Ликбез - литературный альманах
Литбюро
Тексты
Статьи
Наши авторы
Форум
Новости
Контакты
Реклама
 
 
 
Архив номеров

Главная» Архив номеров» 108 (февраль 2016)» Поэзия» Реальнозия (подборка стихов)

Реальнозия (подборка стихов)

Улья Брэнгви 


Пушкин в эфире

Стремительный ветер был свеж и дюж,
Плыл вечер, касаясь бездонных луж,
И каплями света на них плясал.
Я слушала резкие голоса,
Несущие сквозь лимонад, духи
В подвале, в кафе ли, свои стихи – 
Толпе, но со мною наедине.
И время круглилось, вилось во мне.
В табачном дыму, под иной луной
Серебряный век говорил со мной,
И речь его веку наперекор
Я ставила, ставила на «повтор».
Кольцом замыкался стихийный бег,
Как вдруг безымянный мне выпал трек.
Про шумный, большой петербургский бал
Чужой, незнакомый певец читал.
И я угадала. Меж стройных фраз
Невольно спросила: «Где вы сейчас?»
Прервавшись, ответил он мне с трудом: 
«Как будто бы в доме, но не родном, 
И нет ни строки за моей душой».
Я снова спросила: «Там хорошо?» 
Сказал мне: «Огню ль хорошо в золе?
Здесь лучше, должно быть, чем на земле».
И, чувствуя слабый укол стыда,
Я с болью сказала ему тогда:
«Вы жить ещё долго, мой друг, могли.
Зачем Вы женились на Натали?..» – 
Но он не ответил. Эфир поник,
Угас, обезлюдел. А через миг
Поднёс неожиданно благодать, 
Ахматовский стих заведя опять.
Мешаясь с искусственным, лунный свет
Чертил очень вкрадчиво силуэт,
Идущий к созвездиям напрямик,
Знакомый по сотне альбомов, книг.
Я видела белые берега.
Плыл вечер, ныряя крылом в снега. 
Невольный безжалостный демиург,
Стонал от отчаянья Петербург.
И он, сунув нос в воротник пальто,
Летел в облака, в небеса, в ничто.



Петербургские зарисовки. Памятник Гоголю

Город был щедр: он не сети, а солнце 
ткал. 
Утренний свет заливал многолюдный 
шум. 
Но не забуду, как скорбно вдали
стоял
Гоголь за Невским в крылатке, в разгаре
дум. 

Осень и лето делили день 
пополам.
Гоголь молчал с непокрытою 
головой.
Дождь моросил, люди шли по своим 
делам. 
Он оставался недвижен, как 
неживой.

Руки в глубокой тоске на груди 
сложив,
Думал одно на ветру и в палящий
зной:
«Как безнадёжна ненастная эта 
жизнь!
Как мне хотелось увидеть её 
иной!..»

Так он стоит. И, эпохи замкнув в
кольцо,
Эхом земным светоносный его 
двойник,
С неба спускаясь, глядит на своё
лицо,
Строки шепча не написанных ими
книг.



Призраки 

Из окна виден лес. Пахнет свежим бельём и травою.
Небо над головою.
Мимо нашей ограды гуденье и грохот мопеда.
Долог день до обеда.

В сад идти не хочу. Пауты и сплетение веток,
Гроздья терпких ранеток.
Я бегу в огород. Там деревня открыта для взора,
Льнёт к ладоням простора.

Дед в сарае работает. Бабушка чистит картошку
На уху и окрошку.
Говорит: посмотрю, квас стоит на жаре или бродит –
И идёт. И уходит.

Мне за нею нельзя. По дорожкам струится прохлада.
Нет ранеток и сада.
Нет девчонок соседских. Нет дома, о нём мы тужили:
Там живут, но чужие. 

Я ещё успеваю коснуться малиновой ветки,
Тесной кроличьей клетки,
Оглянуться на дом, на котёнка. И в дымке иного
Я теряю их снова.


