Её раздражение только росло – я это почувствовал слишком поздно.

– Смотри, какое небо! – сказал я фальшиво восторженно, обнимая её за плечи.

– Это не небо, а дно морское, – сухо, даже не глянув, проворчала она. – Хватит, поехали домой, я устала.

 

Отчуждение росло – и мы, в конце концов, расстались.

Теперь думаю, надо было как-то сохранить связь – любой ценой, возможно, я струсил. Смалодушничал, поступил как конченный эгоист.

Но теперь уже поздно. Других бы ошибок не наделать.

Оказывается легче всего потерять – приобретая.

 

В день её похорон светило майское солнце, появилась яркие, свежая, молодая зелень. А её больше не было, и её ребёнка, – нашего ребёнка – тоже. Она лежала в гробу не похожая на себя – вся высохшая, жёлтая, похожая на старуху – даже грим не мог скрыть её увядания. Я стоял с чувством неловкости, всё было как-то не так, и все эти незнакомые мне люди, которые говорили ненужные, дежурные слова. Всё было не так!

Я почему-то вспомнил, как мы однажды летом поехали знакомиться с её родителями к ним на дачу, пили чай с вареньем на веранде – и было ощущение безмятежного счастья, которое не закончится никогда.

А оно закончилась меньше чем через год.

 

Её образ стоял перед моими глазами – образ, которого больше нет и никогда не будет. Мне всё казалось, что мы только что шли рядом, попрощались до завтра, я тут же оглянулся, а её уже нет – пустынная улица, стылые лужи и ветер гоняет жёлтые листья.

«Прощай, – шептал я, – до встречи на небесах». Я не забуду тебя.

Никогда.

Я стал забывать её через пару месяцев, через полгода практически ничего не помнил.

 

Самая длинная дорога к Богу. Самая короткая дорога к себе.

Смотрите! Я перехожу небо в брод.

И небо тонет во мне.

 

Ясновидцы, пророки, поэты…Племя городских безумцев образца 1990-х годов – где вы теперь? Если и остались в живых, куда вас законопатила жизнь, и необходимость выживать, приспосабливаться, зарабатывать себе хлеб насущный? Как я по вам скучаю, проклятые, как мечтаю о встречах, пусть уже и невозможных, которые больше никогда не случатся. Разве что, где-то там, в параллельных мирах, доспорим, домечтаем,  посмеёмся и поплачем? Или там это всё уже не нужно? И неинтересно? Хочу, чтобы было интересно, хочу, чтобы было важно – как важна наша жизнь на земле. Жизнь любого и каждого, прости-господи…

Прощай, Господи…

Не заканчивается, не рождается, не пресекается, не длится вечно, не приходит, не уходит...

Вот путь Бога. Почему тогда человечество зашло в такой глубокий тупик?

 

От рождения до смерти – взмах крыльев бабочки. Запомнить это лёгкое дуновение – и рухнуть в бездну. Навсегда.

Жюль Ренар сказал, что он чувствует как  меняется уровень смерти. Я подумал, что скоро она затопит и моё поколение.

 

Я давно бросил журналистику, числился директором небольшой фирмы, состоящей из трёх человек, включая меня. Зарабатывал на жизнь рекламой и мелкими полиграфическими услугами: буклеты, листовки, визитки. Именно зарабатывал на жизнь, а большего мне не было нужно – я не хотел более тесных контактов с обществом, государством и его репрессивно-полицейским аппаратом, которые неизбежны, как только ты выходишь на другой уровень доходов и расходов. Однако да, продолжал что-то пописывать, теперь уже грешной прозой. Иногда публиковал очерки и статьи в местных изданиях. Не для денег – ради собственного удовольствия.

Так появилась статья о Бурхании – не пропадать же материалам, которые мне отдал мой дорогой мэтр.

А потом мне позвонили из органов безопасности.

– Нас очень заинтересовала ваша статья, – сказал по телефону вежливый голос, – мы просто хотим побеседовать.

Я тут же перезвонил Мэтру.