Чудо

Тише сна, тише сна, 
Тише облака льняного
Проплывает даль земного 
Мимо кроткого окна.

Чуть дыша, чуть дыша
Шепчут ходики прилежно,
И круглеет безмятежно
Их стеклянная душа.

Далеко, далеко
Лунный свет белеет в чаще,
И течет по звёздной каше
Золотое молоко,

Над землёй, над землёй
Золотым потоком льётся.
Чудо кружит и крадётся, 
Как пушистый кот лесной,

За луной, за луной.
Я загадывать не буду.
Я боюсь, что это чудо 
Вдруг случится не со мной.



Морра

Нынче костёр разжигают в долине.
Искры, шипя, разлетаются весело. 
Шумный народец танцует на льдине,
Ночь оглашая колючими песнями:

Прочь, ненавистная зимняя ночь!
Хватит морозить нас!
Прочь!
Прочь! – 

Изголодавшись по нежности вешней,
Мечутся скопом пичуги, чирикая.
Грузно усевшись на снег затвердевший,
Морра горюет – тяжёлая, дикая. 

Крыльями бьют её,  щерятся злобно,
Пляшут вокруг чернобокие тени,
Перекликаются: кто она? Что она?
Мы в изумлении, в страхе, в смятении! 

Что за глаза – неподвижные, белые!
Что за бесчинство – родиться уродом!
Ночи отродье, колода дебелая,
Нечего делать здесь с честным народом!»

Морра боится теней околесицы,
Плясок и воплей, их тесной поруки, 
Ей бы немного погреться. И если бы 
Кто-нибудь подал ей лапу ли, руку ли,
Если бы кто-то сказал без укора:
«Морра! 
Ты так одинока, Морра!
Ты так 
одинока, 
Морра!..»  –

Но красное пламя искристо и густо,
Клонятся в снег молчаливые вербы.
Нет никого, кто бы ей посочувствовал,
Тёплой души, что её отогрела бы.

Морра скулит сиротливо и глухо,
Тщетно мечтая: в цветении позднем
Будет светло, и привольно, и сухо.
Кто-то подарит цветок ей за ухо – 
И от дыхания он не замёрзнет.



Русалочка

Я сыпала снег из ладони на голое поле.
Спала на соломе, 
смеялась без смеха,
плясала на иглах и сеяла ветер.
Я море ловила в озябшие сети,
смотрела на птиц и стояла на пристани дикой,
пустынной, босой.
Я питалась акридами, мёдом
и горькой росой.
Собирала по камню и строила замок,
искала дорогу в песках и всё думала:
можно ль из радуги выкроить мост 
и добраться
до Бога, 
до светлых очей Его, молча спросить:
сколько Ты мне отмерил прожить?
Потому что, Господи, 
не надо мне вечности!
Дай только душу, одну, человеческую, 
чтобы однажды на пашнях Твоих 
встретить его – или их? – и утешиться, 
издали видя влюблённых.
Не спрашивай,
стоит ли он стольких жертв и не много ль
в истории мира безумных. Ведь в том 
и загадка,
не так ли?
Дни утекают за днями по капле,
и можно поймать журавля, 
реки сделать послушными,
горы засыпать песком и разрушить, 
но в мире есть то, что нельзя удержать:
время, летящие звёзды – 
и сердце.


Бальмонт

Стихи капризны. Их упрямый нрав
Неважно поддаётся дрессировке.
Они спешат сказать, что ты не прав,
Что всё не так и нет ещё сноровки,

Что третья строчка – сущий крокодил,
В десятой с ударением неладно.
И если им собой не угодил 
Хотя бы раз – немеют беспощадно.

Порой они манят издалека,
Давя вблизи суровым сводом правил…
«Рождается внезапная строка!» – 
Изрёк Бальмонт и, видно, не лукавил.

Прекрасно, что Бальмонту повезло
Со строками в столь каверзном вопросе.
Мне, для потехи или же назло,
Они являться не желают вовсе. 

Я целый день боролась со строфой,
Во сне искала рифму к слову «яппи»,
Но вдруг ко мне пожаловал домой
Бальмонт с зонтом коричневым и в шляпе.

Он в кресло сел, не дожидаясь слов,
Вздохнул, сказал: «Прекрасная погода…
Нет лучшей для создания стихов…».
А я сказала: «Но… какого года?»

Бальмонт в окно печально посмотрел
И сообщил: «Романы надоели.
Бальзак неплох, но Санд – уже предел».
А я сказала: «Правда! В самом деле!»

Он мне поведал: «Очень некрасив
Пейзаж в окне. Съезжайте из неволи!
В Испании покушайте олив,
В Италии промчитесь на гондоле.

Наймёте дачи, поглядите свет,
Запишете сказания и были…»
Я робко объяснила: «Денег нет.
Нам за февраль ещё не заплатили».

Тут он закрыл трагически глаза,
Промолвил: «С вами скучно отчего-то!»
И испарился резво, не сказав,
Как научиться сочинять с разлёта.

С утра пейзаж был вял и бледно стыл
Немногословным хмурым колоритом.
Неактуальным сделался распил
Громоздких строф: Бальмонт его затмил..
Что он хотел сказать своим визитом?



По мотивам Санджиева

Бабочка светится льдом луны.
Время – последний царь.

В бархате мглистой ночной волны
Молча плывёт фонарь.

Листья алмазную пьют росу,
Сумрак неразделим.

Небо рекою течёт внизу,
Жемчуг горит над ним.

Тенью подточены лики звёзд,
Вьющихся в высоте.

Каждая держит незримый пост:
Не подходи к черте.

Там изваяния кариатид,
Древних святилищ прах.

Кто-то оттуда глядит, глядит
С тайной немой в глазах.

Страшно шагнуть за кромку. Свет
Гаснет свечой в горсти…

Бабочка дремлет на ветке тонкой,
Хочет дождаться вечности.



Разговор с Мэри

Вы, Мэри, сейчас 
в неизвестности
тех берегов,
о которых мечтают 
русалки, младенцы 
и птицы.
Блестящая шляпка,
вязальные спицы
и томик 
английских поэтов.
Вы где-то.
Вы скоро вернётесь. 
Вишнёвая улица слишком уныла
без ваших внезапных поступков,
холодных манер 
и рояля, 
который вы утром
раскрасили в синий
на белых обоях. 
Тем утром, 
когда оживили 
чугунную рыбу
и та
уплыла 
в океан.
Мэри, дайте мне пропуск
в волшебную школу,
где учат полётам звезды,
обожанию звука и 
лёгкости ветра. 
Я, может быть, стану
не хуже, чем вы,
и смогу привносить 
оживление в чопорный
мир этих взрослых 
причуд.
Мне пошьют 
из азалий костюмы,
и дети, вертясь
возле груды рассыпанных бус,
будут спрашивать
хитро:
мисс Джулия, где ваш 
галантный
зелёный трельяж,
что всего час назад 
вы достали из сумочки?



Клятва, данная в приступе весёлой злости

«Смирись и возрадуйся», «благослови» – 
Шаблоны церковных схем.
Я больше не стану писать о любви.
И к чёрту её совсем! 

В чём чары коварной, и толк в ней какой?
Эффект сорока шутих,
А после – поэмы широкой рекой.
Слеза на слезище в них. 

Подмокли ковёр, чемодан и кровать – 
Достойный Пьеро аккорд.
О жизнь! Меланхолии стоки сливать
В увядший от горя «ворд»,

Ну нет! От любовной былой воркотни  
Кометой лети, стрижом. 
Когда она душит – завязки тяни
И рви, или режь ножом!