– Я что ты хотел, – зло усмехнулся он, – все же знают, что в Бурхании есть грязная атомная бомба, и они хотят отделиться от России.

– Что?! Что за бред?! – закричал я в трубку.

– Послушай меня, – Мэтр был смертельно спокоен, – вали всё на меня – данные взяты из открытых источников. Ты ничего не знаешь – это обычная архивно-историческая публикация. – Он помолчал, и вдруг опять усмехнулся: – Но лучше тебе теперь убраться из города – хотя бы на время.

– Да вы рехнулись?! – я рухнул на стул и уставился на газету с проклятой статьёй, лежащую у меня на столе.

– Не ссы, старик, я помогу тебе выйти на людей, которые тебе помогут. Приходи завтра. – Мэтр отключил сотовый.

Я просидел в прострации довольно долго, пока не наступил вечер.

 

Мой студенческий друг страшный резонёр и самоуверенный болван.

– В провинции, – говорит он, валяясь на моём диване перед телевизором,¬– два пути – либо в офисный планктон, либо в маргиналы. Я выбрал третий путь – то есть в небытие.

Ага, сладкое небытие – за мой счёт.

 

У меня больше не было времени,  а у времени больше не было меня.

 

«…Что за книга скрывается под названием «Тангза» в рассказе А. П. Елдошевой? Сходное по звучанию слово тамзы в значении религиозного письма-послания также использовалось бурханистами. Вообще еще задолго до появления бурханистов в логу Теренг многие жители Алтая уходили учиться в буддийские центры соседней Монголии. Среди алтайцев сформировалась даже особая категория умеющих читать книги судуры, т.е. буддийские сутры, а также по этим текстам гадать и предсказывать грядущие события. Этих людей так и называли судурчы. Образ всеведущего предсказателя судурчы воссоздал в своей поэме известный алтайский поэт и сказитель Н. У. Улагашев (1861 - 1946). Одно из его произведений так и называется «Шиме-судурчы». В собирательном образе Шиме-судурчы воплотились вполне реальные знатоки, читавшие судуры, прославившиеся своими предсказаниями. И таких людей на Алтае было немало...»

 

«Что же я сделал не так? – опять всю ночь думал я. – Почему жизнь обманула меня, ведь было столько планов и надежд на будущее?

Почему моё будущее так быстро превратилось в прошлое? И почему меня больше нет в будущем?

Почему планы остались нереализованными, таланты нераскрытыми, задания невыполненными? Ведь всё же у меня было – целеустремлённость, таланты, сила воли, работоспособность?

Где и когда я свернул не туда, пролетел на огромной скорости нужный поворот к счастью, успеху, и, в конце концов, оказался в тупике?

Как так вышло, что вчера  я был ещё молод, а сегодня уже безнадёжно стар, уставший и ни на что неспособный?

Неужели моя жизнь – это сон какого-то безнадёжного пьяницы, который вот-вот проснётся – и всё исчезнет навсегда?

Почему я всё чаще просыпаюсь по утрам с бешено колотящимся сердцем, не понимая, жив я или умер? Пытаясь с ужасом вспомнить, где я и кто я?

Кто идёт по жизни рядом со мной? правильный ли я сделал выбор? Ведь другого выбора у меня не будет.

 Что со мной, Господи, почему ты так и не подал знак? Хоть какой-то маленький, ничтожный знак, что ты меня слышишь, я тебе небезразличен, и ты хочешь мне помочь?

Неужели я столь безнадёжен, что мне не стоит дать последний шанс?

И куда мне теперь, Господи, куда мне теперь? Вверх или вниз?

Вниз или вверх?

Дай знак – или забери знак, только не молчи!

Как бы сделать так, Господи, чтобы ни о чём никогда не думать, больше ни о чём и никогда – просто жить, как трава, и умирать просто, как трава?

Ещё одна ночь, ещё один день, и снова бесконечная, бессонная ночь.

Всё как всегда, всё одно и тоже – как последние две тысячи лет.

Что не так с этим миром?  Что не так с этой страной? Что не так со мной, Господи, что не так?..»