Не зная препятствий, преград, укорот,
На каждом моём шагу
Любовь изворотливо, красочно лжёт – 
Ну что же. И я солгу!

На мягкие речи о кротости вновь,
О духе (фарси, санскрит!),
Пишу я: «Проклятье, и к чёрту любовь!» –
И это весьма бодрит.


Послание будущего Ветра
(по следам Байрона и «Большой телеги» Макса Фрая)

Взрослеть так страшно. Сотни бед
Желают впиться в мягкий круп.
Но это, знаешь, полный бред:
Жизнь – не протёртый пряный суп,

А я не веган. Сотни раз
Сигналил мне зелёный свет,
И прозевать его сейчас
Я не могу. Мне триста лет.

Ни дня тебе не ссыплю в горсть,
Держи пошире свой карман!
Я уезжаю, ржавый гвоздь
Беспечно выдернув из раны

(В плеер вбит вальяжный джаз,
И взят огромный пёстрый зонт),
А насморк вылечит Эльзас.
А кашель вылечит Пьемонт.

Я был прозрачен, как вода, – 
Но кто-то любит пить вино,
А кто-то пиво. Города
Мелькают дивно и чудно,

Я сам от счастья будто пьян.
Я поделюсь им. Посмотри!
Мы – то, что греет нас в буран. 
Мы – кузнецы. Мы – звонари!

Словам до сердца не дойти:
Балласт обид, постылый фон… 
Я напишу тебе в пути
(А после выброшу смартфон):
«Прощай. И если навсегда, 
То навсегда прощай».


Питер внутри

Мыслям приткнуться 
некуда, дождь
хлещет иглами капель в
шипящее горло бокала.
«Контакт», 
многолико дробясь, 
рассыпаясь на кадры,
мантру лепит к экрану:
«Я уеду когда-нибудь в Питер –
и начну всё сначала».
О да, шепчешь ты, это будет.
Сегодня всё к черту, но завтра…
Ты тайно ликуешь.
Квартира, подобно Бермудам,
не выпьет тебя,
не сотрёт безразлично с радаров.
И в прорезях штор тебе чудится:
Питер, Питер, Питер!
Закованный, реками вымытый
колосс, что держит у ног
строгих каменных кошек,
проросший из белого праха 
забытого мелкого люда.
Ты дремлешь 
в надежде на чудо,
а мозг продуцирует сам по себе
крики галок, мансарды, ворота и двери,
озлобленный ветер и лёд,
накипающий вмиг на ресницах,
столицы смятенную северность,
Троицкий мост, башню Зингера, дом Военторга –
и сердце грохочет взахлёб от восторга,
рисуя, как ты, проходя мимо старого паба,
заходишь и слышишь:
 «Эй, где ты шатался, приятель?»  – 
острот громоздятся приливы,
и ты, как Бездомный, 
спишь дальше безмерно счастливый…
Но знаешь, в последнее время 
усталость как будто истаяла и 
унялась эта странная мелкая дрожь.
Я сказала экрану: ты лжёшь,
Дым туманной затеи бесплотен  и сиз.
Мне наскучил эскизный «ДубльГис».
Всё – во мне.
Всё, что есть, - это я,
Это что-то да значит.
Дражайший мой друг,
всё не так, как ты думал.
всё проще и лучше,
богаче и ярче!
Смотри!
Этот Питер вокруг меня,
неотделим от меня,
невозможен иначе,
мой друг,
просто Питер – 
внутри.

Коментарии

nemceva202@gmail.com | 29.02.16 12:16
Прекрасные стихи, особенно "Пушкин в эфире"
Страницы:  1 

Добавить коментарий

Вы не можете добавлять комментарии. Авторизируйтесь на сайте, пожалуйста.

 Рейтинг статьи: 
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10
 
 
 
Создание и разработка сайта - Elantum Studios. © 2006-2012 Ликбез. Все права защищены. Материалы публикуются с разрешения авторов. Правовая оговорка.