 

– Все при деле, все пристроились, – говорила моя бабушка, – один ты болтаешься, как дерьмо без проруби.

 

– Нытьё уже не актуально, – говорит мой студенческий друг, сидя на моей кухне; он достал из холодильника банку тушёнки, и жадно поедает её содержимое,– если тебе не нравится такая жизнь – меняй её. А если не можешь или не хочешь – сиди и не чирикай.

Мой студенческий друг уверяет, что когда-то работал сторожем в морге. Рассказывает, как занимался любовью с мёртвыми женщинами. Не знаю, врёт или нет? Я ему верю – такой негодяй на всё способен.

Он блаженно щурится: эти грязные истории доставляют ему удовольствие. Они подтверждают, что мир – помойка, и не он один такой мерзавец. Это даёт ему энергию жить.

Так я и прожил жизнь: много друзей, но ни одного настоящего, много любовных романов, но ни одного искреннего.

– Я прочитал твою статью о Бурхании, – тычет он вилкой в газету, лежащую на столе, – я знаю одного человека, который знает туда дорогу. Но ты должен взять меня с собой.

- Это исключено. Во-первых, нет, на хрен, никакого Бурханостана. Во-вторых, даже если бы он был, нет туда никакой дороги, и нет никаких людей, которые знают, как туда попасть. Это всё миф, легенда, байки туристов, ясно?! – взорвался я.

- Хм, как хочешь. Тогда я пойду туда сам.

 

«…Помимо широко вводимого в религиозную практику понятия «Бурхан» и признания Бурхана в качестве верховного бога всех последователей бурханизма сплачивала вера в приход справедливого правителя – Ойрот-хана, который восстановит былое величие царства ойротов. Все исследователи бурханизма соглашались, что предания об Ойрот-хане занимали особое место в «новой вере». Под этим общим названием фантазия алтайцев разумеет несколько исторических народных героев: и Калдан-Ойрота, и Чунуты (Шуну), и Амыр-Сана...»

 

Я повернулся на бок и, щурясь спросонья глянул, в окно: осень, опять этот несносный, унылый, как бухгалтерский годовой отчёт дождь. Серое небо и какая-то беспросветность, думаю, на небесах должны прощать самоубийц, которые кончают с собой в октябре. Это для них – единственное оправдание.

«Посмотри в зеркало, –  говорю я себе, –  морщины – это тропинки в мир иной. Выбирай любую и не ошибёшься – все они ведут в одно место».

 

Дождь льёт монотонно, занудно, задвигая серыми занавесками окна и двери. Никто не знает, когда он кончится, но все знают, что конец близок.

В лужах, как в зеркалах, отражался мир, которого больше нет. Я закрываю глаза, и больше не могу вспомнить, каким он был, этот мир? Каким был я в этом мире?

Часто я вижу, как Белый Кит плывёт по небу, словно огромное облако. Это мой Моби Дик, смогу ли я его победить?

– Кого, облако?

– Нет, кита, прикинувшегося облаком.

– Только если окажешься на небесах.

– Тогда не буду спешить.

Я думаю, что этот путешествие в поисках Бурханостана – мой Моби Дик. И я должен победить своего Белого Кита.

 

«…По сообщению корреспондента барнаульской газеты «Голос труда» от 18 ноября 1917 года, уже в феврале - марте среди алтайцев Урсульской волости стали циркулировать тамзы (письмо) из Монголии, предупреждавшие о скором (10 - 18 мая) появлении Амыр-Сана, который поведет войну и разобьет русских при слиянии рек Бии и Катуни, после чего алтайцы перейдут от России в подданство своего прежнего царя. Приходу Амыр-Сана будет предшествовать появление ламы и 17 кэгеней (проповедников); за ними следом придут 700 собак и наконец - 7000 богатырей, для борьбы с русскими».

 

…Лама был похож на подростка с улицы – в бейсболке, застиранной оранжевой футболке, рваных шортах, и синих китайских шлёпанцах.

– Понимаешь, – сказал я Ламе, – все идут вперёд, а ты вроде как остаёшься…

– А ты не иди вперёд, ты поднимись на высокую гору – и оттуда ты их увидишь, кто докуда дошёл… Причём ты их будешь видеть – а они тебя нет!

– Но ведь они все ушли вперёд!

– Но кто-то ведь должен остаться, чтобы защищать тылы?

 

Птицы летают, как мысли Бога. Как их понять?

 

«…Мамыш говорила, что Земля имеет три слоя, Бурхан живет в верхней земле, человек – в средней, «враг народов» – в нижней. Приводимое трехчленное деление Земли имеет очень древнее, еще дошаманское происхождение и специфических буддийских черт не содержит. А вот дальше, по словам Мамыш, «в средней земле все живут самосевом: деревья растут, люди рождаются..., а Бог-Бурхан – в верхней земле, там не рождается, не стареет, не убавляется, не прибавляется. Наша молитва туда не дойдет. Жить надо, самим себя беречь... Вот в этом дар Бога... Надо жить хорошо, плохого не делать. Вот это будет и для Бога лучшее...».

 

Это был странный и нелепый рисунок детской рукой на каком-то клочке бумаги. Но глянув на него, Лама утвердительно кивнул головой:

- Я знаю это место.

 

- Осторожно! – Лама схватил меня за руку.

Я увидел, что чуть не сорвался в пропасть. Но ведь я видел здесь ровную дорогу, я видел своими глазами… Или всё-таки не своими?!

Я как во сне шёл на знакомый голос – её голос! Он был то рядом, то удалялся, и я не мог его догнать. А когда догнал – оказался на краю пропасти.

– Это злые горные духи, – сказал Лама, – они заманивают людей и те срываются в пропасть – я же тебя предупреждал быть осторожным.

Второй день меня мучает страшная изжога. Видно, местная вода ни к чёрту. «Это у тебя желудок дырявый, – говорит Лама и качает головой, – привык к химии, и не принимает нормальную, чистую, живую воду».

 

…И вот я стою на краю пропасти, подо мною провал – не видно дна. Надо мной – хмурое низкое небо. У меня в руках пистолет с одним патроном. Кровь из рассечённой брови заливает глаз, и сильно ноют, видимо, сломанные рёбра.

Как же так получилось, что я оказался здесь, совершенно один, на краю пропасти – окружённый обезумевшими и жаждущими разорвать меня на куски людьми?

Как далеко завели меня дурацкие поиски истины, веры, учения, которое помогло бы мне обрести мир, стать другим, преобразиться, поверить в высшее предназначение любого из нас?

Как так получилось, что поиски света привели меня в беспросветную тьму? А люди, которых я полюбил и считал высшими созданиями, теперь хотят меня убить?

Как так получилось?!

Камни под моей ногой осыпаются и летят в бездну. Я взвёл курок. Искажённые злобой лица всё ближе, кольцо сжимается вокруг меня. Молчаливые лица с тёмными от ненависти глазами.

- Прыгай! – кричит он мне с пеной на губах, - что же ты, ну?! Давай, прыгай, и если твоя вера так сильна – твой Бог подхватит тебя! Или ты сам, как птица,  взмоешь в небо?

Он смеётся, они смеются.

- Ну? Прыгай, засранец!

Я вижу, как они достают свои страшные кривые ножи.

Что мне делать?

Я оглядываюсь назад, чтобы понять, как я здесь оказался.

Самое время вспомнить, с чего всё началось.

 

«…В буддийских священных тестах неоднократно повторяется, что будды не разводят проблемы своими руками, а помогают людям, прежде всего давая им свое Учение, а человек должен сам, используя это Учение, справляться со своими житейскими трудностями. И, в первую очередь, понимая космическую взаимосвязь всех явлений, стараться не делать зла, чтобы от него же, как от летящего бумеранга, в перспективе не пострадать…»

 

Солнце еще не поднялось, но в рассеянном сумраке уже чувствовался зарождающийся день.

Мы вышли по холодку, однако уже через пару часов пекло настигло нас. В голубом пронзительном небе не было ни облачка.  В самой вышине кружили коршуны. Жара сводила с ума. Камни как живые расползались в пространстве.

Нужно было подниматься высоко в горы, туда, где нечем дышать, и ты хватаешь воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

Мы шли непроходимым лесом, без дороги, без тропинки – как проводник находил здесь путь – уму непостижимо.

Мы пробирались через болото, два раза чуть не утопли.

Потом через пустыню, где был невероятно красный песок, и такие же полуразрушенные красные скалы, и живые, двигающиеся по ночам камни.

И вот мы стоим лицом к горной гряде – там, в небесах теряются вершины.

– Там, наверху есть пещера, она уходит вглубь горы. Там подземная река, мы поплывем по ней. В одним месте она уходит полностью под землю – мы поплывём под водой.

– А есть другая дорога?

– Для живых – нет.

 

Мир, окружающий меня преобразился, а затем полностью исчез. Вместо него меня окружал таинственный лес.

– Всё, мы пришли, – сказал Лама, – здесь ты должен будешь победить своего зверя.

– Ты что, спятил? Какого, на хрен, зверя?!

– У каждого есть свой зверь, и каждый однажды должен его либо победить, либо проиграть.

– А если я проиграю?

–Тогда ты сам станешь зверем.

– А если я не хочу играть в эти дурацкие игры?

– Тут не выбирают.

Лама кивнул и исчез в темноте.

 

«…Будда в махапаринирване недосягаем («молитва туда не дойдёт», - говорила Мамыш), а хранителями буддийского учения до прихода следующего будды являются бодхисатвы, прежде всего Авалокитешвара, и своеобразные буддийские апостолы-архаты...»

 

Он подошёл к большому камню.

– Помоги.

И упёрся в него руками.

Я присоединился к нему. Мы пыхтели и кряхтели, но камень сдвинули. Под ним открылся лаз диаметром в полметра.

– Нам туда, – кивнул Лама.

Я вздохнул. Лама первым ловко, как ящерица, скользнул в расщелину. Следом кое-как, разрывая и так превратившуюся в лохмотья одежду, протиснулся и я.

Лаз сначала был таким узким, что я сильно ободрал о его стены спину и руки. Но потом расширился, и мы сначала поползли на карачках, а затем встали и в полный рост, правда, всё равно пригибая голову.

– Осторожно, здесь попадаются ядовитые белые змеи, – сказал Лама.

– Как это белые?

– Альбиносы, без солнечного света они стали прозрачными, внутренности видны и слепые. Но ядовитые. Это здесь родилась легенда о Пернатом Змее. А он не пернатый – он просто белый, – Лама спокоен как никогда. А мне хочется бежать отсюда куда подальше.

Мы сели на камень передохнуть. Здесь было прохладно, но пот струился с меня ручьями.

– Они говорят, что Белый Бурхан  –  сын Иисуса Христа. – Лама смотрит куда-то вдаль каменного коридора, туда, куда нам предстоит идти дальше.

– Как это? – рассмеялся я.

– Якобы церковники скрыли это…

– Гм, у Иисуса Христа был сын?

– Об этом есть много свидетельств. Тогда он тайно пришёл сюда, в горы – и остался здесь навсегда. Теперь он вновь вышел к людям – его снова видят в аилах. Как и Чета Чепланова с его дочерью – говорят, они нисколько не постарели и не изменились за прошедшие сто с лишним лет.

Лама говорил тихо, но я его слышал:

– Им дают выпить напиток бессмертия. Выпив, они теряют сознание, их уносят в пещеру духов. Там, очнувшись, они не помнят ни своей прошлой жизни, ни даже имени. Они умерли – и возродились вновь. Им дают другое имя – и теперь у них другая жизнь. Их нельзя тревожить, они – другие.

Я прямо посмотрел ему в глаза:

– Я тоже хочу стать другим.

Лама медлил.

– Это непросто.

– Я хочу, чтобы было не просто.

– Ты, твоё нынешнее «Я» перестанет существовать.

– Я готов.

– Обратной дороги нет.

– У меня её давно не было  – я стою на краю пропасти.

Лама кивнул, встал и пошёл дальше. Я отправился за ним.

 

«Н. Рерих воспел бурханизм и связал его с буддизмом. Он утверждал, что «Белый Бурхан – это одно из имён Будды Грядущего-Майтрейи»: «Алтай-страна благословенного Ойрота, народного героя этого уединённого племени ...Чудо свершилось в этой стране, где до последнего времени грубые формы шаманизма и колдовства процветали... В 1904 году молодая ойротская девушка имела видение. Явился ей на белом коне сам Благословенный Ойрот. Сказал ей, что он вестник Белого Бурхана и приедет сам Бурхан скоро. Дал Благословенный девушке-пастушке много указаний, как восстановить в стране праведные обычаи и как встретить Белого Бурхана, который воздвигнет на Земле новое счастливое время... Мирные почитатели Белого Бурхана подверглись жёсткому преследованию властей. Но наставления Благословенного не погибли. До сих пор всадник на белом коне появляется на горах Алтая и растёт вера в Белого Бурхана. В 1926 году во время своей центрально-азиатской экспедиции Николай Рерих провёл в Усть-Коксе две недели, и нынче здесь построен музей, куда съезжаются искатели Шамбалы...»

 

Лама бесстрастно смотрел на меня, как я задыхался.

Мы были в пещере, через которую якобы ведёт тайный ход в Долину.

Я почувствовал себя плохо и рухнул на землю.

Я хотел было что-то сказать, но потерял сознание.

– Это и есть – тайный ход в новый мир, – сказал, наклонившись надо мной, Лама.

Он резко выпрямился, и, не оглядываясь, пошёл  туда, откуда мы пришли. Его силуэт становился мутным, расплывался и дрожал. Я хотел что-то крикнуть ему – но у меня вышел только стон и хрип.

Я задыхался и умирал.

Умирал по настоящему – в страшных мучениях, испытывая сильнейшую боль. Такую боль, наверное, испытывают только в двух случаях – умирая и рождаясь на свет.

– Запомни! Когда смотришь в правый глаз Бурхана – видишь космос, когда смотришь в левый глаз Бурхана – видишь вселенную, когда в оба глаза –  видишь Бога! И когда увидишь его – не закрывай глаза, не то ослепнешь.

 

«…В конце 80-х – начале 90-х годов. рерихианцы заполонили Алтай. То тут, то там можно было встретить стоящих на голове мужчин и босых женщин с отрешённым взглядом. Рериховские общества объезжали десятки алтайских селений с передвижной картинной галереей, состоящей из репродукций картин Н. Рериха, проводили круглые столы, распространяли книги всех членов «Великой Семьи», как они называют Рерихов, из которых алтайцы узнавали, что «Белый Бурхан, конечно, он же Благословенный Будда», что «буддизм – самая научная религия». Кроме того, они популяризируют идею о том, что алтайский художник Григорий Гуркин, учившийся в той же художественной академии, что и Рерих, принадлежит к плеяде махатм и в своём «мистическом» творчестве является предтечей Николая Рериха».

 

Я очнулся на полу пещеры. Очнулся от того, что начал дышать – и закричал от боли, мои лёгкие разрывались на части, голова была готова взорваться.  Сначала я думал, что ослеп, но постепенно привык к окружающему меня полумраку.

Кое-как сел на зад и огляделся. Я был один – вокруг мёртвая тишина. В какую сторону идти дальше?

Лама бросил меня – и я потерялся.

Теперь я уже хотел вернуться и покончить с этой дурацкой затеей. Но в какой стороне был выход?

Этого я больше не знал.

Пошатываясь, я приподнялся и пошёл наугад, опираясь на стену пещерного коридора – авось повезёт.

Я не знаю, сколько я так двигался в полной тьме: час, день, месяц, год. Мне показалось – вечность.

И лишь когда смертельно уставший, измученный голодом и жаждой,  я полностью потерял всякую надежду выбраться отсюда и рухнул на холодный, каменный пол, различил вдалеке чуть заметный, мерцающий свет…


Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.